СЕВЕРНАЯ АФРИКА, СИЦИЛИЯ И ИТАЛИЯ

СЕВЕРНАЯ АФРИКА, СИЦИЛИЯ И ИТАЛИЯ

К громадному огорчению Эйзенхауэра, французы таки оказали сопротивление. Эйзенхауэр совсем не хотел тратить на французов те пули, которые предназначались для немцев. Поэтому он согласился, чтобы Кларк в Алжире вступил в переговоры с французским главнокомандующим адмиралом Жаном Дарланом. Хотя Дарлан был двурушником, известным своим сотрудничеством с Гитлером, он обещал, что французская армия сложит оружие, если Эйзенхауэр сделает его генерал-губернатором Французской Северной Африки. Эйзенхауэр, спешащий в Тунис навстречу немцам и желающий обезопасить тылы, согласился.

13 ноября Эйзенхауэр вылетел из Гибралтара в Алжир, чтобы заключить сделку с Дарланом. Маленький суетливый французский адмирал был счастлив подписать соглашение, обещая "скрупулезно" уважать его и обратить всю мощь французской колониальной армии и флота против немцев *1. Это было важное соглашение с далеко идущими последствиями.

Ирония судьбы такова, что, следуя осторожному курсу заключения соглашения с Дарланом и обеспечения безопасности своих тылов, Эйзенхауэр столкнулся с гораздо более серьезным политическим риском, который едва не стоил ему занимаемого поста.

После объявления сделки с Дарланом на Эйзенхауэра обрушился ураган критики. Свое первое наступление за войну союзники начали с заключения сделки с одним из ведущих фашистов Европы. Газетные и радиокомментаторы единодушно набросились на Эйзенхауэра, а некоторые и весьма свирепо. Столь свирепая реакция застала Эйзенхауэра врасплох; его привычное умение ладить со средствами массовой информации на сей раз подвело его. Он был уязвлен, и не столько самой критикой сделки, которую он в какой-то мере предвидел, а ее интенсивностью и, более того, обвинением в том, что простак генерал взялся за решение политических вопросов, которые ему оказались не по зубам. Он принялся защищать сделку с Дарланом и не хотел признать, что удивлен реакцией на нее.

Несмотря на обвинения критиков, фашистом Эйзенхауэр не был. Он писал своему сыну Джону: "Меня называют фашистом и чуть ли не гитлеровцем", а на самом деле "я совершенно убежден: в истории человечества не было другой такой войны, когда так явно силы агрессии и диктатуры воевали бы против сил, стоящих за права человека и индивидуальные свободы". Его единственный долг состоял в том, чтобы помочь "сокрушить последователей Гитлера" *2.

Эйзенхауэр считал себя идеалистом: "Я не могу понять, почему ополчились на меня все эти длинноволосые парни с горящими глазами. Я не реакционер, Боже праведный, я чертов идеалист" *3.

Он мог быть очень красноречивым в описании и защите демократии. Он говорил, что дело союзников вдохновляет, поскольку оно "во всех отношениях связано с правами и благосостоянием рядового человека". Он приказал своим командирам довести до сведения каждого солдата, что "та привилегированная жизнь, которую он вел... его право... заниматься любым делом по своему усмотрению, исповедовать любую религию, жить в любом месте, в котором он мог прокормить себя и свою семью, и быть уверенным в справедливом суде, если его вдруг обвинили в каком-либо преступлении, — все это сгинет", если немцы выиграют войну *4.

Но его демократическое чувство носило по преимуществу консервативный характер, характер защиты основных принципов англоамериканских свобод. Оно не было наступательным, не стремилось распространить шире демократию или ее идеи. Он прибыл в Северную Африку не для того, чтобы улучшить жизнь арабов или ослабить преследование евреев. Как он писал Мейми: "Арабы очень неустойчивы, неуравновешенны и полны предрассудков. Много странных вещей здесь делается просто для того, чтобы удержать их от бунта. Мы сидим на действующем вулкане!" *5

Серьезно опасаясь бунта, Эйзенхауэр не шел дальше того, чтобы мягко понуждать Дарлана осуществить небольшие изменения в антисемитском законодательстве. Дарлан просил подождать, ссылаясь на то, что если "решительно изменить участь евреев", то неминуема насильственная мусульманская реакция, которая выйдет из-под контроля французов *6.

Эйзенхауэр соглашался, что управлять туземцами "дело хитрое" и что его лучше оставить французам. В антиеврейских законах изменений не последовало. Эйзенхауэр усвоил на Филиппинах, как обращаться с местными жителями — работать с местной элитой, не задавать вопросов о местных условиях и не вмешиваться. Учитывая убеждения и опыт Эйзенхауэра, нетрудно понять, почему ему и в голову не могло прийти, чтобы не иметь дела с Дарланом. Он просто не видел другой альтернативы, а потому и был ошарашен жестокой критикой.

Смит, который все еще находился в Лондоне, первым дал ему знать об исключительно враждебной реакции Великобритании. Говорили, что Черчилля чуть удар не хватил, а британское Министерство иностранных дел заявило, что одиозный Дарлан не может рассматриваться в качестве постоянного главы Северной Африки. "У нас есть своя нравственная позиция, — заявили британцы. — Мы боремся за международную порядочность, а Дарлан оскорбляет ее" *7.

Рузвельт тоже проявлял признаки недовольства, он хотел дезавуировать сделку и, как следствие, может быть, убрать совершившего ее генерала. Военная кампания Эйзенхауэра к тому времени была отмечена колебаниями и упущенными возможностями. Операция "Торч" стратегически уже провалилась, а политическая активность Эйзенхауэра вызвала бурю критики. Он стал уязвим.

Понимая это, Эйзенхауэр начал действовать быстро и решительно. Утром 14 ноября он послал длинную телеграмму в Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ), в которой защищал свои действия. "Хорошо понимаю замешательство в Лондоне и Вашингтоне в связи с неожиданным поворотом в переговорах с североафриканскими французами", — начал он. Объясняя свою позицию, он писал, что "реальные настроения здесь даже отдаленно не согласуются с нашими предварительными расчетами".

Первое, с чем сталкиваешься в Северной Африке, — это то, что "имя маршала Петэна здесь уважают". Все французские офицеры пытаются создать впечатление, что они живут и действуют "в тени маршальской фигуры". Французы считают, что только один человек имеет право "принять маршальский жезл" и что "человек этот — Дарлан". Они последуют за Дарланом, "но ни за кем другим они идти не желают".

Эйзенхауэр понимал, что "дома могло возникнуть впечатление, будто мы здесь торговлей занимаемся", и поэтому настаивал, что без Дарлана ему пришлось бы оккупировать Северную Африку военными методами. Цена подобной акции во времени и ресурсах "была бы огромной" *8.

Послание это произвело сильное впечатление на Рузвельта, а также и на военного министра Генри Л. Стимсона, который прорвался в кабинет президента и настаивал, чтобы Рузвельт оказал полную поддержку Эйзенхауэру. Маршалл убеждал его в том же самом. Кроме того, он созвал пресс-конференцию, на которой устроил разнос американским репортерам. Он сказал, что, по оценкам, возможные потери американцев при десантировании в Северной Африке составили бы до восемнадцати тысяч человек; поскольку фактические потери составили тысячу восемьсот, сделка с Дарланом спасла шестнадцать тысяч двести американцев.

Газетные сообщения из Марокко и Алжира продолжали подчеркивать, что при Дарлане местные жители по-прежнему лишены всех политических прав, евреи по-прежнему преследуются, тюрьмы переполнены коммунистами, евреями, испанскими республиканцами и антифашистами, в то время как фашистские организации продолжают запугивать население, а чиновники "Виши" все еще сидят на своих местах.

Маршалл ничего не опровергал, но настаивал, что критика газетчиками сделки Эйзенхауэра с Дарланом "невероятно глупа". Она играет на руку англичанам, которые хотят заменить Эйзенхауэра британцем. Поэтому, заключал Маршалл, пресса, по существу, критикует американское лидерство, которое в случае успеха поднимет престиж США на недостижимую прежде высоту. Один из помощников Маршалла сказал: "Я никогда еще не видел его таким обеспокоенным". В результате этой пресс-конференции некоторые американские газеты отказались печатать критические материалы о положении в Северной Африке *9.

Для Эйзенхауэра же главный результат состоял в том, что для него кризис миновал. Он пережил бы его намного легче, если бы мог похвастаться хоть какими-то успехами на поле боя в результате этой сделки, но успехов не было. Частью это была вина Эйзенхауэра, частью — Дарлана. Уже на четвертый день операции "Торч" Эйзенхауэр продемонстрировал, что как полевой командир рисковать он не намерен. У него был плавучий резерв, часть 78-й британской дивизии; поскольку резерв был в море, он отличался поразительной мобильностью. Эйзенхауэр мог направить его в Бизерту, но 11 ноября он решил, что Бизерта — это слишком рискованно, и вместо этого высадил войска в Бужи, всего в сотне миль к востоку от Алжира. А тем временем немцы, рискуя гораздо больше, продолжали наращивать свои силы в Тунисе.

ОКНШ надеялся на большее от использования плавучего резерва. Начальники штабов предложили Эйзенхауэру расширить операции в Средиземноморье, вторгшись в Сардинию. Это, конечно, распыляло силы, но Сардинию защищали плохо оснащенные итальянские войска, боевой дух которых был очень низок, так что большого сопротивления от них ожидать не приходилось. Начальники штабов считали, что Эйзенхауэр может направить войска второго эшелона, задействованные в операции "Торч", из Алжира на Сардинию. Потенциальные завоевания при столь малых вложениях обещали быть значительными — контроль над Сардинией давал бы союзникам аэродромы для налетов на Тунис, Сицилию и Италию и служил бы угрозой для побережья южной Франции. И что важнее всего, это был бы прекрасный плацдарм для наступательных операций на всем итальянском полуострове.

Но для упорядоченного, направленного на нужды подчиненных ума Эйзенхауэра, ныне дополнительно отягченного ответственностью командования, подобное предложение звучало неприемлемо. У него не было ни карт, ни планов, ни разведданных, ни подготовительных мероприятий, и он ни в коей мере не был удовлетворен развитием ситуации в Северной Африке. "В настоящее время я решительно возражаю против любого ослабления сил, задействованных в операции «Торч»", — отвечал он начальникам штабов. Как и они, он желал бы воспользоваться любой благоприятной возможностью, но настаивал на планомерном продвижении вперед. "Ради Бога, — говорил он, — давайте делать все по очереди". Его первым требованием было создание стабильного тыла. "Я не пугаюсь собственной тени", — заявлял он критикам, но в тот же день говорил Смиту: "Не позволяйте там никому хвастливо считать, что дело уже сделано" *10

Оглядываясь назад, следует признать, что это было одно из самых больших упущений второй мировой войны. Если бы союзники неожиданно захватили Сардинию в ноябре 1942 года, вся военная кампания в Средиземноморье изменилась бы самым решительным образом. Но это требовало риска, к которому Эйзенхауэр не был готов.

Эйзенхауэр мог бы успешнее справиться со своей первой командной миссией, если бы отказался от последовательного систематического продвижения вперед, которое ему привили в Штабной школе, и усвоил принцип Пэттона, сформулированный им еще в 1926 году, когда он убеждал Эйзенхауэра не забывать, что "победа в следующей войне будет зависеть от исполнения, а не от планов" *11. Но Эйзенхауэр был двадцать лет штабным офицером и не мог избавиться от способа мышления, ставшего его второй натурой. Он сосредоточился на управленческих задачах и функциях и настаивал на последовательном, а не смелом и рискованном продвижении вперед, даже если к последнему склонялось его начальство.

В середине декабря, после того как Эйзенхауэр решил, что союзники еще недостаточно сильны для наступления, и распорядился об очередном переносе времени наступления на Тунис, ОКНШ напомнил ему, что "большие первоначальные потери при решительном штурме предпочтительнее потерь, которые свойственны затяжным окопным боям" *12. Это было равносильно обвинению в чрезмерной осторожности, которое Эйзенхауэр считал абсолютно незаслуженным. Вскоре после этого, когда генерал Ллойд Фридендалл, командовавший американскими войсками на левом фланге Британской первой армии, предложил наступать в направлении Сфакса и Габеса, Эйзенхауэр решительно возразил. Чтобы удостовериться в "полном понимании", он встретился с Фридендаллом лично и предложил ему сосредоточиться на сохранении своих позиций. "Только когда... весь регион гарантирован от атак противника", Фридендалл мог планировать наступательную операцию, да и то лишь убедившись, что ни одно из его передовых подразделений не может быть изолировано и окружено *13.

Эйзенхауэр писал в своем дневнике, что первый месяц боев доказал ему: "...богатый организационный опыт и трезвый логический ум являются необходимыми составляющими успеха, и "резвый", ищущий популярности авантюрист может попасть на первые полосы газет, но настоящего дела не совершит..." *14

И тогда, и потом Эйзенхауэр настаивал, что у него не было иного выхода, как ждать пополнений людьми и ресурсами, и, вполне возможно, он был прав. Но нельзя, однако, не пытаться представить, что на его месте сделал бы более решительный командующий — например, Пэт-тон или Роммель.

Батчер вспомнил, что "Эйзенхауэр был похож на тигра в клетке, рычал на каждого, требуя исполнения своих распоряжений" *15. Раздраженный своим начальством, он кусал подчиненных. Политические проблемы не оставляли его. Ему претило то, как его штабные офицеры сваливали на него свою ответственность. Он жаловался, что они, кажется, никогда не поймут простой истины: "...получая приказ, они избавляются от значительной части своей моральной ответственности". Мейми он признавался, что никогда еще не работал так много и никогда еще так сильно не уставал: "Лондон кажется пикником по сравнению с этим", и добавлял: "Я надеюсь вернуться домой еще не старым калекой, но иногда мне думается, что за неделю здесь проживаешь десять лет, поэтому я не уверен, что вернусь молодым, веселым и резвым, как жеребенок!" Одно из писем того периода он начал так: "Надеюсь, оно не будет столь же раздраженным и противным, как мое сегодняшнее настроение" *16.

На публике же Эйзенхауэр демонстрировал прекрасную способность скрывать свою усталость, жалость к себе и пессимизм. Он проводил еженедельные пресс-конференции и в оценке ситуации был неизменно оптимистичен. Как он объяснял Мейми, "когда возрастает напряжение, люди склонны выявлять свои слабости. Командующий должен скрывать их, и пуще всего скрывать сомнения, страх и неверие" *17. Насколько хорошо ему это удавалось, свидетельствует один из сотрудников его штаба, который писал в то время: "[Эйзенхауэр] — воплощение энергии, юмора, потрясающей памяти на подробности и всесокрушающей веры в будущее" *18.

22 декабря Эйзенхауэр отправился на фронт, где он хотел проверить все сам и, как он надеялся, отдать приказ о начале наступления. В сочельник он поехал на позиции. Продолжительный дождь превратил всю местность в болото. По бездорожью никакой вид транспорта пройти не мог, да и по дорогам ездить было почти невозможно. Эйзенхауэр решил отложить наступление, подождать хорошей погоды и новых подкреплений. Он сообщил ОКНШ, что "временный отказ от нашего плана полномасштабной операции является для меня самым сильным разочарованием в жизни", и назвал его "горьким решением" *19. Бросок к Тунису не состоялся. Впереди маячила долгая кампания.

Первый опыт командования войсками выявил как сильные, так и слабые стороны Эйзенхауэра. Самая большая его удача заключалась в организации совместной деятельности союзников, особенно в Штабе объединенных сил (ШОС). Нельзя не оценивать его способности общаться с людьми и следить за тем, чтобы британские и американские офицеры успешно работали вместе. Но в момент решительного наступления он не продемонстрировал того безрассудного порыва, который позволил бы ему овладеть тактической инициативой, и той личностной силы, которая вызвала бы прилив дополнительной энергии в других и позволила бы союзникам овладеть Тунисом и Сардинией. Он не принудил себя или своих подчиненных к наивысшему усилию; руководимые им операции не отличались решительностью и энергией.

Между 14 и 24 января Черчилль, Рузвельт и их штабы встретились в Касабланке для согласования стратегии на 1943 год, принятия соответствующих решений и обсуждения мировой политики. Эйзенхауэр приехал в Касабланку на один день, 15 января, чтобы доложить обстановку на своем театре военных действий. Первоначально он произвел плохое впечатление на Рузвельта, который заметил своему советнику Гарри Гопкинсу: "Айк какой-то дерганый". Гопкинс пояснил, что это следствие ужасного перелета (над Атласскими горами Б-17 Эйзенхауэра потерял два мотора, и пассажирам едва не пришлось прыгать с парашютов), гриппа и огорчения в связи с отменой наступления на Тунис *20. Он мог бы еще добавить озабоченность Эйзенхауэра своим будущим.

Эйзенхауэр зря волновался. Его доклад сочли удовлетворительным и исчерпывающим; Черчилль и Рузвельт согласились сохранить его на занимаемом посту. ОКНШ затем назначил генерала Гарольда Александера заместителем Эйзенхауэра по наземным операциям, адмирала Каннингхэма — по военно-морским силам, а маршала авиации Артура Теддера — по военно-воздушным силам.

Подобное решение проблемы устроило Маршалла, поскольку Эйзенхауэр оставался командующим; устроило оно и Брука, который готовил его, потому что оставляло контроль над текущим управлением в руках британских заместителей Эйзенхауэра. Бруку понравилось, как Эйзенхауэр организовал работу союзников в ШОС, но руководство военной кампанией удовлетворения принести не могло. "У него нет ни тактического, ни стратегического опыта, требуемого для таких задач", — говорил он об Эйзенхауэре.

Столь же откровенно Брук указал основной мотив поднятия Эйзенхауэра на уровень верховного командования объединенными силами: "Мы подняли Эйзенхауэра в стратосферу и разреженную атмосферу верховного командующего, где он сможет посвятить себя политическим и межсоюзническим проблемам, и в то же время мы поместили под ним... ваших собственных командующих, они займутся военной ситуацией и восстановят необходимый напор и координацию, которых так не хватало в последнее время" *21.

Все три заместителя были выше Эйзенхауэра по званию, его постоянное звание все еще было полковник-лейтенант; три звезды генерал-лейтенанта он носил на временной основе, хотя все его заместители имели по четыре звезды. Но Эйзенхауэр званиям и титулам никогда особого значения не придавал. Он намеревался работать со своими заместителями, не подчиняя их своей воле, но убеждая и сотрудничая, он собирался наладить с ними хорошие личные отношения, которые способствовали бы выявлению их талантов.

Он уже знал и любил Каннингхэма и прекрасно ладил с ним. В Касабланке у него была долгая беседа с Александером, который произвел на него хорошее впечатление. Эйзенхауэра, как и других, очаровало то, что Черчилль называл "легкой улыбчивой грацией и заразительной уверенностью" Александера.

С Теддером он тоже быстро сдружился. Когда их представили друг другу, Эйзенхауэр широко ухмыльнулся и протянул руку. "Еще один янки", — подумал про себя Теддер. Однако, когда Эйзенхауэр заговорил, Теддер решил, что "он говорит дело" *22. Мягкий и красивый Теддер без колебаний обнаруживал свои взгляды и сильные предубеждения. Во рту он обычно держал трубку, и количество выпускаемого дыма служило хорошим показателем испытываемых чувств. Подобно Эйзенхауэру, он предпочитал личные контакты и ненавидел совещания. Он останется с Эйзенхауэром до конца войны и станет самым влиятельным британцем среди близко знавших Эйзенхауэра.

Надежды Брука на то, что трое заместителей уберут Эйзенхауэра с дороги, очень скоро рухнули, прежде всего стараниями самого Эйзенхауэра, который отверг все попытки установить британскую систему командования с помощью комитета по средиземноморским операциям. Когда 20 января ОКНШ издал директиву, в которой говорилось, что реальный контроль над операциями будет в руках заместителей, Эйзенхауэр — который говорил, что "его жгло изнутри", — продиктовал "резкое послание, отрицающее подобное вмешательство" в его командование и настаивающее на единоначалии *23. Смит умолял его смягчить послание, но Эйзенхауэр позволил Смиту лишь слегка причесать его, совершенно не меняя смысла. Пока он командующий, он сохранит свои прерогативы. "Совершенно очевидно, что ответственность... лежит всецело на мне", — писал он Маршаллу *24.

Маршалл намеревался сохранить единоначалие не менее решительно. Чтобы помочь Эйзенхауэру, он сообщил ему неофициально, что рекомендовал его к присвоению звания полного генерала. Звание присвоили 10 февраля. Четырехзвездный генерал было самым высоким званием в армии США в то время (причем достаточно недавним; даже Грант носил только три звезды) и предназначалось для начальника Генерального штаба. В 1943 году полными генералами были только Маршалл и Макартур.

Всего за два года до этого Эйзенхауэр был временным полковником и говорил Джону, что в этом звании и выйдет на пенсию. С сослуживцами он преуменьшал значение нового звания, с женой был скромен. "Одиночество — неизменный удел человека на таком месте". Подчиненные могли советовать, требовать, молить, но только он мог решать. Более того, на его уровне "ставки всегда были высоки, а неудачи выражались в человеческих жизнях, больших или малых национальных бедствиях". Короче говоря, он написал Мейми, что новое звание "я принял со смирением, но не чувствую, что главное уже совершил. Я только в начале пути". Он обещал "всегда исполнять свой долг как можно лучше" *25.

В Тунисе американские войска занимали южный фланг. Они почти не участвовали в боевых действиях и постепенно проникались самодовольством, неуважением к дисциплине, что уменьшало их шансы противостоять Африканскому корпусу Эрвина Роммеля, который продвигался к новому фронту после долгого отступления из Египта. Эйзенхауэр старался подтянуть дисциплину и повысить боеготовность своих войск, но без особого успеха. Частью это была его вина, частью — Фридендалла.

2-й корпус (состоящий из 1-й и 34-й пехотных и 1-й бронетанковой дивизии) был сильно растянут по фронту. Кроме того, 1-я бронетанковая дивизия была разделена на две части — боевые соединения А и Б (БСА и БСБ). Но хуже всего было то, что Фридендалл уделял преувеличенное внимание своему командному пункту, который он расположил в нескольких милях от линии фронта, в каньоне, где две сотни военных инженеров устроили подземные убежища. "Большинство американских офицеров, увидев впервые этот командный пункт, — писал позднее один из обозревателей, — чувствовали себя неловко и комментировали увиденное язвительно".

Метод Эйзенхауэра состоял в убеждении и намеках, а не в непосредственных действиях. Хотя его волновало то, что Фридендалл зарылся в туннелях, он ограничился тем, что сказал ему: "Меня беспокоит, что некоторые генералы не отходят от своих командных пунктов" — и попросил его "понаблюдать, чтобы эта привычка не развилась среди его подчиненных". Эйзенхауэр напомнил Фриден-даллу преимущества, которые проистекают от личного ознакомления с местностью, и о том, что "генералов в армии можно восполнять, как и любой другой ресурс" *26. Фридендалл проигнорировал все намеки и не оставил своего командного пункта.

11 февраля начальник разведки ШОС, так называемый Джи-2, доложил, что командующий немецкими войсками в Тунисе генерал фон Арним получает подкрепления от Африканского корпуса Роммеля и вскоре начнет мощное наступление на Фондук, самую северную позицию на участке фронта, занимаемом 2-м корпусом. Сведения были получены радиоперехватом.

Эйзенхауэр решил лично отправиться на фронт, чтобы подготовиться к наступлению Арнима. Днем 13 февраля он прибыл в штаб Фридендалла, где провел совещание, а затем всю ночь ездил по передовым позициям. Увиденное его обеспокоило. Американские войска оставались беспечными. Эйзенхауэр отправился в штаб БСА, откуда совершил пешую вылазку в залитую лунным светом пустыню. На востоке среди черного нагромождения гор виднелось ущелье Фаид. С той стороны ущелья собирались силы Африканского корпуса Роммеля, а в самом ущелье все было спокойно.

В полчетвертого утра Эйзенхауэр поехал в штаб Фридендалла, куда и прибыл два часа спустя, там он узнал, что через полчаса после его посещения ущелья Фаид немцы начали наступление на позиции БСА. Все еще считая, что основной удар немцев будет на севере, Эйзенхауэр расценил эту атаку как отвлекающий маневр и решил отправиться в свой передовой штабной пункт в Константину, откуда он мог бы следить за развитием событий на всем фронте.

Прибыв в Константину днем 14 февраля, он узнал, что удар через ущелье Фаид является главным. Танки Роммеля уничтожили американский танковый батальон, обошли артиллерийский батальон и окружили остальные американские войска. Эйзенхауэр в течение дня пытался послать подкрепления в район Фаида, но большие расстояния и плохая дорожная сеть не позволяли оказать помощь окруженному БСА. Роммель продолжал наступление 15 февраля, уничтожив девяносто восемь американских танков, пятьдесят семь бронированных машин и двадцать девять артиллерийских орудий. БСА практически перестало существовать.

16 февраля Африканский корпус продвинулся до следующей гряды гор и подошел к ущелью Кассерин. За ущельем лежало равнинное пространство и там — основная база снабжения союзников Ле-Кеф. Положение становилось нетерпимым. Эйзенхауэр мог попытаться поправить его, сместив Фридендалла или же всех своих заместителей. Вторая возможность едва ли была разумной, да и Фридендалла Эйзенхауэр не хотел менять во время боевых действий. Он сместил Джи-2, поскольку тот "был слишком привержен одному типу информации" — радиоперехвату *27. (Информация была точной, но Роммель просто не подчинился приказу и начал наступление на свой страх и риск.) Но отказался отстранить Фридендалла, как того требовала ситуация.

Эйзенхауэр бросил в сражение новые части. Он послал 9-й артиллерийский дивизион в семьсот тридцатипятимильный путь на фронт, лишил 2-ю бронетанковую и 3-ю пехотную дивизии снаряжения, которое отослал Фридендаллу, и обобрал другие части в Алжире и Марокко, чтобы раздобыть для фронта грузовики, танки, артиллерию и боеприпасы.

Несмотря на чувствительные потери, Эйзенхауэр не впал в уныние. Он понял, что все его увещевания о необходимости избавиться от самоуверенности и укрепить боевую дисциплину в американских войсках пошли прахом, но он также понимал, что шок от столкновения с атакующими частями вермахта выполнил за него требуемое.

"Наши солдаты очень быстро учатся, — сообщал он Маршаллу в разгар битвы, — и, хотя я до сих пор верю, что многие из тех уроков, которые нас заставляют выучить ценой человеческих жизней, могли быть выучены дома, я уверяю вас, что войска, вышедшие из этой кампании, будут обладать боевой выучкой и тактической грамотностью" *28. Самой лучшей новостью явилось то, что американские солдаты, прежде не склонные атаковать под огнем противника, быстро приходили в себя после первоначального шока от Роммелевых атак. Им перестало нравиться, что их гоняют с места на место, и они начали вгрызаться в землю и сражаться.

Тем не менее 21 февраля Роммель прорвался сквозь ущелье Кассерин. Эйзенхауэр смотрел на это не как на угрозу, а скорее как на возможность, поскольку к тому времени он добился подавляющего перевеса над немцами в силе огня, особенно артиллерийского. Роммель имел единственную очень протяженную линию снабжения, проходившую через узкую горловину, что делало ее очень уязвимой.

"У нас достаточно сил, чтобы остановить его", — уверял Эйзенхауэр Маршалла, но в уме он имел в виду большее *29. Он требовал от Фридендалла немедленной контратаки во фланги Роммеля, захвата ущелья, окружения Африканского корпуса и уничтожения его. Но Фридендалл не разделял убеждения Эйзенхауэра, что Роммель дошел до предела своих возможностей; он ожидал от него еще одной атаки и настаивал на обороне, чтобы достойно встретить его. Ром-мель, соглашаясь с неизбежным, той же ночью начал отводить свои войска. Отступление его прошло без потерь, возможность контратаки была потеряна.

Тактически Роммель одержал победу. Малой кровью он сумел вывести из строя пять тысяч американцев, уничтожил сотни танков и другого вооружения. Но стратегических выгод он не добился, чем и оказал Эйзенхауэру услугу. Перед Кассерином Эйзенхауэр неустанно повторял, что война — вещь суровая и что крайне важно убедить в этом войска.

Но более всего в американских неудачах виноват был сам Эйзенхауэр, и именно потому, что не был достаточно суров. Он не отстранил Фридендалла от командования, несмотря на самые серьезные и обоснованные сомнения в нем. Он сохранил весьма запутанную систему командования. Он принимал разведданные, основанные на недостаточной информации. И в критический момент, когда Роммель оказался в уязвимом положении, он не сумел вдохновить своих командиров на контратаку, что позволило Роммелю унести ноги.

Кассерин стал, по существу, первой битвой Эйзенхауэра; оценивая ее в целом, приходится признать, что провел он ее отвратительно. Только американская огневая мощь и недостаток ресурсов у немцев спасли его от унизительного поражения.

Но Эйзенхауэр и американские войска извлекли уроки из этого опыта. Мои люди, докладывал он Маршаллу, "впадают в бешенство и готовы биться". То же самое он мог сказать и о себе. "Все наши люди, — добавлял он, — от самого верха до низа усвоили, что это не детская игра, и готовы приняться за... дело". Он пообещал Маршаллу, что отныне ни одно подразделение под его командованием "не прекратит учебы", включая и те, что находятся на передовой *30. И он выгнал Фридендалла, заменив его Пэттоном.

Прибывшему Пэттону Эйзенхауэр дал совет, который ему лучше было бы обратить к себе: "Вы не должны лишней секунды оставлять на ответственном посту человека, в способностях которого выполнить порученное вы сомневаетесь... Часто для этого требуется больше мужества, чем для чего-либо другого, но я ожидаю, что вы в нужный момент проявите хладнокровие" *31.

Своему старому другу Джироу, который готовил к боям пехотную дивизию в Шотландии, он написал об этом подробнее: "Не выполнившие долг офицеры должны безжалостно выпалываться. Соображения о дружбе, доброте, семье, хороших личных качествах никак не должны влиять на решение... Следует быть суровым". Он писал, что необходимо избавляться от "ленивых, праздных, равнодушных и самодовольных" *32. Насколько эти принципы усвоил сам Эйзенхауэр, станет ясно в будущем.

Пэттон подтянул дисциплину, его стремительные наезды в открытой машине с включенным звуковым сигналом и ревущими спереди и сзади машинами сопровождения производили впечатление на каждого в корпусе. Его цветистая речь и плохо скрываемое презрение к англичанам порождали гордость всем американским. Когда британские офицеры делали намеки на боевые свойства американцев, Пэт-тон громогласно заявлял: "Мы еще посмотрим", а потом спрашивал, где, черт возьми, были британцы во время кризиса в Кассерине. Но Александер приказывал Пэттону избегать боев и держаться подальше от беды.

Не имея возможности атаковать, вынужденный стоять в стороне, пока Монтгомери наносил решающий удар по Африканскому корпусу, Пэттон испытывал муки адовы. Он попросил Эйзенхауэра отпустить его обратно в Марокко, где он мог бы продолжать подготовку к вторжению в Сицилию. Эйзенхауэр пошел ему навстречу и заменил недавно прибывшим генералом Омаром Брэдли, своим старым товарищем по Уэст-Пойнту. Затем Эйзенхауэр сказал Александеру, что американцы должны иметь свой собственный сектор в финальной фазе тунисской кампании. Александер ответил, что американцы подвели в Кассерине, поэтому их место в тылу.

Эйзенхауэр говорил сдержанно, но весьма твердо. Он сказал Александеру, что Соединенные Штаты отдали британцам много своего лучшего снаряжения. Если американский народ почувствует, что их войска не будут играть значительной роли на европейском театре военных действий, то Эйзенхауэр будет настаивать преимущественно на азиатской стратегии. Но самое главное, продолжал Эйзенхауэр, это понять, что в окончательном разгроме нацистов американцы будут играть основную роль — и людьми, и ресурсами. И поэтому чрезвычайно важно, чтобы американские солдаты обрели уверенность в сражениях с немцами, а это невозможно сделать, сидя в тылу. Александер попытался отстоять свою точку зрения, но Эйзенхауэр не уступал, и Александер в конце концов согласился поставить 2-й корпус на линию фронта в районе Северного побережья.

Убедив несговорчивого Александера, Эйзенхауэр переключил внимание на Брэдли. Он сказал Брэдли, что, по его мнению, сектор, выделенный 2-му корпусу, мало приспособлен для наступательных действий, но настаивал, чтобы Брэдли преодолел трудности и доказал, что армия США "может действовать так, чтобы во всяком случае использовать полностью те ресурсы, которыми мы располагаем". Он наставлял Брэдли планировать каждую операцию "тщательно и скрупулезно, атаки поддерживать максимальной огневой мощью, не ослаблять давления на противника и убеждать всех, что мы делаем свою работу честно...". Закончил он пожеланием Брэдли не расслабляться.

Эйзенхауэр добавил, что ему доложили о пехотном батальоне, который потерял десять человек убитыми и запросил разрешения отойти в тыл на переформирование. С такими вещами более мириться нельзя. "Мы достигли той стадии, когда должны добиваться поставленных целей, а командирами управлять так, чтобы они обеспечивали необходимые результаты" *33.

Последнюю неделю апреля Эйзенхауэр провел в поездках по передовым позициям, увиденное его удовлетворило. Брэдли "делал большое дело", заключил он, ему было приятно услышать, как британский ветеран говорил, что 1-я американская пехотная дивизия — "одно из лучших тактических соединений, которое ему приходилось видеть" *34.

К первой неделе мая плацдарм Арнима сузился до районов, непосредственно прилегающих к городам Бизерта и Тунис. 7 мая британские войска вошли в город Тунис; в тот же день Брэдли послал Эйзенхауэру сообщение из двух слов: "Задание выполнено". 2-й корпус овладел Бизертой. Осталось только очистить Тунис от рассеянных по стране остатков войск Оси.

Последнюю неделю кампании Эйзенхауэр провел на фронте, и это произвело на него сильное впечатление. В феврале он писал Мейми, что, как только его подмывает пожалеть себя, он думает о "парнях, живущих в холодных горах Туниса в грязи, под пронизывающим дождем", и все тут же проходит *35.

В мае до него дошли сведения о газетной публикации про его мать; в статье говорилось о пацифизме Айды и о ее ироничном отношении к генеральскому званию сына. Айк написал своему брату Артуру, что "счастье их матери, которое она находит в религии, значит для него больше любых газетных выдумок", а о пацифистах высказался так: "Сомневаюсь, что кто-либо из этих людей, с их академической или догматической ненавистью к войне, презирают ее так, как я".

Он писал, что пацифисты, "возможно, не видели гниющих на земле трупов и не вдыхали вони разлагающейся человеческой плоти. Они не посещали полевых госпиталей, переполненных смертельно раненными". От пацифистов, писал Айк, его отличает то, что нацистов он ненавидит сильнее войны. И кое-что еще. "Моя ненависть к войне никогда не станет сильнее убеждения, что... выполнение приказов правительства в случае угрозы возникновения войны является долгом каждого из нас". Или как он сформулировал в письме своему сыну: "Единственный непростительный грех на войне — это невыполнение долга" *36.

13 мая капитулировали последние части Оси в Тунисе. Войска Эйзенхауэра взяли в плен 275 000 вражеских военных, более половины из них — немцы. Это больше, чем пленили русские под Сталинградом за три с половиной месяца до этого. Поздравления сыпались на Эйзенхауэра со всех сторон. Он сказал Маршаллу, что хотел бы на какое-то время расслабиться и отдаться чувству удовлетворения достигнутым, но не мог. "Я всегда предчувствую и уже в уме сбрасываю со счетов достижения и поэтому умственно устремляюсь вперед к новой кампании. По этой причине все крики о тунисской кампании оставляют меня совершенно равнодушным" *37.

Эйзенхауэр знал, что североафриканская кампания продолжалась слишком долго — шесть месяцев — и стоила слишком дорого — его войска потеряли 10 820 убитыми, 39 575 ранеными и 21 415 пропавшими без вести или плененными, всего — 71 810 человек. Но она закончилась, и его люди победили. Его собственный вклад состоял не столько в том, что он вел англо-американские войска к победе, сколько в обеспечении того, чтобы они победили как союзники. Благодаря Эйзенхауэру союз пережил первое испытание и стал сильнее, чем когда-либо.

После парада победы в Тунисе Эйзенхауэр летел вместе с британским политическим советником Гарольдом Макмилланом в Алжир. За Бизертой они увидели со своей "Летающей крепости" конвой союзников, направляющихся без помех в Египет. Макмиллан дотронулся до рукава Эйзенхауэра.

— Вот, генерал, плоды вашей победы, — сказал он. Эйзенхауэр повернулся к Макмиллану, пряча за улыбкой навернувшиеся слезы.

— Нашей, вы хотели сказать, нашей *38.

С завершением тунисской кампании Эйзенхауэр все чаще обращал свой взор на Сицилию и даже дальше. Он говорил Маршаллу, что после взятия Сицилии он хочет вторгнуться на Сардинию и Корсику, а затем использовать их как плацдарм для вторжения в западную Италию. Он понимал, что столь расширительное толкование средиземноморского наступления противоречит взглядам Маршалла. "Я никогда не отказывался от убеждения, что идея операции "Раундап" верна" *39, — заверял Эйзенхауэр Маршалла, но вместе с тем — и здесь он в точности повторял Черчилля периода июля 1942 года — разве не жаль, что ничего нельзя сделать летом 1943 года? Особенно если сделать это можно с малыми затратами. Средиземноморье уже является крупным театром военных действий, указывал Эйзенхауэр, и войска здесь придется сохранить в любом случае, так что почему бы ценой относительно небольших дополнительных затрат союзникам не продолжить давление на Германию и не удовлетворить общественное мнение тем, что хотя бы что-то делается.

По мнению Маршалла, именно в этом-то и состояла проблема — в том, чтобы делать что-то ради самого делания. Стратегическая цель отсутствовала. Выключение Италии из войны не столько облегчало бы задачу, сколько усложняло бы ее, поскольку союзникам потребовался бы большой флот для оказания помощи гражданскому населению. Маршалл говорил Эйзенхауэру: "Рано или поздно решающий удар должен быть нанесен по континенту из Англии", и этот удар будет нанесен раньше, если после Сицилии новых наступательных операций в Средиземноморье не будет *40.

В мае в Вашингтоне для обсуждения этой проблемы собрался ОКНШ. Участники спорили две недели. Начальники штабов в конце концов согласились начать высадку в Европе через Ла-Манш в 1944 году, но решения о том, что делать в Средиземноморье после Сицилии, не приняли. Это решение они оставили за Эйзенхауэром, призывая его "планировать такие операции в развитие "Хаски" (кодовое название для операции вторжения на Сицилию), имея в виду вывести Италию из войны и сковать в регионе максимальное количество немецких войск". Эйзенхауэр был волен сам решать, каким образом достичь этих целей. Он мог использовать все силы, уже находящиеся в регионе, кроме нескольких дивизий, которые необходимо было передислоцировать в Объединенное Королевство к 1 ноября 1943 года *41.

Такое решение никого не удовлетворило. Поскольку все теперь определял Эйзенхауэр, Черчилль вылетел в Алжир, чтобы убедить генерала наступать в Италии. Его сопровождали Брук и другие штабные офицеры, а также Маршалл — Черчилль настоял на его приезде, завершая спектакль "начальство прибыло обхаживать подчиненного".

Они пробыли неделю, Черчилль говорил не переставая. Он не хотел вторжения в Сардинию, ему нужна была Италия; Сардиния — это "всего лишь удобство", говорил он, а Италия будет "славной кампанией". Слава придет со взятием Рима, которое "будет великим достижением" и прекрасным завершением одиссеи 8-й армии.

"Премьер-министр вчера вечером рассказывал свою историю три раза тремя различными способами", — жаловался Эйзенхауэр 30 мая. В тот вечер Черчилль позвонил после ужина и попросил разрешения прийти. Было почти одиннадцать часов вечера, и Эйзенхауэр хотел спать. Он сказал, что устал от повторения одного и того же. Черчилль настаивал, Эйзенхауэр уступил. Черчилль приехал пятнадцать минут спустя и проговорил два часа подряд. Батчеру в конце концов удалось, по существу, выставить его. Увидев "очень сонного Эйзенхауэра" на следующий день, Брук признался: "Меня забавляло его огорчение, поскольку сам я страдал от подобного обращения [со стороны Черчилля] неоднократно" *42.

Маршалл не хотел ни Сардинии, ни Италии. Он настаивал, чтобы Эйзенхауэр уходил из Средиземноморья сразу после взятия Сицилии. Он не доверял англичанам и сомневался в их решимости форсировать Ла-Манш. В этом он был прав. Однажды Брук пришел неофициально к Эйзенхауэру и доверительно сообщил, что союзникам следует ограничиться блокадой Германии с моря и воздуха, а наземные бои оставить русским. Он сказал, что в северо-западной Европе союзники вынуждены будут сражаться "в крайне невыгодном положении и понесут громадные и бесполезные потери". Поэтому они должны ограничиться боями в Италии *43.

Эйзенхауэр всех выслушивал и оставался при своем мнении. Многое зависело от того, насколько серьезно немцы будут биться за Сицилию и перебросят они или нет дополнительные дивизии в Италию. Эйзенхауэру предстояло решать, что делать после Сицилии, реагируя на действия врага.

Кроме всех своих официальных забот, о которых речь шла выше, Айк беспокоился и о Мейми. К маю 1943 года чета жила в разлуке уже почти целый год. Айка занимала его нескончаемая работа, к тому же его окружали старые и новые друзья. А Мейми, если не считать Руфи Батчер, жила в одиночестве, а от Руфи особой помощи не было — она сильно пила, брак ее почти расстроился (после войны Батчеры развелись). Айк, как всегда пышущий здоровьем, кроме насморка и редкого расстройства желудка, ничем не страдал; хрупкая Мейми болела и была прикована к постели большую часть времени. Аппетита у нее не было, ее вес снизился до ста двенадцати фунтов. По ее собственным словам, "ночами она читала мистические романы и... ждала" *44. Ей приходилось появляться на публике, что ее очень раздражало, зато она получала очень большую почту, что помогало ей коротать время, поскольку она собственноручно отвечала на каждое письмо.

Письма мужу доставляли удовольствие и ей, и ему (получив почту, он прежде всего выискивал в пачке письмо от жены), но какой бы веселой и болтливой она ни пыталась быть в своих посланиях, он все читал между строк. "В твоих письмах я часто нахожу намеки на твое одиночество, — писал Айк в июне, — растерянность и заботы... когда тебе одиноко, постарайся вспомнить, что любому другому месту в этом мире я бы предпочел место рядом с тобой". Его также беспокоили сообщения из Вашингтона о том, что люди "теперь готовы чуть ли не платить тебе за интервью".

Самая большая проблема Мейми — если, конечно, не считать необходимости жить без мужа — заключалась в осознании того факта, что за привилегию быть женой всемирно известного человека приходится платить тем, что муж более уже не является ее "личной собственностью". Айк ободрял ее: "Несмотря на всю публичность моей жизни, — писал он, — ты совершенно не права, говоря, что я более не принадлежу тебе и Джонни... Насколько это касается меня как личности — я треть нашей семьи (ты, Джон и я). Так что не забивай голову такими вопросами. Слава Богу, пока никто не выдвигает меня на политический пост" *45.

Он пускается в мечтания об их встрече. "Прошлой ночью мне снилось, что ты приехала сюда, — писал он в июле. — Мы с удовольствием все переставляли по твоему желанию — особенно в моем доме, в главной штаб-квартире. Затем ты выяснила, что я уезжаю в долгую поездку, ну и разгневалась же ты!" *46

Что действительно гневило Мейми, так это Кей. Мейми казалось, что Кей не оставляет ее мужа ни на минуту. На фотографиях она часто стояла рядом с генералом или за ним. И действительно, Айк едва ли мог отрицать, что ему нравилась Кей, ему нравились ее теплота, обаяние, миловидность, кокетство, хотя между ними и была разница в двадцать лет. Вращаясь среди властных генералов, адмиралов, премьер-министров и французских политиков, он нуждался в нежном прикосновении, легком смехе, отдыхе от постоянного напряжения войны и смерти, и Кей прекрасно справлялась с этим.

Она снова была его водителем и секретарем в ШОС. Она часто ужинала с Айком и его друзьями и время от времени была его партнером в бридже. Соперниками их выступали бригадный генерал Эверетт Хьюз и Гарри Батчер.

Хьюз вел многословный дневник, изобиловавший интимными подробностями; он записал в нем, что его собственный водитель беспокоится о "Кей и Айке. Она предвидит скандал. ...Я говорю ей... Кей поможет Айку выиграть войну". Однажды после вечеринки он сидел с Айком и "обсуждал Кей. Я не знаю, искренен Айк или нет. Говорит, что ему нравится держать ее за руку, провожать до дома, но что он с ней не спит" *47.То, что Айку с очевидностью нравилась ее компания и что она была рядом с ним большую часть времени, порождало сплетни о генерале и его водителе и в Алжире, и в Вашингтоне. Мейми просто заболевала, когда читала о них или отвечала на соответствующие вопросы.