Распутье

Распутье

Лиллехаммер.

Высокая статная красавица приняла решение. Путешествие на поезде в Лиллехаммер в корне отличалось от прочих ее путешествий. Какие из пейзажей, проносившихся за окном, привлекали ее внимание? На этот раз она двигалась в глубь страны, к ее историческим истокам, — такое же направление должно было принять и ее творчество. Позади остался Эйдсволл, колыбель норвежской конституции, а поезд шел все дальше, навстречу старинному, традиционному норвежскому миру. Уезжая, Унсет порывала со своим недавним прошлым. Разрыв, пожалуй, самый решительный до сих пор. Целый этап жизни остался позади. Целью этой поездки на самом деле была попытка найти точку опоры, в себе и в своем творчестве.

Едва ли Унсет удавалось сосредоточиться на прекрасных видах, мелькавших за окном, слишком отвлекала реальность в ее купе. А реальность эту для нее составляли бойкий шестилетний мальчик и до странности спокойная трехлетняя девочка. И еще один малыш, шевелящийся под сердцем. Пол был заставлен багажом. Поезд прибывал в Лиллехаммер около пяти вечера, стало быть, поездка заняла весь день. О чем она думала? О том, что распрощалась со Сварстадом как раз накануне его пятидесятилетия? Или о троих оставленных детях?

Близкие знали, что Сигрид покинула мужа. Недавно она призналась Нини Ролл Анкер: «Все катится к чертям»[308]. Она хотела вырваться из дома, который называла «тюрьмой за колючей проволокой», от Сварстада, который «ничего не понимал»[309]. Однако по официальной версии, Сигрид Унсет с двумя детьми просто решила отдохнуть летом в Лиллехаммере. Она заказала номер в отеле «Брейсет».

Почувствовала ли она себя как дома, когда наконец перевела дух в своем номере? Она и раньше бывала в Лиллехаммере — в гостях у зажиточной семьи Флагстадов на улице Стургатен, кроме того, с Лиллехаммера обычно начинались ее вылазки в горы.

Здесь жили художники Альф Лундебю и Ларе Юре, ее друзья по римским временам. Картины, которыми были увешаны стены отеля, создавали уютную домашнюю атмосферу. Первое время Сигрид просто наслаждалась тем, что можно спускаться к уже накрытому столу, и с удовольствием ходила в гости к друзьям в их просторные дома.

Возможно, постепенно сомнения уступали место уверенности: она ни за что больше не вернется в Кристианию к Сварстаду. Во всяком случае, не в ее положении — на седьмом месяце беременности. Вскоре она принялась прочесывать объявления на предмет сдающихся в Лиллехаммере домов. Возможно, она не раз вспоминала слова мужа: «За городом все выглядит унылым и неживописным»[310]. Вряд ли она предполагала, что известный городской пейзажист Андерс Кастус Сварстад в одночасье превратится в певца Лиллехаммера.

Какие чувства всколыхнулись в ее душе при встрече с Хеленой, счастливой новобрачной? Ее бойкая римская подруга, послужившая прототипом для Франчески в «Йенни», наконец-то остепенилась. В начале мая она вышла замуж за земляка из Лиллехаммера, редактора Фрёйса Фрёйсланна, который недавно вернулся домой, проработав пять лет специальным корреспондентом газеты «Афтенпостен» в Париже. По Хелене было видно, что она действительно нашла свое счастье. Какими казались подругам десять прошедших лет — длинными ли, короткими, или и тем и другим одновременно? Вспоминали ли Сигрид и Хелена свои разговоры тогда, в Риме, о жертвенной любви, дивились ли неожиданным поворотам судьбы?

В июне в Лиллехаммер приехал Сварстад и ненадолго присоединился к ним в «Брейсете». Сначала Сигрид только злилась — давали о себе знать три года кошмарной жизни в Синсене, — но потом растаяла и вздыхала в письме к Нини Ролл Анкер: «Боже, это ведь совсем другая жизнь — только мы двое и наши дети»[311]. Но временная семейная идиллия не поколебала ее решения. Она больше не собиралась брать на себя ответственность за детей Сварстада: «Я больше не могу с ними жить. <…> Я просто не хочу, не хочу ради них пренебрегать своими детьми и своем работой»[312].

К тому времени, как мать решила перебраться поближе к подруге, в маленький пансионат в северной части города, Андерс и Моссе уже совсем освоились в «Брейсете». В пансионате она смогла расслабиться. Обратный адрес на конвертах ее писем к Нини Ролл Анкер гласил: «Лёккебаккен, северный район».

В одном из таких писем она и поделилась счастливой вестью: художник Сверре Юрт сдает пятикомнатный деревянный дом на год, и она уже подписала договор: «2500 крон за 15 месяцев. По местным меркам совсем недорого. Это старинный хутор, обжитой и с современной обстановкой; на первом этаже есть кухня, маленькая столовая и прекрасная гостиная, на втором — одна большая и две маленькие спальни. Домик очень уютный, а вокруг открываются восхитительные виды — недалеко отсюда Юре и Лундебю написали лучшие свои пейзажи»[313]. Кроме того, она договорилась со шведской сестрой милосердия, что та будет помогать ей с детьми. «Прямо не верится, что мне так везет! — с воодушевлением писала она. — Теперь остается только найти служанку, и тогда какое-то время можно будет жить и наслаждаться жизнью»[314].

Однако не все было так просто, поиски прислуги затянулись, и к концу лета для беременной Унсет наступили тяжелые дни. Возможно, она еще яснее осознала, какую ношу взвалила на себя в Синсене, когда ко всем теперешним проблемам прибавлялись еще трое приемных детей. Близким подругам тоже стало ясно: Сигрид Унсет на пороге важного решения, ее самопожертвованию пришел конец. Отныне главное место в ее жизни займут свои, а не чужие дети — и творчество.

В ожидании родов она с удовольствием готовит к печати сборник ранее опубликованных статей по женскому вопросу, озаглавленный «Точка зрения женщины». Уже был готов и лозунг, которым она намеревалась подразнить поборников современной семейной политики. Не больше и не меньше чем цитата из старинной баллады, пришедшая ей в голову, когда они с Йостой решили освежить в памяти народное творчество: «Как на земле расти траве, когда сын матери не верит». В письме Нини Ролл Анкер Унсет насмешливо замечает, что «молодому человеку, должно быть, приятно узнать, что он является продуктом планирования семьи»[315]. Она находит поддержку и у такого свободомыслящего мужчины, как ее друг Нильс Коллетт Фогт, заметившего как-то, что, когда речь идет о собственной матери, «как-то приятнее верить, что она зачала от Святого духа».

Унсет, по собственному признанию, не особенно наслаждается прогулками по Лиллехаммеру «в своем теперешнем шарообразном состоянии», однако вполне способна написать послесловие к сборнику, «и уж свое мнение менять я не собираюсь»[316]. Однако удовольствие от предстоящей стычки с защитниками современной идеологии омрачалось дилеммой, с которой ей доводилось сталкиваться уже не раз. Как успевать шить детям одежду, присматривать за ними, руководить засолкой и приготовлением варенья и вдобавок выкроить достаточно времени на то, чтобы написать внятное и искрометное послесловие? Книга во что бы то ни стало должна появиться на прилавках, но детей и прислугу, да и себя тоже, придется держать в ежовых рукавицах.

Когда к ней на пару дней приехал Сварстад, оба чувствовали себя так, будто вырвались на свободу из тюрьмы за колючей проволокой, — раны по-прежнему кровоточили. Никому не хотелось больше воевать, однако слишком многое разделяло их, о чем было невмоготу говорить. Он не мог оставить своих старших детей. Как решить эту проблему, когда она больше не желает жить с ними одной семьей? Если бы речь шла только о них двоих и их общих детях, то они, верно, придумали бы что-нибудь, писала Сигрид Нини Ролл Анкер[317]. К тому же, хотя ее боевой задор с годами не уменьшился и она с удовольствием готова была схлестнуться с самозваными апологетами прогресса — феминистками, новые критические идеи Сварстада не нашли у нее поддержки.

Год назад Сварстад опубликовал в журнале «Самтиден» статью «Месть евреев», в которой во всех бедах, начиная с русской революции и кончая трагедией Бельгии во время Первой мировой войны, винил именно евреев. Он выступает с предвзятым, явно отдающим антисемитизмом описанием еврейского народа, этих лавочников, какими он запомнил евреев еще в бытность свою в Рингерике. Сварстад протестовал против модернизма в живописи, он был поклонником классического искусства, и тут их с Сигрид мнения полностью совпадали. Однако в своей статье он опускается до примитивной ненависти к евреям. Сигрид Унсет отнюдь не чуралась полемики и могла быть довольно язвительной в своих выпадах — к примеру, против Катти Анкер Мёллер, — но что она думала о таких заявлениях Сварстада, остается неизвестным. Возможно, считала их проявлением свойственной ему нетерпимости. Во всяком случае, его взгляды на евреев она не разделяла.

За то недолгое время, что Сварстад пробыл в Лиллехаммере, примирения достичь не удалось. Сложно сказать, о чем он думал, помогая установить на втором этаже их голубую кровать с балдахином. Кровать в свое время сделал плотник из Ши по эскизу самого Сварстада. Комод из березы, втайне приобретенный ими в 1911 году и заменивший Сигрид Унсет сундучок с приданым, занял свое место в гостиной. После свадьбы Сварстад нарисовал на светлом комоде двух вздыбленных Пегасов. Теперь Унсет собиралась служить своему Пегасу в одиночку. Унаследованный от отца зеленый письменный стол писательница поставила у окна, выходящего на огороженный лужок, где паслись коровы.

Августовский день был свеж и чист, как обычно бывает в августе в Лиллехаммере, когда у Сигрид Унсет Сварстад, ослабевшей и усталой, начались схватки. 27 августа в деревянном доме, залитом солнечным светом, она наконец с полным на то правом могла сказать: мои сыновья. Ее третий ребенок и второй сын, едва появившись на свет, тут же продемонстрировал здоровый аппетит. По сравнению с первыми двумя, эти роды прошли относительно безболезненно. Удовлетворенная, она могла откинуться на подушки и предоставить себя заботам других. Здесь она уже чувствовала себя практически как дома. Помочь приехала и ее мать.

Сразу же после родов, еще дрожащей рукой, Сигрид пишет Нини Ролл Анкер, спеша поделиться своим материнским счастьем. Она хвастается прекрасным аппетитом новорожденного, тем, как очарованы старшие дети новым членом семьи, с каким нетерпением ожидают, когда он подрастет и станет им товарищем по играм.

В послесловии к сборнику «Точка зрения женщины» Сигрид Унсет подтвердила верность почти всем высказанным прежде идеям, начиная с достопамятной лондонской статьи, в которой счастливая новобрачная издевалась над миссис Перкинс Гилман и ее представлениями о мире, функционирующем по мужским правилам. А также идеям, изложенным в докладе для Студенческого общества, где порицала неправильное толкование четвертой заповеди. Однако писательница отмечала, что в корне изменила отношение к двум проблемам, которые тоже затрагивались в ее творчестве, — а именно к детоубийству и аборту. Она пришла к выводу, что суть не в том, насколько эффективным или неэффективным является страх перед наказанием. Просто ребенок на самом деле не принадлежит родителям — он принадлежит Богу и лишь временно передан на попечение родителей. Унсет признается, что ее воззрения на христианство со времен написания доклада о четвертой заповеди также претерпели изменения. «В наше время, когда со всех сторон раздаются вопли о тщетности любых попыток изменить путь развития человечества, меня все более привлекает мировоззрение, проповедующее мысль о том, что человечество на самом деле устремляется либо к Раю, либо к Аду. И выбирая одну из этих конечных целей, каждый человек сам определяет и собственную судьбу, и судьбы людей, на которых он имеет хоть какое-то влияние».

Тем самым Сигрид Унсет соглашалась с христианскими догмами и отрекалась от былых убеждений: «Когда-то я свято веровала в то, что мы, люди, сами сотворили Бога, как идеальное представление о себе». В конце она делает заключение, что независимо от того, во что человек верит, на каждый день, на все случаи жизни, включая воспитание детей, ему пригодится древняя мудрость: «Soli Deo Gloria»{38}.

Пятнадцать лет назад Унсет опубликовала первую статью в газете за подписью «Одна молодая девушка». За эти годы ей удалось осуществить свою мечту — стать писателем; после нескольких лет тайной двойной жизни она исполнила и другой свой завет: «женщина должна выйти замуж за того, кого может назвать своим господином». И подчинилась этому мужчине — чтобы потом покинуть его. Но продолжала с прежней горячностью вменять в обязанность «любому мужчине защищать женщину, которую он выбрал для совместной жизни и детей которой может назвать своими». Судя по всему, ее поступки противоречили ее собственным воззрениям на отношения между женщиной и мужчиной.

Можно ли объяснить ее разрыв со Сварстадом попросту тем, что муж разочаровал ее? Равно как и эпоха, в которую она жила, ведь до сих пор все ее творчество было проникнуто критикой современности. Не случайно послесловие к «Точке зрения женщины», где в качестве заключительного аккорда прозвучало «Soli Deo Gloria», появилось в 1919 году — то есть в год разрыва. По-видимому, писательница не просто расставалась с прежними иллюзиями. На распутье, куда ее привела жизнь, у нее зарождались новые надежды.

Сигрид Унсет созвала гостей на крестины только 12 декабря. У отца ребенка совета при выборе имени не спросили. Его третьего сына назвали Ханс Бенедикт Хью Сварстад. Ханс — в честь Святого Иоанна, Бенедикт — в честь основателя ордена бенедиктинцев, Хью — в честь английского католического писателя Роберта Хью Бенсона. Выбирая имя, Сигрид Унсет, очевидно, хотела показать окружающим, по какому пути собирается направиться. На крестины собралось много друзей по римским временам. Помимо Хелены Фрёйсланн, которая должна была нести ребенка до купели, пришли Альф Лундебю и Сис Рибер-Мон. Конфирмантке Эббе поручили перед церемонией снять с младенца крестильную шапочку. Но Сварстад торопился — он снова готовил новую выставку. Вскоре он с дочерьми вернулся домой в Кампен.

Сигрид тоже не терпелось приняться за работу. Уже прошлым летом в Лаургорде она делала кое-какие наброски, и теперь они постепенно складывались в нечто цельное. В какой-то степени и этот ее проект возник как реакция на разрушительное влияние современности на личность. Она задумала создать масштабное повествование, в котором сумеет показать глубинные законы, управляющие человеческой жизнью. Наше отношение к любви и судьбе, наши маленькие земные жизни в столкновении с гораздо более могущественными силами. Такие мысли занимали писательницу на протяжении всего ее творческого пути. Однако только теперь, пожалуй, ее персонажи по-настоящему обретали облик. С годами она начала представлять их себе все более отчетливо. В ее ранних работах они напоминали символические фигурки, вырезанные из бумаги и раскрашенные в яркие цвета, которые она создавала, проникнувшись особенно понравившейся ей историей. Так она поступала в детстве, когда мастерила кукол для кукольного театра, и потом, когда перенесла театр на бумагу. В те времена рыцарь был рыцарем, а дева — девой. Теперь же она использовала в произведении и свои огромные знания о том периоде, который собиралась описать, и собственный жизненный опыт, и знание людской природы. Устроившись в уютном деревянном домике, она писала и писала, на страницах появлялись живые люди, и всех она заставляла пройти испытания судьбы.

Оправившись после родов, Унсет стала совершать долгие прогулки к усадьбе Бьёрнстад в Майхаугене{39}, и там ее персонажи представали перед ней с особой ясностью. Вскоре она снова принялась писать по ночам. Разрозненные страницы со схемами и историческими обзорами уступили место связному повествованию, которое зажило своей жизнью. По мере развития сюжета Кристин выросла в своевольную упрямицу, Лавранс превратился в образцового отца, Эрленду же достался сложный характер. Наконец-то Сигрид Унсет творила мир, в котором с детства чувствовала себя как дома, — север долины Гудбрандсдал в эпоху Средневековья.

Она читала и перечитывала, дописывала и переписывала свою средневековую историю, при этом ее ничуть не занимала реакция прессы на «Точку зрения женщины». Как будто Унсет и впрямь поставила точку в дискуссии. Так что повторения весенней перепалки с Катти Анкер Мёллер не последовало. Сборник статей удостоился нескольких сдержанных комментариев в прессе — наподобие того, что, по-видимому, Сигрид Унсет временно решила перейти от художественной литературы к журналистике. Другие критики обнаруживали связь «Точки зрения» с «Йенни», а в образе Йенни находили много общего с самой Сигрид Унсет. Но она никак на это не отреагировала, будучи поглощенной работой над характером и судьбой Кристин.

Мало кто догадывался, что Сигрид Унсет стоит на пороге кардинальных изменений в жизни и мировоззрении. Ранее писательница относилась к христианству скорее отрицательно, теперь же готова была превратиться из своего рода агностика в христианского философа, это-то и ускользнуло от внимания критиков. Даже христианин Рональд Фанген заявил, что не в состоянии понять, что «имела в виду госпожа Унсет, отсылая читателя к старинной мудрости „Soli Deo Gloria“»[318].

Она создавала два мира одновременно. Один, литературный, был ее мечтой с тех самых пор, как она начала писать, и вот теперь он постепенно обретал форму. В то же время она обустраивала свою реальную жизнь так, как ей хотелось. Здесь не надо было думать о Сварстаде, никого не приходилось ждать на обед, никто не был вправе помешать ей работать по вечерам. И никаких взрослых падчериц и пасынков, способных нарушить планы самым непредсказуемым образом. Своих собственных малышей она решительно выпроваживала во время работы, старшие могли даже нарваться на оплеуху, маленький Ханс Бенедикт пока б?льшую часть времени спал. Возможно, и двух нанятых служанок устраивала работа в условиях ее строгой творческой дисциплины. Возможно, порядок в доме и полная кладовка радовали глаз. В определенные часы в доме царила тишина, шума не терпели. Один только Ханс Бенедикт в первый год своей жизни обладал привилегией нарушать покой матери, когда та погружалась в свой литературный мир.

Она сидела в собственной гостиной, подобно Джейн Остин, окруженная детьми, прислугой и старой отцовской мебелью. Принадлежавшие когда-то Ингвальду Унсету полки с перегородками из плетеных ивовых прутьев она заполнила любимыми энциклопедиями и милыми сердцу фотографиями. На верхней полке стояла фотография матери, сделанная в год рождения Сигрид.

Из окна ей была видна река Логен вплоть до горы Вингромсосен по другую сторону долины. В эту долину ее привозил в детстве отец, чтобы провести по следам исторического героя своего детства — Святого Улава, оказавшего столь сильное влияние на Ингвальда Унсета в Нидаросском соборе. А следы судьбоносного похода святого короля в долине Гудбрандсдал можно было найти повсюду. В возрасте семи лет Сигрид предприняла свое первое в жизни путешествие — тогда они вместе с отцом поднялись из Лиллехаммера в Лаургорд. В ее памяти оживали рассказы отца об исторических событиях. Так совпало, что в том году исполнилось сто лет со времен «Большого Офсена», наводнения, уничтожившего много хозяйств и унесшего жизнь семидесяти людей. На маленькую Сигрид огромное впечатление произвел рассказ о богатом хуторе Йорюндстад, который смыло целиком — он стоял на берегу реки.

Теперь, живя в доме с видом на могучий Логен, она дала хутору, где жили герои ее романа, имя Йорюндсгорд. Одной ей было известно, какие изменения претерпели средневековые персонажи, которых она носила в своем сердце на протяжении всего творческого пути. Знаменитая заключительная фраза из книги о короле Артуре — о том, что сердца человеческие не меняются, — могла внушить читателю обманчивое представление, что для нее они остались такими же, какими она их увидела, когда впервые с головой погрузилась в Средние века. Однако много воды утекло со времен йомфру Агнеты и Свена Трёста, со времен встречи Оге и Алхед. Писательница прошла долгий путь с тех пор, как одиннадцатилетней девочкой читала «Сагу о Ньяле», и с тех пор, как двадцатишестилетней девушкой писала о Вига-Льоте и Вигдис, влюбленных, соединить которых могла только смерть. Многое изменилось даже со времени, когда она писала об артуровском цикле, будучи уже более искушенной женщиной и матерью двоих детей. В течение многих лет она пыталась доказать свои юношеские гипотезы и сердцем и рассудком. Забираясь так далеко в прошлое, она стремилась обнажить глубинные механизмы, управляющие жизнью, безжалостные силы судьбы, сущность человеческого характера. Страсти и заблуждения в чистом виде. Во времена, когда бегство в безответственный индивидуализм было невозможным. Ей нравились эти времена — тогда не существовало ни малейшего сомнения в том, что человеку не удастся избежать последствий своих поступков.

А как насчет ее собственной жизни? Как насчет последствий ее поступков? За что ей придется отвечать? Что из того, что она сделала, привело к такой печальной развязке? При мысли о падчерицах ее мучила совесть. Девочкам не нравилась экономка, которую нашел Сварстад. Помимо того, что Эббе и Гунхильд не хватало мачехи, они скучали и по Андерсу. В течение шести первых лет его жизни все трое росли вместе и сильно привязались друг к другу. Возможно, особенно крепкой эта привязанность стала, когда Сигрид начала уделять все больше внимания больной Моссе. Тронд со временем также выпал из их компании — его поместили в специальную школу. Но девочки и Андерс скучали друг по другу, вызывая у родителей угрызения совести.

Андерс-младший к тому же достаточно подрос, чтобы делать собственные выводы. Он беспокоился, как бы такая жизнь на два дома не закончилась чем-то похуже, чем просто раздельное существование. Однажды, когда Сигрид Унсет отдала свое обручальное кольцо в починку, старший сын как настоящий оруженосец своего отца потребовал у нее ответа — почему она не носит кольцо? Уж не собирается ли разводиться? Больно было также наблюдать, как обрадовалась Моссе при виде Сварстада, наконец приехавшего их навестить.

— Папа! — закричала она, протягивая ручки к отцу. Это было одно из немногих слов, которые она научилась выговаривать. Редко дети видели Сварстада таким растроганным: он обнял младшую дочь, а та беспомощно прижалась к нему[319].

Сигрид Унсет Сварстад хорошо знала, что и второму художнику в их семье годы в Синсене принесли мало хорошего. Сварстад бился над каждой картиной — пожалуй, синсенский период вплоть до 1919 года был самым малопродуктивным во всем его творчестве. Этой зимой в Кампене он написал свою первую картину с зимними мотивами и назвал ее «Слякоть». При одном взгляде на нее хотелось закутаться потеплее. Теперь же Сварстад получил стипендию Мора и собирался съездить в Альпы. А по дороге намеревался остановиться в Париже и провести там пару весенних месяцев. На сей раз он даже не пытался уговорить мать своих младших детей присоединиться к нему в городе, где когда-то расцвела их любовь. Возможно, ему вообще не хотелось ни о чем ее просить, после того как она так решительно оставила его?

А она — понимала ли она, от чего бежала? От него или от невыносимой ситуации? Во всяком случае, одно Сигрид Унсет Сварстад знала твердо: сочетать писательскую карьеру с воспитанием шестерых детей невозможно. Три года в Синсене и периоды, когда надо было наладить быт семьи с пятью детьми, не лучшим образом сказались и на ее отношениях со Сварстадом. Возможно, он все больше раздражал ее; она злилась на него за частые отлучки, но и будучи дома он не всегда мог ей угодить. В особенности ее выводило из себя его равнодушие к бытовым проблемам. В тридцать семь лет Унсет прекрасно знала, что такое полное физическое изнеможение. А еще ей не понаслышке была знакома кочевая жизнь — она сама так выросла и хотела для своих детей лучшей доли. Чтобы они, пока маленькие, успели пустить корни. По-видимому, как только Ханс Бенедикт появился на свет, она уже твердо решила: о возвращении в Кампен не может быть и речи. Она не возьмет на себя заботу о большой семье Сварстадов. Но какими были ее чувства к мужу? Неужели его взгляд искоса, широкая улыбка и большие руки совсем утратили для нее былое очарование? Многое свидетельствует о том, что решение покинуть Сварстада было принято после мучительной внутренней борьбы и что она долго еще не хотела признавать неминуемого последствия такого шага, каким должен был стать развод.

На Новый год Сварстад приехал в гости, он вел себя дружелюбно, но почти все время молчал. В письме Нини Ролл Анкер Сигрид самокритично замечала, что не следовало ей надевать ему на шею такое ярмо, как «тщательно организованный буржуазный быт». Возможно, она слегка кривила душой, не решаясь на полную искренность — все-таки Нини Ролл Анкер изначально была подругой Сварстада и в свое время немало сделала для тайных любовников. Теперь же Сигрид Унсет сообщала Ролл Анкер, что Сварстад дал ей то, в чем она больше всего нуждалась, — детей.

Нини Ролл Анкер и сама прошла через развод, но по другой причине. Она сделала это прежде всего потому, что выбрала любовь. Сигрид Унсет, напротив, собиралась отказаться от любви, которая подвела ее — или просто изменилась со временем. Возможно, она боялась, что Нини Ролл Анкер не сумеет ее понять и не захочет поддержать.

Одно было ясно: если Сигрид Унсет собиралась сохранить за собой усадьбу, у нее не было другого выхода, кроме как писать. Она нуждалась в деньгах. «Точка зрения женщины» едва ли могла считаться подходящей книгой для рождественского сезона подарков, однако за нее удалось получить приличный гонорар. Теперь же Унсет занимал проект совершенно иного рода, при этом главной движущей силой все-таки были творческие, а не экономические потребности.

Любовь, попирающая все законы, могущественные гудбрандсдалцы и трёндеры, детали повседневной жизни на хуторе Йорюндсгорд. Под пером писательницы Средневековье оживает в виде красочных картин, время от времени она отрывает взгляд от бумаги и любуется буйным течением Логена или линией холмов, сливающихся с горизонтом за Вингромом. В разгар собственной личной драмы она создает образы Эрленда и Кристин. И хотя они, безусловно, в родстве с Агнетой и Свеном, плодами ее юношеского воображения, в них куда больше реального. Теперь Унсет обладала необходимым знанием жизни и психологии. Не говоря уж об исключительной осведомленности относительно деталей средневекового быта — домах, людях, лошадях, скоте, одежде, оружии, конской упряжи. Она рисовала карты и набрасывала планы исторических событий. Изучала старинные законы. Уточняла даты, связанные с историей ее фиктивных персонажей. Припоминала места, куда в детстве возил ее отец, чтобы снова осмотреть их. Действие романа разворачивалось не только в долине Гудбрандсдал, но также в старом Осло и на родине ее отца — в Трёнделаге. Вдохновленная материалом, она и не замечала, сколько кофе и сигарет идет на то, чтобы побороть усталость, — а ведь это наверняка не лучшим образом сказывалось на материнском молоке. Случалось ей тогда выпить и бокал вина? Возможно, закончив «ночную смену» и отложив карандаш, она с удовлетворением наблюдала, как светлеет небо над горой Вингромсосен? По воле автора Кристин родилась на хуторе Скуг близ Фолдена, к юго-востоку от Кристиании, — там же, где находился пансионат в Свартскуге, в котором ее создательница написала «Йенни». Как далеко ей удалось завести Кристин этой ночью? В лесах рядом с Гердарудом, где Кристин отдалась Эрленду, Сигрид Унсет бродила летними ночами со Сварстадом по возвращении из Рима. Так она ткала свое художественное полотно, одновременно пытаясь заглянуть далеко в будущее Кристин.

А как насчет ее собственного будущего? Под силу ли ей творить его в одиночку? Этот вопрос вновь встал перед ней, когда в марте вернулся Сварстад. Он хотел попрощаться, прежде чем продолжить свое путешествие в Париж. Как всегда, он был молчалив. Изменился он мало — такой же худой, сухопарый, с пронзительным взглядом. Разве что черты лица еще больше заострились. А она была снова цветущая пышнотелая мать. Его медлительность вошла в легенду, он умел держать в разговоре долгие паузы, заставляя гостей и знакомых мучиться от нетерпения, а потом разряжал обстановку саркастическим и язвительным замечанием. Ранее эти его особенности нравились ей и даже приводили в восхищение, но теперь молчание становилось тягостным. Возможно, и остроумных замечаний с его стороны стало меньше. Ей давно было известно, что он презирает сборища болтливых писателей, но уж с ней-то он мог поговорить?

Похоже, они мыслили и реагировали на все по-разному: он с годами становился все более молчаливым, неуверенным и замкнутым, в то время как ее мозг работал все быстрее, по мере того как она взваливала на себя все больше различных обязанностей. Теперь Сварстад уезжал за границу на целых восемь месяцев. Казалось, со времен счастливых лондонских деньков, когда она сидела с книгой, а он стоял за мольбертом и они вместе смеялись над каламбурами Оскара Уайльда, прошла целая вечность. Вспоминала ли Унсет, как они тогда издевались над модернистами? И как, к ее вящему восторгу, он записал под картиной Дерена «печная сажа и уличная грязь»? Каждый из них на свой лад был художником Кристиании, каждому на свой лад удалось занять свое место в европейской живописи и литературе соответственно. Упрямые и независимые, они нашли друг друга. Какие у них теперь были общие интеллектуальные увлечения? Сигрид опять перечитывала английскую литературу, многие из этих книг она приобрела еще во время свадебного путешествия в 1912 году. Теперь они украшали ее новые книжные полки: Томас Мор, Чосер, Диккенс и, надо полагать, Роберт Хью Бенсон. Но мировоззрение ее претерпело коренные изменения, жизнь двинулась новым курсом, и теперь ей нечего было обсуждать с «мужчиной, которого она могла назвать своим господином».

«Ни до какого семейного совета дело так и не дошло, и Сварстад уехал, ни единого словечка не сказав о будущем», — жаловалась она Нини Ролл Анкер после отъезда Сварстада в Париж.

Судя по всему, Сигрид Унсет не приходило в голову, что ее семейные проблемы вполне укладываются в общую статистику. Она не сделала никаких выводов из того факта, что большинство женщин — ее коллег по Союзу писателей разведены. Зато не упускала возможности подчеркнуть, что место женщины — дома. На предложение Нильса Коллетта Фогта войти в состав недавно организованного Комитета по защите риксмола{40} она ответила согласием, при условии, что не будет занимать какой-либо должности. И напомнила другу: женщинам не пристало занимать официальные должности, поскольку это может отразиться на исполнении домашних обязанностей. Начав новую жизнь в Лиллехаммере, вряд ли она теперь будет писать как раньше, но читать читает. Вероятно, у друга возникли некоторые сомнения насчет того, насколько реальная Сигрид Унсет, какой он знал ее по усердной работе в Экспертном совете, соответствует этому «идеалу». Всем, кто как-то соприкасался с ней, сразу же бросались в глаза ее мощный интеллект и невероятная работоспособность. Невозможно было представить себе, чтобы такая женщина пожертвовала страстной увлеченностью своими и чужими книгами ради занятий домашними делами и воспитания детей. Да ей это и не удалось.

Унсет продлила срок аренды дома и стала именовать его Бьеркебек{41} — так звучало более по-норвежски. Это был шутливый намек датским друзьям, что отныне писательница намеревается культивировать все самое что ни на есть норвежское. В доме царил идеальный порядок и цветов было не меньше, чем у самых положительных персонажей из ее романов. Да и сама она считала буйный рост комнатных растений добрым знаком. Но душевного равновесия Унсет так и не обрела — ее по-прежнему снедало беспокойство и мучили сомнения. В письме Нини Ролл Анкер Сигрид Унсет признавалась, что ищет точку опоры: «Мне отчаянно не хватает старой церкви, которая никогда не учила: вот это хорошо, потому что старое или — потому что новое, но имела к причастию вино, что чем старше, тем лучше, и хлеб, который лучше всего вкушать свежим»[320]. Внешне же душевные метания Унсет были незаметны. С годами она выработала в себе стойкость и казалась стороннему наблюдателю скорее замкнутой, нежели беспокойно-энергичной. На большинство людей она производила внушительное впечатление. Детьми и домом с его бесконечными хозяйственными хлопотами писательница управляла властной рукой.

Прислугу Сигрид Унсет держала на дистанции и даже с главной экономкой, датчанкой Астрид Андерсен, доверительных бесед не вела. В повседневной жизни она играла одновременно две роли — старозаветной хозяйки и современной работающей женщины. Время от времени замечала, что хорошо бы и ей в свободную минутку посидеть с вязанием, как это было принято у других хозяек, не говоря уже о крестьянках. Однако в ее устах иначе, чем милым кокетством, такие признания не назовешь.

Напротив, когда летом 1920 года, в День Святого Удава, она стояла на лестнице усадьбы Бьёрнстад в Майхаугене и рассказывала о великом святом, то чувствовала себя в своей стихии. Величественная и уверенная в себе, несмотря на тихий голос, возвышалась она над многочисленными собравшимися, которым приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. Сигрид Унсет быстро успела подружиться с коллекционером Андерсом Сандвигом, и когда он пригласил ее выступить в качестве почетного гостя, тут же согласилась. В особенности на этой старой лестнице и в день этого святого. Со временем история Святого Улава превратилась в любимую тему, которую она неустанно разрабатывала. Сага об Улаве украсила ее коллекцию историй о святых. А библиотека с годами пополнилась красивыми старинными томами в кожаных переплетах. Здесь были не только любимые отцовские энциклопедии, которые ей удалось выкупить, но и многочисленные издания, составляющие объемную литературу о крестителе Норвегии. Версия Снорри казалась ей не совсем убедительной. Об обращении Гудбранда из Долин она рассказала так, как не удавалось никому до нее.

Сигрид Унсет обладала определенными задатками драматурга и режиссера. При виде первых солнечных лучей, озаривших очертания гор, Улав в ее повествовании говорит: «Посмотри же вверх и на восток. И увидишь нашего Господа в сиянии великого света». Что думали лиллехаммерцы, глядя на нее, возвышающуюся на ступеньках старинной каменной лестницы, и слушая ее монотонный голос, с легким датским акцентом почти выпевающий слова? Возможно, они были разочарованы — после всех-то сплетен о развеселой богемной жизни в Риме, о странном браке, в котором муж и жена живут по разным адресам! Не показалась ли она на их вкус чересчур набожной? А она все говорила и говорила, углубляясь во всякие диковинные детали.

Жития святых очаровали ее. Первое собственное переложение — о жизни, смерти и чудесах Святого Халварда[321] — она опубликовала еще той весной. Там она напоминала, что не только древняя языческая вера в рок «укрепляла дух и расширяла границы сознания». Еще в 1043 году Халвард был готов рискнуть жизнью во имя христианской идеи справедливости. Свободно толкуя легенду, Унсет набрасывает картину цветущего мая — гибкие ивы, окруженные стайками желтых гусят, толкущихся вдоль берега каждого ручья, — и образ «светловолосого паренька, что во имя Господа пошел ко дну с мельничным жерновом на шее, ибо защищал одного из малых сих от несправедливости».

За несколько недель до появления в печати ее первого «жития», «Афтенпостен» в двух номерах напечатала в выделенном «подвале» примечательное сочинение, озаглавленное «Гимнадения»[322], — опять-таки за подписью «Сигрид Унсет». Продолжение этой современной истории о жизни и духовном развитии Пауля Селмера выйдет в свет только девять лет спустя. Таким образом, параллельно с работой над историей Кристин, дочери Лавранса, она занималась не одними только короткими повестями о святых и газетными статьями, но и делала наброски еще к одному большому роману. Вопрос о том, какого мнения она тогда была о Пауле Селмере и его обращении, остается открытым, но, во всяком случае, первые строки в более или менее неизменном виде вошли в окончательную редакцию.

Святой Улав проезжал через долину Гудбрандсдал за триста лет до условного «рождения» Кристин, дочери Лавранса. Если бы Святой Улав не побывал там, история Кристин была бы совсем другой. Складывается впечатление, что всё, над чем теперь работает Сигрид Унсет, является звеньями одной цепи, что она наконец нашла ту связующую красную нить, что проходит через всю ее жизнь. Но позволив Кристин пойти до конца в запретной любви к Эрленду, писательница неизбежно должна была вернуться к вопросу: что же сталось с ее собственной любовью? Разве не взяла она на себя обязательство жить вместе со Сварстадом? Падчерицы из Кампена постоянно жаловались на то, как им тяжело. Возможно, ей стоит умерить свои требования. Возможно, они могли бы найти какой-то компромисс. Если Сварстад продаст дом в Кампене, они могли бы вместе присмотреть что-нибудь поближе к Кристиании. Может быть, надо поговорить с ним об этом, когда он вернется из-за границы.

Такие мысли обуревали Сигрид Унсет к моменту завершения работы над рукописью. Нини Ролл Анкер она пишет, что проглотила свои обиды и «с помощью Бога и Святого Улава» решила «сделать все, что в моих силах».

Роман стал настоящей сенсацией. Накануне Рождества, когда она приехала в Кристианию, на всех книжных прилавках штабелями лежали свежеотпечатанные экземпляры «Кристин, дочери Лавранса». Судя по всему, «Венцу» была уготована судьба рождественского бестселлера этого года. Единодушие рецензентов могло нагнать скуку. На сей раз общий восторг захватил и Рональда Фангена, — и хотя все написанное после «Йенни» он считал шагом назад — и не одним, — последний роман, несомненно, оказался долгожданным прорывом. «Кристин, дочь Лавранса» стала бестселлером не только в Норвегии, но и во всей Скандинавии.

Никогда еще писательница не была так довольна своим детищем. Но радоваться в полную силу не могла. Ее тревожила неопределенность их отношений со Сварстадом, из-за всего, что осталось невысказанным между ними. И по мере приближения Рождества, по мере того как множились похвалы ее успеху, росло и беспокойство. Устами Осхильд Сигрид Унсет замечает: «Лучшие дни — те дорого обходятся»{42}, но сколь дорого придется заплатить лично ей?[323] В письме от 3 декабря 1920 года она писала Нини Ролл Анкер, что все еще готова подчиниться: людям, которые пережили вместе много хорошего, все-таки надо держаться друг друга, считала она. Но особой радости при мысли, что придется возвращаться «в свои окопы», она не испытывает. Решив сделать последнюю попытку, она навещает Сварстада в его мастерской.

За четыре дня до наступления Рождества Сигрид Унсет садится на поезд до Лиллехаммера. Рождественского настроения у нее нет и в помине. Она чувствовала себя не как писательница, добившаяся невероятного успеха, но как женщина с нерешенными семейными проблемами. Как женщина, потерпевшая поражение. Рождество она праздновала одна со своими детьми в Бьеркебеке.

Брат Эдвин в «Венце» говорит: «Я хотел, чтобы ты пришла к Богу с девическим венцом, Кристин!»[324]{43}. Не впервые Сигрид Унсет пишет о том, как чудовищна власть Эроса. Теперь она только укрепилась в этом мнении.

И уже решила, как назовет первую часть второго тома: «Плод греха».