67

67

Папу отвезли в больницу с инсультом. Сначала нам с мамой отказали в его приеме: настолько тяжёлым и, как определили врачи, безнадежным было его состояние. И все же приняли, отведя для него отдельный совсем маленький бокс в самом конце длинного коридора первого этажа. Эта комнатка, очевидно, считавшаяся палатой смертников, находилась возле широкой двери, выходившей в заднюю часть больничного двора. Окно смотрело на кирпичное приземистое строение. Возле него стояли машины с открывающимися в их задней части дверками.

Маме разрешили остаться с умирающим. Это слово донеслось до нас, когда в некотором отдалении велся разговор между осмотревшим пациента врачом и заведующим отделением. Мама осталась. Я ушла. А потом каждый день среди дня (обычно от часа до двух) приезжала в 1-ю Градскую больницу, в небольшой корпус, стоявший с правой стороны при входе во двор. Нина Фёдоровна две недели не отходила от больного. При поддержке врачей она выходила, спасла мужа. Следила за ходом всех процедур, вместе с сестрами меняла белье, ночами не спала, боясь упустить какие-либо симптомы, требующие неотложной медицинской помощи. Постепенно у папы стали появляться признаки жизни. Он открыл глаза, стал двигать кистями рук а однажды даже поднял руку к глазам. Говорить не мог и не пытался. Он смотрел на маму, на меня, когда я была рядом. Начал улыбаться и есть. Его надо было кормить свежей, чуть поджаренной на сковородке печенкой. Мы с тетей Машей покупали её на базаре или в диетическом магазине на Арбате, должным образом готовили, потом я везла её к обеду в больницу. Наступил день, когда больного посадили, потом разрешили спускать ноги с кровати. К концу месячного пребывания в боксе он встал и минуту, потом две стоял у кровати, держась за её спинку или за мамину руку. Когда его перевезли домой, он стал ходить по комнате, сидел днем в большом кресле, но говорить не мог, объяснялся жестами. Улыбался. Был во всем покорен и как бы стеснялся своего бессилия и тех забот, которыми не по своей воле обременял близких.

Месяца через два он впервые взял в руки газету, но минут через пять отложил ее. Стал включать радио. Он выжил. И начал говорить. Писать совсем не мог ещё очень долго.

Телефона на Бобруйском шоссе не было, и перспективы на его установку тоже не вырисовывались. Мама боялась надолго уезжать из дома, но кончились бюллетени по уходу за тяжело больным, подходил к концу её очередной отпуск, она начала ездить на работу. Однажды она узнала, что происходит заселение нового кооперативного дома на Большой Дорогомиловской улице. Он строился так же, как и дом на Ростовской набережной, для членов Дома ученых. Мы вместе с ней подали заявление на трехкомнатную квартиру (с учетом сдачи двухкомнатной квартиры на Бобруйском шоссе). Внести надо было только третью часть стоимости жилой площади, т. е. три с половиной тысячи. Эти деньги вместе с имевшимися облигациями и некоторой суммой, вырученной за продажу маминого золотого браслета и двух колечек, у родителей нашлись и были внесены.

Снова состоялось переселение, а вернее, возвращение к берегам Москва-реки и Бородинскому мосту. Теперь только река разделяла нас с Анютой и родителей. Квартира прекрасная, второй этаж, две комнаты и кухня окнами в тихий двор, одна комната выходит на Большую Дорогомиловскую улицу. Есть телефон. Все близко и удобно.

Как удачно все сложилось в конце концов. Как бодро все чувствовали себя, столь хорошо устроенные. Как радовалась тётя Маша, как истово молилась она, благодаря Господа за ниспосланные милости. Это было осенью 1965 года.

И у меня все шло хорошо. Скоро должна была выйти книжка об английском романе. Занятия со студентами шли своим чередом. Анюта училась прекрасно. Летом мы снова отдыхали с ней в Паланге. На обратном пути побывали в Вильнюсе, где были встречены Наташей Янсонене. Она показала нам город, познакомила со своей семьей. Папа окреп. Он уже мог ходить за покупками, читал газеты, его интересовало то, что происходило вокруг.

В конце ноября у мамы заболела нога. Появилась опухоль на пальце. На той самой ноге, на которую ещё месяца два назад, как она вспомнила, ей наступила острым каблуком в автобусе одна из пассажирок. Тогда палец тоже болел некоторое время, потом прошел Теперь опухоль разрасталась довольно быстро. Пришлось обратиться в больницу. Сначала врач не нашел ничего страшного. Смазали, сделали легкую перевязку. Потом началась флегмона. Ступня опухала. Направили в Градскую больницу. Выяснилась необходимость операции. Диабет угрожал гангреной. Мы вместе с приехавшей в то время в Москву Мариной советовались с хирургом, на сумрачной физиономии которого не промелькнуло никакой искры надежды. Восьмого января 66 года маме сделали операцию. Отняли палец, кость которого, как показывал рентген, была раздроблена. Операцию делали под общим наркозом, который мама перенесла тяжело. Я ездила к ней каждый день, возила приготовленную тетей Машей еду. Вечером обязательно ходила на Дорогомиловскую к папе, который ждал сообщений из больницы с волнением. Первая операция не принесла положительных результатов. Флегмона не была остановлена, она разрасталась. Началась гангрена. На восьмое февраля назначили вторую операцию. Теперь отнимали ногу уже до колена. Перед операцией поехали в больницу вместе с папой на такси. В первый раз вошел он в палату, где уже почти два месяца лежала его жена. Как всегда, оба они были сдержанны в выражении своих чувств. В палате, кроме мамы, лежали ещё пять женщин, все в тяжелом состоянии. Свидание не было кратким, продолжалось почти целый час. У меня не было сил оставаться спокойной, я не могла видеть лица, глаза моих дорогих родителей. Отец сидел у кровати, держа маму за руку. Он никак не мог начать говорить от волнения. Я вышла из палаты, чтобы ничем не мешать, не стеснять. Вышла, чтобы не видели они моих слез — они были сильнее меня. А потом они говорили о чем-то. Папа вышел. Я пошла проститься с мамой, и мы с ним поехали домой. Операция состоялась в назначенный срок. Я сидела в полутемном коридоре, ожидая её исхода. Папа ждал дома. Восьмое февраля был день рождения тети Маши. Но об этом как-то все и забыли. Оказалось, не все. Вечером этого страшного и напряженного для всех нас дня, Павел Иванович, как это и было заведено с самого первого года жизни Марии Андреевны в нашей семье, преподнес ей традиционную коробку шоколадных конфет и отрез на платье, своевременно заготовленной мамой ещё до больницы.

Вчетвером мы тихо сидели за столом. Мама лежала в реанимации, куда никого из близких не допускали. По телефону повторили, что операция прошла благополучно, состояние больной средней тяжести. С 1-го марта 1966 г. меня перевели на должность старшего научного сотрудника, что означало следующее: в течение двух лет я работаю над своей докторской диссертацией и представляю её в завершенном виде, к 1-му марта 68-го года, а учебная нагрузка с меня снимается полностью. Я не отказалась, я была рада получить такую возможность и иметь время, которое могу распределять сама. Это было важно в связи с состоянием родителей. Отец кое-как перемогался дома, почти не ел, потеряв аппетит, худел на глазах, волновался о маме, которая лежала в больнице.

Рана её после операции затягивалась очень медленно из-за диабета. Было вообще опасение, что она не заживет. И все же это произошло. Рекомендовали сидеть, спустив ноги с кровати. Осталась одна нога, а половина второй была забинтована у колена. Этот остаток ноги сестры называли «культей». Мы не произносили это слово никогда, но и забыть его не могли. Делались физкультурные упражнения, массаж. В середине марта её начали «ставить на костыли», она училась передвигаться на них, но упала. Снова открылась рана, снова ждали её заживления, утешая перспективой протеза и кресла на колесах, на котором она сможет передвигаться до установки протеза по дому и выезжать на прогулку. Однако эта перспектива намечалась на будущее, а в больнице мама пробыла до середины мая.

Режим нашей жизни был подчинен сложившейся ситуации. После ухода Анюты в школу я писала свою диссертацию о разных видах и формах английского романа в период между двумя мировыми войнами Сразу после двенадцати шла на Дорогомиловскую, где уже была приготовлена Марией Андреевной еда для мамы. Ехала на Даниловскую площадь, шла в нужный мне корпус 5-й Градской больницы. Оттуда снова домой, где уже была вернувшаяся из школы Анюта. Ещё что-то успевала сделать, а вечером, каждый вечер, шла к папе. Он всегда ждал меня, стоя у окна, выходившего на улицу, всегда успевал что-то купить для ужина, хотя сам почти ничего не ел. Покупал красное болгарское вино в шарообразных бутылках с длинным горлышком, помещенных в сплетенную из цветных пластмассовых нитей сетку. Немного вина он выпивал, говоря, что есть и пить в одиночестве вовсе не может, но в нашем с Анютой присутствии ему хочется выпить рюмочку и что-нибудь съесть.

В начале мая маму стали готовить к выписке из больницы. Хорошо помню, как 4-го мая в магазине медтехники на улице Вавилова купила я большое кресло на колесах, с тормозами и кожаным коричневым сидением. В такси поместиться оно не могло, в автобус — тем более. Поехали мы вместе с этим креслом своим ходом. Пересекли Ленинский проспект, свернули налево и по Воробьевскому шоссе двинулись к Ленинским (Воробьевым) горам. Был солнечный день. Маленькие листочки на кустах, травка. На склоне одного из пригорков — несколько крокусов — нежно-желтые, синие. Решила отдохнуть, села в кресло. Поехали дальше. Спустились с гор, и по Бережковской набережной, — к Киевскому вокзалу. На всю дорогу ушло почти три часа. О многом можно было подумать.

14-го мая маму привезли домой. Лифт останавливался между этажами, потому один лестничный пролет преодолели с трудом. И теперь она дома, с нами, на своей кровати, в своей комнате с большим окном. Может пересесть в большое кресло перед письменным столом. Заказали протез, и она учится передвигаться в нём по квартире. Доходит до ванной, до кухни, где они вместе с папой обедают. И врачи из поликлиники, которая совсем рядом — на другой стороне улицы, внимательны, м сестры приходят то делать уколы, то массаж. Все налажено. Дело идет на поправку, через три недели это ясно видно.

Конечно, тёте Маше не только трудно, но просто невозможно одной обслуживать двух больных людей. Трудно стирать, сушить, гладить белье, готовить еду. И с моей помощью она не управляется. Павел Иванович выходит в магазины, но и это ему уже трудно. Однажды, возвращаясь днем из библиотеки по Арбату, сквозь стекло диетического магазина я увидела папу. Он стоял у столе перед широким окном и укладывал купленные продукты в сумку. Он делал это сосредоточенно и медленно. Исхудавшее, пожелтевшее лицо, дрожащие руки. Шапка съехала набок, кашне выбилось из-под воротника. Зачем ушел он от дома так далеко? Но я знала, что он хотел, очень хотел что-то сделать сам и как можно лучше. Он и пришел сюда, в этот самый хороший магазин, именно поэтому. Но сил почти не было. Мы вместе вернулись домой. Это было ещё зимой, когда мама лежала в больнице. И тогда я так захотела, чтобы рядом с родителями была и Марина. И они этого хотели, и она в то время в Кировограде, — я знала, — хотела этого. Но ведь у неё семья, дети, муж-военный, работающий уже восемь лет в каком-то закрытом месте. А здесь, в Москве, большей квартира и больные родители, за которыми нужен уход. Я решила просить помочь всем нам. Но кого просить? Не помню, кто дал совет, а может быть, и сама решилась обратиться с письмом к депутату Киевского района, в котором жили родители. И депутат был самый подходящий для просьбы о помощи семье военного переехать в Москву — маршал Малиновский. Я просила о содействии в переводе майора Сухова на работу в Москву, просила в связи с необходимостью помощи больным родителям его жены, писала, что местом жительства все они будут обеспечены и выделять им квартиру не надо. Я отправила письмо. Прошло недели три, и раздался звонок из Министерства обороны, из какого-то отдела, названия которого я даже не разобрала. А через два дня после этого явились двое в военной форме, отрекомендовавшись членами комиссии по проверке сведений, сообщаемых в письме. Как раз в это время у мамы был врач. Квартиру они осмотрели. На отца взглянули, на Марию Андреевну. Сказали, что о результатах будет сообщено и ушли. Ещё через две недели позвонила Марина. На имя Сухова пришла бумага, в соответствии с которой «его перевод на работу в Минобороны в Москве возможен, и приказ об этом будет отправлен по инстанции».

В начале июня вышла моя книжка. Папа очень ждал её появления, и я принесла ему её сразу же. И ему и маме так хотелось, чтобы я защитила докторскую диссертацию. Доктора наук в нашем роду ещё не было. Неоткуда было взяться. Только ради них стоило обязательно дойти до этой защиты. Порадовать их. Мама тоже подержала книжку в руках, но папа уселся в кресло, надел очки, начал читать, а может быть, просто переворачивал страницы, но и это было приятно.

А 10-го июня у него случились инфаркт и инсульт одновременно. Я послала телеграмму Марине. Она приехала 19-го июня днем, в пять часов переступила порог квартиры. Папа умер за три с половиной часа до этого. Мы похоронили его во вторник 21-го июня на Востряковском кладбище. Мама не могла поехать туда. Она оставалась дома с приехавшей из Перми сестрой своей Зоей Фёдоровной. Когда машина с гробом папы проезжала по Дорогомиловской, мама стояла у окна. Похоронив мужа, с которым в любви и доверии прожила сорок три года она вновь слегла, не имея сил встать.