ПЕРО ПУБЛИЦИСТА НА СЛУЖБЕ ГРАЖДАНСКОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ

ПЕРО ПУБЛИЦИСТА НА СЛУЖБЕ ГРАЖДАНСКОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ

«Под игом власти сей рожденный,

Нося оковы позлащеннй,

Нам вольность первый прорицал».

Радищев.

В течение восемнадцати лет Радищев скрывал бунтарские порывы и чувства под скромным костюмом чиновника. Не удовлетворенный окружающей его действительностью и практической работой, не находя достойного применения своим богатым духовным силам и возможностям, он все больше и больше уходил в литературно-публицистическую работу. За восемнадцать лет своей службы он пережил четыре должности. В течение всего этого времени он ни на минуту не переставал критически относиться к окружающей действительности и постепенно накапливал взрывчатый материал для книги «Путешествие из Петербурга

в Москву». Уже задолго до издания книги, он сотрудничает в журнале Новикова «Беседующий гражданин» и Крылова «Почта духов», переводит книгу аббата Мабли, ведет философскую переписку со своим лейпцигским товарищем Кутузовым, пишет историю сената[4], «Житие Федора Васильевича Ушакова» и письмо к другу, жительствующему в Тобольске». Во всех этих работах Радищев выступает с резкой и принципиальной критикой темных сторон окружающей жизни и намечает тот круг идей, который с необычайной силой развернет в оде «Вольность» и «Путешествии». «Путешествие из Петербурга в Москву» явилось кульминационным завершением всей предшествующей литературно-публицистической деятельности Радищева. Вместе с тем — это душераздирающий крик человека, доведенного до последней степени отчаяния, и не видящего выхода из своего положения. Здесь Радищев искренне и смело высказал свои политические идеалы, бескорыстную любовь к угнетенным и ненависть к угнетателям. Но прежде чем дать политическую оценку оде «Вольность» и «Путешествию», мы остановимся на характеристике первых самостоятельных произведений Радищева, выпущенных им в свет до издания «Путешествия».

Первой большой законченной работой Радищева надо считать «Житие Федора Васильевича Ушакова», с содержанием которой мы в основном познакомились в главе «Заграничный период».

Здесь нам стоит только отметить, что даже в этой ранней работе, Радищев вполне определенно развивает свои политические взгляды.

Частные случай тирании Бокума над студентами он заключает таким общим рассуждением: «Человек, — говорит он, — много может сносить неприятностей, удручений и оскорблений. Доказательством сему служат все единоначальства: глад, жажда, скорбь, темницы, узы и самая смерть — мало его трогают. Не доводи его токмо до крайности. Но сего те притеснители частные и общие, по счастью человечества, не разумеют».

Радищев благословляет это неведение, так как «чем хуже, тем лучше». «Из мучительства, — говорит он, — рождается вольность».

«Не ведают мучители, и даждь господи в неведении своем пребудут ослеплены навсегда».

Он симпатизирует политическому устройству Англии после «славной революции». Англичан он называет «гордыми островитянами, кои некогда прельщенные наихитрейшим из властителей (Кромвелем), царю своему жизнь отъяти покусился судебным порядком; и для благосостояния общественного изгнали своего наследного царя, избрав на управление постороннего; кои при наивеличайшей развратности нравов, возмеряя вся на весах корысти, и ныне нередко за величайшую честь себе вменяют противоборствовати державнейшей власти».

Солидаризируясь с Гельвецием в оценке деспотизма, Радищев следующим образом характеризует деятельность царей, которым потомство «в ласкательстве своем приписывает при их жизни титул «великих» (Юлий Цезарь, Людовик XIV и др.).

«Не боятся правители народов прослыть грабителями, налагая на сограждан своих отяготительные подати, — прослыть убийцами своих собратий и разбойниками в отношении тех, которых неприятелями именуют, вчиная войну и предавая смерти тысячи воинов». В этой работе он подвергает критике «отечественную бюрократию» и затрагивает философские вопросы: словом, работа эта написана по мотивам политическим.

Следующей работой Радищева была: небольшая брошюра «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске по долгу звания своего». Брошюра эта была написана Радищевым еще в 1782 году и появилась в печати через семь лет (в 1789 г.).

В своем замечании на это «Письмо» Екатерина II пишет: «Сие произведение такожде господина Радищева[5] и видно из подчеркиваемых мест, что давно мысль его готовилась ко взятому пути, а французская революция[6]** его решила себя определить в России первым подвизателем».

В этой работе, в противоположность апологетам самодержавия (Державин, Карамзин и др.), всячески превозносящим военные подвиги и внутренние реформы Петра, Радищев обращает внимание на темные стороны этой деятельности [7].

«Стоявшие в строю полки — пишет он — ударили поход, отдавая честь с, преклоненными знаменами, шли мимо подавшего им первый пример слепого повиновения воинской подчиненности, показывая учредителю (Петру I) плоды его трудов».

Военные реформы Петра, о которых так много писали придворные историографы, под пером Радищева звучат ядовитой иронией.

Радищев признает все-таки, что имя «великий», не в пример другим царям, Петр носит заслуженно, так как своими реформами он «первый дал стремление столь обширной громаде, которая (до этого) яко первенственное вещество была в бездействии», но тем не менее «Петр не отличался различными учреждениями, к народной пользе относящимися». Кроме того, победитель Карла XII истребил последние признаки вольности «своего отечества». Конечный вывод такой: «мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество, утверждая вольность частную», (т. е. освобождая крестьян.—М. Ж.), но, — продолжает Радищев, — если имеем примеры, что цари оставляли сан свой, дабы жить в покое, то происходило это не от великодушия, а от сытости своего сана, но нет и до окончания мира примера может быть не будет, чтобы царь упустил… добровольно что-либо из своей власти, сидя на престоле».

Слова, относящиеся к характеристике «великодушия» царей, которые никогда не уступали и не уступят добровольно власти, для нас особенно ценны, т. к. вывод о необходимости насильственного свержения власти (ода «Вольность») с логической неизбежностью вытекает из этой теоретической предпосылки Радищева.

Таким образом уже задолго до издания оды «Вольность» и «Путешествия» политическое мировоззрение Радищева формировалось в определенном направлении. Французская революция 1789 года, как правильно заметила Екатерина II, послужила толчком, заставившим Радищева поднять «литературный бунт» в Петербурге изданием оды «Вольность» и «Путешествия из Петербурга в Москву».

Аббат Рейналь

«Путешествие» Радищев начал писать в тот самый год, когда за добросовестную службу он из рук самой императрицы получил орден св. Владимира [8], а выпустил его в свет в 1789 году — в год Великой французской революции.

Субъективно Радищев считает, что поводом к написанию «Путешествия» явилось чтение им книги Рейналя «История об Индиях», которую он приобрел во время службы в таможне в «числе других книг до торгу касающихся». «Сию то книгу — говорит он в письме к Шешковскому — могу я почитать началом нынешнему бедственному моему состоянию. Я начал ее читать в 1780 или 1781 году. Слог его мне понравился. Я высокопарный его штиль почитал красноречием… я захотел подражать его слогу…» С этого времени он начал работать над «Путешествием». Смерть жены (1783) «погрузила — говорит Радищев — меня в печаль и уныние и на время отвлекла разум мой от всякого упражнения». Но в 1785 году он продолжил работу и начал писать «Повесть о проданных с публичного торгу». «В следующий год (1786), читая Гердера, я начал писать о цензуре». Вся книга была готова в «исходе 1788 года, в цензуре была в 1789 году, а начата печатью в начале января 1790 году».

Когда книга была готова, Радищев хотел издать ее в университетской типографии Новикова. Рукопись «Путешествия» попала на просмотр реакционному: ссору Брянцеву, который вымарал половину текста. Из нее были изгнаны самые сильные и острые политические места. Издавать книгу обезвреженной не было смысла; необходимо было сохранить политическую остроту произведения. Воспользовавшись правом иметь домашнюю типографию[9], Радищев приобрел печатный станок и при помощи крепостной прислуги и чиновников из таможни, отпечатал ее в количестве 650 экземпляров.

Павел Александрович Радищев, в своих воспоминаниях об отце, так передает эпизод с напечатанием «Путешествия. «Радищев — говорит он — напечатал свою книгу в своем доме, в собственной типографии, и хотя цензура (Андрей Брянцев), вымарала множество страниц, более половины книги, он ее напечатал вполне и в таком виде по порядку подал обер-полицемейстеру Рылееву. Этот, по совершенному своему невежеству, допустил ее к продаже».

Насколько сильно было желание у Радищева сохранить содержание книги в целости, видно из следующего. После того как обер-полицеймейстер Н. И. Рылеев, не читая рукописи, наложил резолюцию: «печатать дозволяется с разрешения управы благочиния», он включил в некоторые главы самые сильные политические места.

На допросе у Шешковского сам Радищев показал, что «напечатаны без цензуры… суть следующие места от стр. 42 до 48-й… от стр. 86 до 98-й. От стр. 105 до 112… все прибавлено, если не ошибаюсь, от 148 до 153 также все прибавлено. В повествованиях о цензуре, знаю, что прибавлено о новейших в ней положениях, но точно — что — не упомню.

Переменен конец стр. 418, а стр. 419 почти вся. Таким образом было прибавлено 33 новых страницы, не считая поправок и «малых речений».

В начале 1790 года книга поступила в продажу сравнительно в небольшом количестве экземпляров. На предварительном следствии Радищев показал, что «отдал в продажу купцу Зотову 20 экземпляров, потом еще пять… один экземпляр подарил г-ну Козодавлеву, ему же один для г-на Державина, прапорщику Дарагину — один; ротмистру Олсуфьеву — один; иностранцу Вицману — один». Один экземпляр Радищев отослал в Берлин своему товарищу Кутузову. Остальные экземпляры книги и все «принадлежащие к ней макулатуры, черные листы и поправки» были Радищевым сожжены, после того, как Зотов был взят под стражу.

Экземпляры, отданные в продажу купцу Зотову, быстро разошлись. «Купец Зотов, — говорит Радищев, видя, что книга скоро продается, стал у меня еще просить, но я отговаривался, ибо я слышал в городе, что она худо принимается».

Потребность на книгу была чрезвычайно большая. В своих указаниях Зотов несколько раз упоминает, что «сию книгу многие стали спрашивать».

Аббат Мабли 1709–1785 гг.

Граф А. Р. Воронцов 1745–1805 гг.

Петр Богданович, узнав о выходе книги, послал своего человека к Зотову, но у него уже не было «Путешествия». Тогда он посылал человека в дом Радищева, но и там «ее не получил».

Аруа Массон в своих воспоминаниях о России пишет, что «петербургские купцы платили по 25 рублей, чтобы иметь книгу Радищева на час и тайком прочитывать.

В начале мая месяца 1790 года книга поступила в продажу: в июне Зотов был взят под стражу, 30 июня пополудню «коллежский советник и кавалер ордена святого Владимира» — Радищев был арестован и доставлен обер-коменданту города Петербурга А. Г. Чернышеву.

Из того, что Радищев не выставил своего имени и фамилии на «Путешествии» и просил Зотова «не сказывать у кого он взял сию книгу» — видно, что он чувствовал всю опасность, связанную с выпуском «явно бунтовской книги». Сын Радищева Павел сообщает, что «отец упал в обморок, когда узнал, что его везут в крепость в распоряжение Шешковского».

Закованный в кандалы Радищев был посажен в крепость. Началась комедия судебного следствия, прошедшая четыре стадии и длившаяся два с половиной месяца.

Эти два с половиной месяца являются самой мрачной страницей жизни Радищева. Но прежде чем разобрать судебный процесс, остановимся коротко на содержании «Путешествия» и оды «Вольность».

Ода «Вольность» была написана Радищевым раньше, чем «Путешествие», но отдельно не издавалась, а с небольшими сокращениями была включена им в одну из глав Путешествия» («Тверь»), «по случаю будто бы стихотворчества», говорит Екатерина своих пометках.

«По силе пафоса, по страстности вложенного в оду темперамента, по резкости ударов, направленных сразу против политического и церковного гнета, — ода «Вольность» является в полном смысле слова революционной, и представляет собой самое раннее проявление этого рода литературы в России».

Написанная под непосредственным влиянием французской революции 1789 года и более отдаленных исторических событий (английской революции 1648— 64 годов и американского освободительного движения 1776 года), «она — говорит Семенников — ясно отражает на себе страстное проявление того «духа вольности», который веял в Европе в последнюю четверть века» и ознаменовался, скажем мы от себя, Великой Революцией — во Франции, эпохой «бури и натиска» в Германии, «литературным бунтом» Радищева в России.

В оде «Вольность» политический радикализм писателя проявился с особенной силой. Это кульминационный пункт в развитии политического самосознания Радищева, после которого оно уже не поднималось на такую высоту. По характеристике Екатерины эта ода «совершенно явно бунтовского и криминального намерения», «в ней Кромвелев пример приведен с похвалою и царям грозится плахою» и неудивительно, что в течение более чем столетия Радищевская ода казалась опасной для власти. Даже в начале царствования последнего Николая она могла быть напечатана только с большими цензурными сокращениями.

Ода «Вольность» необычайно содержательна и социально целеустремлена. В ней Радищев смело излагает систему теоретических взглядов и практических требований.

Для борьбы с царем ом рекомендовал революционный метод Кромвеля. Будущее общественное устройство рисовалось ему в виде союза свободных федеративных республик на началах широкой демократии.

В противоположность официальному мнению Екатерины. выраженному в наказе, о том, что большое пространство Российской империи предполагает самодержавное правление, и что всякое другое «было б вредно и разорительно для России», Радищев считает, что

«… чем далее источник власти —

Слабее членов тем союз,

Между собой все чужды части

Всех тяжесть ощущает уз…

Новое государственное устройство появляется в результате разгрома централизованной полицейско-бюрократической монархии:

В тебе, когда союз прервется,

Стончает мнений крепка власть,

Когда закона твердь шатнется

Блюсти всяк будет свою часть…

…………………………………………….

Из недр развалины огромной,

Среди огней, кровавых рек,

Средь глада, зверства, язвы томной

Что лютый дух властей возжог,

Возникнут малые светила;

Незыблимы свои кормила.

Украсят дружества венцом,

На пользу всех ладью направят,

И волка хищного задавят,

Что чтил слепец своим отцом.

«Естественный устав», разумные договорные отношения между народом и правителями должны были заступить место неограниченного монарха и утвердить вечную истину, вольность и добродетель на земле.

Важно заметить, что в будущем государственном устройстве отдельные республики объединены в общий союз, сила которого должна быть направлена для борьбы с «хищным волком» самодержавия. Значит, не мирное перерождение и механический развал самодержавия, а жестокая, кровавая и беспощадная борьба с ним за торжество новых общественных идеалов.

Но по мнению Радищева для успешного осуществления этой революционной программы борьбы

Не пришла еще година

Не совершилися судьбы;

Вдали, вдали еще кончина,

Когда иссякнут все беды.

Встрещат заклепы темной ночи;

Упруга власть, собрав все мочи,

Вкатяся, где потщится пасть,

Да грузным махом все раздавит,

И стражу к славеси приставит.

Да будет горшая напасть.

В оде «Вольность» в поэтических образах ясно и убедительно Радищев показывает все злые последствия рабства, которые суть: «беспечность, ленность, коварство, голод и нищета».

Покоя рабского под сенью

Плодов златых не возрастет;

Где все претит ума стремленью,

Великость там не прозябнет,

Там нивы запустеют тучны,

Коса и серп там несподручны,

В сохе уснет ленивый вол,

Блестящий меч померкнет славы,

Минервин храм стал обветшалый

Коварства сеть простерлась в дол.

В противоположность крепостническому, он изображает экономическое и моральное состояние граждан при свободном труде, создающем: богатство, мужество, независимость и всестороннее развитие личности, но…

Дух свободы, разоряя

Вознесшийся неволи гнет,

В градах и селах пролетая,

К величию он всех зовет,

Живит, родит и созидает,

Препоны на пути не знает,

Вождаем мужеством в стезях;

Нетрепетно в нем разум мыслит,

И слово собственностью числит,

Невежество развеяв в прах.

«Велик, велик ты, дух свободы!» — восклицает он— зиждителен, как сам есть бог».

Здесь резко противопоставлены две экономические системы: феодально-крепостнической и буржуазно-капиталистическая. Все симпатии Радищева на стороне последней и вся острота оды направлена на дискредитацию первой.

В своей оценке крестьянства Радищев первый в XVIII веке приходит к ясному сознанию того, что оно (крестьянство) является той революционной силой, руками которой должно быть свергнуто самодержавие. Он верит в творческие силы крестьянства и считает, что оно является единственным создателем всех ценностей на земле.

Вот как оценивает свою роль на земле восставший народ перед тем, как казнить тирана.

Покрыл я море кораблями,

Устроил пристани в брегах,

Дабы сокровища торгами

Текли с избытком в городах,

Златая жатва чтоб бесследна

Была оратаю полезна.

…………………………………………..

Своих кровей я без пощады —

Гремящую воздвигнул рать;

Я медны изваял громады[10],

Злодеев внешних чтоб карать,

………………………………………………

Земные недра раздираю,

Металл блестящий извлекаю

На украшение твое.

Устами Радищева здесь крестьянство поднято на такую политическую высоту, когда оно более или менее ясно разбирается в целях борьбы. Вот почему через голову консервативной и реакционной русской буржуазии в своей оде он обращается с пламенным призывом цареубийства и народной революции к крестьянству, хотя боится и старается избежать пугачевщины.

Духовенство и все религиозно-культовые обряды находят самую резкую оценку на страницах оды.

И се чудовище ужасно,

Как гидра сто имея глав,

Умильно и в слезах всечасно

Но полны челюсти отрав…

…………………………………………..

Призраки, тьму повсюду сеет

Обманывать и льстить умеет,

И слепо верить всем велит.

Последняя страница „Путешествия“

С разрешением к печати полицеймейстера Рилеева

Восставая одновременно против политических и религиозных предрассудков, он дает правильную оценку союза светской власти с духовной, оставаясь при этом религиозным человеком в философском смысле этого слова.

В этом мире, говорит он, «суеверие политическое и священное подкрепляют друг друга».

Закон се божий, царь вещает;

Обман святый — мудрец взывает,

Народ давить что изобрел.

«Нет власти, еще не от бога» — говорят попы с амвонов, между тем, — говорит Радищев —

Власть царска веру сохраняет,

Власть царску вера утверждает,

Союзно общество гнетут.

Один сковать рассудок тщится,

Другая волю стереть стремится

На пользу общую рекут.

Среди бесчисленных од придворных поэтов (Ломоносов, Державин и др.), лесть и пресмыкательство которых спорили с пустой и надутой бессодержательностью, ода Радищева является первой, где вместо восхваления сомнительных «подвигов и добродетелей монархов» бросается открытый призыв к цареубийству.

Трудно измерить революционно-организующую роль этой оды. Можно без преувеличения сказать, что при благоприятной революционной обстановке, при идеологической подготовленности масс, она явилась бы тараном, вся тяжесть которого была бы направлена против существующего строя. Но, по выражению самого Радищева, для этого «не пришла еще година, не совершилися судьбы».

Вот почему ей не суждено было, подобно политическим памфлетам[11] Лильберна и Дефо, сыграть роль духовного оружия в борьбе с феодализмом. Пламенный призыв к восстанию прозвучал в пустоте, среди свинцовой спячки общественного сознания, не встретив активной поддержки в окружающей среде. Вот почему он постепенно перешел в трагический, душераздирающий крик одиночки-Радищева, закованного в кандалы.

Когда скромный чиновник Петербургской таможни писал первые главы «Путешествия из Петербурга в Москву», Екатерина II предприняла грандиозное по своим размерам и невиданное в истории по роскоши путешествие в Тавриду.

Одержав ряд блестящих побед над турками, подавив внутреннего врага — «разбойника Пугачева», абсолютная монархия в лице «почетной казанской помещицы»[12] справляла праздник победы, все издержки которого легли тяжелым бременем на плечи крепостного крестьянства.

Нет никакой возможности хотя бы приблизительно определить цифры расходов, связанных с подготовкой этого путешествия. Специальные ассигнования сената достигали колоссальной суммы — 4 миллионов рублей, что составляло по тогдашнему курсу 700 000 фунтов стерлингов; к этому надо прибавить стоимость 76000 лошадей, оторванных на продолжительное время от весенних полевых работ для перевозки громадной свиты императрицы; починку дорог, постройку дворцов, заготовку продуктов и зданий для ночлега и отдыха по всему пути следования императрицы, от Петербурга до Крыма.

В Киеве с необычайной поспешностью строилась роскошно обставленная флотилия, а «дабы не сделалось остановки в плавании», по Днепру были взорваны скалы и на все время плавания императрицы прекратилось сообщение между жителями правого и левого берега. Везде сооружались триумфальные ворота, арки и галлереи, а во многих пунктах строились новые дворцы, закладывались общественные здания и соборы. Тогда было заложено основание города Екатеринослава, а Потемкин строил на берегу Днепра свои знаменитые декоративные деревни, вошедшие в историю, как непревзойденный образец обмана и цинизма.

Для достижения главной цели путешествия (пустить пыль в глава иностранным представителям) администрация не щадила ни казенных, ни частных средств. По распоряжению генерал-губернаторов и наместников крестьяне деревень и обыватели городов производили побелку домов, устилали улицы сосновыми ветками и травой и должны были ожидать карету императрицы «в лучшей одежде, а особенно девки в уборе на головах и с цветами в руках… чтобы отнюдь никого в разодранной одежде не было, а паче пьяных, нищих и «калек»… дома должны быть украшены зеленью и цветами, а «в окнах на улице должны быть вывешены какие у кого найдутся портища — суконные, стамедные, ковры и полотна…».

Когда принц де Линь от имени императрицы бросал золото окружавшей карету толпе, миллионы тружеников не имели куска хлеба и крестьяне Кайгородокого уезда в своей жалобе на администрацию писали Екатерине: «недоимки накопилось осьмнадцать тысяч девятьсот пять рублей… и «за взыскание оной продают у них последних коров и лошадей…» что «пропитание многие имеют с нуждой, хлеб едим пополам с колосом и толченою соломою, а многие едят куколь, пихтовую кору и протчее былие».

Сегюр в своих воспоминаниях пишет: «26 апреля императрица пустилась в путь по Днепру на галере, в сопровождении великолепнейшей флотилии, состоящей из 80 судов и 3 000 человек матросов и солдат. На каждой из галер была своя музыка, каждый из нас имел комнату и еще нарядный роскошный кабинет с покойными диванами и письменным столом красного дерева. Множество лодок и шлюпок носилось впереди и вокруг эскадры, которая, казалось, создана была волшебством… Города, деревни, усадьбы, а иногда и простые хижины так были изукрашены цветами, расписаны декорациями и триумфальными воротами, что вид их обманывал взор и они представлялись какими-то дивными городами, волшебно созданными замками, великолепными садами».

Толпы народа, одетого в праздничные платья, песенники в шлюпках и по берегам реки, пушечная паль-ба и фейерверки, искусственно созданные деревни, рынки, переполненные товарами, дома, украшенные гирляндами и цветами, большие стада, сгоняемые во время проезда императрицы — все это должно было свидетельствовать о богатствах страны, о довольстве ее жителей и опровергать утверждения иностранных писателей о том, что в России лишь одни пустыни и что крестьяне голодают.

Императрица и администрация всеми мерами старались убедить себя и иностранцев в том, что благосостояние и зажиточность, чистота и порядок, благочиние и приличие были правилом по всему государству.

И вот, среди всего этого казенного благополучия и декоративно-рекламного богатства, как гром среди ясного неба, выходит в свет книга таможенного чиновника, в которой с неумолимой последовательностью и беспощадной смелостью подвергается критике весь социально-экономический строй того времени сверху донизу: самодержавие и крепостничество, нравственность и религия, мораль и воспитание, полицейщина и военщина, злоупотребление властью, взяточничество и казнокрадство, взаимоотношения между родителями и детьми, цензура и духовенство, рекрутские наборы, подати, налоги и сборы, торговля и промышленность, прошлое, старые привычки, моды, нормы и традиции— все было призвано на суд разума и общественной добродетели.

«Я взглянул окрест меня, душа моя страданиями человечества уязвлена стала. Такими словами начинается «Путешествие».

Проехав от Петербуга до Москвы, он, вместо блаженства, довольства и благополучия, нашел: голод, нищету, разорение и дикий произвол помещиков над крестьянами.

«Я зрел себя в пространной долине, потерявшей от солнечного зноя всю приятность и пестроту зелености… Не было тут источника на прохлаждения, не было древесной сени на умерение зноя… один оставлен среди природы пустынник вострепетал»!

«Блаженно государство, говорят, если в нем царствует тишина и устройство… Когда нивы его не пустуют и в городах высятся гордые здания, когда далеко простирается власть оружия его и проч». «Но все сие блаженство, — говорит он, — можно назвать внешним, мгновенным, переходящим, частным и мысленным». Потому что «устройство на счет свободы столь же противно нашему блаженству, как и самые узы… Сто невольников, пригвожденных к скамьям корабля, веслами двигаемого в пути своем, живут в тишине и устройстве, но загляни в их сердце и душу… Конец страдания их есть начало блаженства…».

«Европейцы, опустошив Америку, утучнив нивы ее кровью природных жителей, положили конец убийствам новою корыстию». Там везде видно изобилие и богатство, нивы не пустуют, сочные луга усеяны скотом, словом, «везде видна строящая рука делателя, везде кажется вид благосостояния и высший знак устройства. Но кто же — спрашивает Радищев — столь мощною рукою нудит скупую ленивую природу давать плоды свои в толиком изобилии?» Рабы, — отвечает он.

«Жертвы знойных берегов Нигера и Синегала…[13] вздирают обильные нивы Америки, и мы эту страну опустошения назовем блаженною?».

«Огромность зданий, бесполезных обществу, пространные конюшни, зверинцы, дворцы, чертоги и ненужные памятники — суть явные доказательства его порабощения». «В самой славе завоеваний, — говорит он, — мы приобретаем «звук, пустое гремление и надутливость», с одной стороны, и «истощение» с другой. «Может ли — спрашивает Радищев, — государство, где две трети граждан лишены гражданского звания и частию в законе мертвы, назваться блаженными? Можно ли назвать блаженным гражданское положение крестьянина в России? Ненасытец кровей один скажет, что он блажен, ибо не имеет понятия о лучшем состоянии». И Радищев начинает безжалостно срывать маски с лица самодержавной России, показывая жуткие картины порабощения крестьян помещиками и чиновниками.

В главе «Зайцеве» показан «корыстолюбивый и надменный помещик», который завел в своей вотчине «нравы древнего Лакедомона и Запорожской Сечи». «Он отнял у крестьян всю землю, скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил работать всю неделю на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их на господском дворе — и то по одному разу в день, а иным давал из милости, месячину. Если который казался ему ленив, то сек розгам», плетьми, батожьем, или кошками… Сверх этого надевал на ноги колодки, кандалы, а на шею рогатку… сыновья помещика ходили по деревне или в поле играть и бесчинничать с девками и бабами, и никакая не избегала их насилия».

Титульный лист издания, уничтоженного правительством.

В главе «Вышний Волочек» показан другой тип «жадного и корыстолюбивого помещика», который для улучшения земледелия «уподобил своих крестьян орудиям, ни воли, ни побуждения не имеющим». «И суть люди, — говорит Радищев, — которые взирают на утучненные нивы сего палача, ставят его впример усовершенствования «в земледелии»

В главе «Пешки» Радищев попадает в крестьянскую избу. «Четыре стены и потолок, покрытые сажей, пол в щелях и на вершок поросший сажею; печь без трубы… окна, затянутые пузырем, сквозь который тускло пробивается дневной свет… посконная рубаха, обувь, данная природою, онучи с лаптями для выхода. — Вот в чем почитается, по справедливости источник государственного избытка, силы, могущества».

Где же кроется причина столь несправедливого состояния?

«Тут видна, — говорит он, — алчность дворянства, грабеж, мучительство наше и беззащитное нищеты состояние. — Звери алчные, пиявицы ненасытные, что мы крестьянину оставляем? — то, чего отнять не можем — воздух. Отъемлем нередко у него не только дар земли, хлеб и воду, но самый свет. — Закон запрещает отъяти от него жизнь. Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти у него постепенно! С одной стороны, почти всесилие; с другой — немощь беззащитная… Жестокосердный помещик, посмотри на детей крестьян, тебе подвластных. Они почти наги. Отчего? Не ты ли родивших их в болезни и горести обложил сверх всех полевых работ оброками? Не ты ли несотканное еще полотно определяешь себе в пользу?»

Крепостное состояние, рисуется Радищеву как «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Кошмаром преследует оно его везде и всюду, не давая ему покою ни днем, ни ночью. Куда бы он ни поехал, где бы он ни был, о чем бы он ни рассуждал и на что бы ни упал его утомленный взор — всюду он видит ужасы крепостного права и его «злые последствия». Здесь продают с торга шесть душ крепостных, там закованных в цепи отдают в рекруты. Везде и всюду произвол, насилие, беззаконие и вопиющая несправедливость.

Вот перед нами «царев наместник». Под предлогом казенного поручения он посылает курьера из Москвы в Петербург для покупки «устерсов»; выписывает командировочные… «Казначейская книга пошла на ревизию, а устерсами не пахнет» — замечает иронически Радищев.

Проезд его превосходительства через деревню нагоняет непередаваемый ужас на крестьян… Впереди бежит «гвардейский полкан… он схватил старосту за бороду и начал его бить по плечам плетью нещадно». Ему нужно 50 лошадей. Через полчаса, окруженный стражей, поднимая облако пыли, приезжает сам генерал-губернатор. «Коляска остановилась и его превосходительство предстал нам от пыли серовиден, отродию черных подобен… Дон-Кишот, конечно, увидел бы здесь нечто чудесное». Но для Радищева это была просто ветряная мельница, увешанная лентами и орденами.

Но верхом, венчающим эти бесчисленные безобразия, является барон Дурындин, показанный Радищевым в главе «Зайцево».

На пятидесятом году жизни он связался узами брака с проституткой такого же возраста. Невеста барона Дурындина в молодости торговала собственным телом, а когда «не стала находить покупщиков на свои обветшалые прелести, начала торговать чужим».

Теперь она ушла из общества своден и начала отдавать в рост деньги «своим и чужим бесстыдством нажитые». Этот частный случай Радищев заканчивает таким общим выводом: «Не дивись, мой друг! На свете все колесом вертится, сегодня умное, завтра глупое в моде. Надеюсь, что и ты много увидишь Дурындиных. Если не женитьбою всегда они отличаются, то еще чем-либо. А без Дурындиных свет, не простоял бы трех дней».

Комментарии излишни: абсолютная монархия Екатерины II не «простояла бы трех дней», не будь этих бесчисленных Дурындиных, разбросанных по военным и гражданским ведомствам, департаментам, наместничествам и воеводствам. Произвол Дурындиных является неизбежным результатом существующей политической системы. «Знатность без истинного достоинства, говорит Радищев, подобна колдунам в наших деревнях. Все крестьяне их почитают и боятся, думая, что они сверхестественные повелители. Над ними сии обманщики властвуют по своей воле. А коль скоро в толпу их боготворящую завернется мало кто грубейшего невежеству отчуждающийся, то обман их обнаруживается, и таковых дальновидцев они не терпят в том месте, где они «творят чудеса». Равно берегись и тот, кто посмеет обнаружить колдовство вельмож».

На сам Радищев, не побоялся «обнаружить колдовство вельмож», хотя и поплатился дорого за эту попытку.

Возмущение и ненависть Радищева против, дворянства буквально не имеет границ. Он развенчивает «славу», «гордость» и «честь», ядовито высмеивает привычки, бытовые и культурные традиции дворянства, называет их «коронованными рабами, которые жадной толпой пресмыкаются у трона» и «срамоту души своей прикрывают позлащенными одеждами». Свою ненависть он распространяет не только на живых, но и на мертвых, старающихся «великолепными гробницами» увековечить в глазах потомства сомнительные подвиги и «славу».

В противоположность кн. Щербатову, всячески превозносившему «мужество», «гордость» и «благородство души» родовитого дворянства, Радищев говорит, что «родовитое дворянство ослабело личными качествами в подвигах своих… и на месте мужества водворилась надменность, самолюбие и трусость, на месте благородства души и щедроты посеялися раболепие, самонедоверие и истинное скряжничество на великое».

Какие же практические выводы следуют из этого?

Люди, полезные отечеству трудом своим и отличившиеся истинными заслугами перед народом, должны получить награду и славу, а не коронованные тунеядцы. Дворянская порода, и знатная фамилия должны уступить место чину и личным выслугам.

Деревня Пешки, около Клина XVIII век

«Пройдем степени придворных чинов и с улыбкой сожаления отвратим взоры наши от кичащихся служением своим, но возрыдаем, — говорит Радищев, видя их предпочитаемых истинной заслуге. Дворецкий мой, конюх и кучер, повар, стряпчий… тот, кто меня бреет, кормит, обувает, тот, кто пыль и грязь оттирает с обуви моей, о многих других не упомню», все эти труженики, по мнению Радищева, и являются основой государства, истинными Сынами отечества, «они служат отечеству силами своими душевными и телесными».

«Истинные заслуги и достоинства, рачения о пользе общей да получат награду в трудах своих и едины да отличаются».

Под толчки кибитки, везущей его из Петербурга в Москву, Радищев уснул «крепко и надолго» и грезится ему, что он «царь, шах, хан, король, бей, набаб, султан», словом «нечто сидящее во власти на престоле». Вокруг царского престола, сделанного из чистого золота и окруженного символами власти и величия, с «робким подобострастием» стояли чины государственные, а в некотором отдалении представители нации и толпа простых смертных. Царившее молчание кругом, рабско-покорное выражение лиц, окружающих престол, свидетельствовали о власти над всеми. Все ожидали какого-то необычайного происшествия. Между тем, царя одолевала тяжелая скука. «Обращенный сам в себя и чувствуя глубоко вкоренившуюся скуку в душе от насыщающего скоро единообразия происходящую, царь долг отдал естеству и, разинув рот до ушей, зевнул во всю мочь». После этого «события» толпа оживилась, некоторые горько плакали, другие еле сдерживали улыбку радости — все были охвачены каким-то непонятным смятением. Смотря безразличным и равнодушным взглядом на поведение толпы, царь не мало был удивлен этой беспричинной радости и смятению, которое вызвало лишь тупую улыбку на его лице; после этого он «очхнул весьма громко». Этого было достаточно, чтобы народ в один голос начал кричать; «да здравствует наш великий государь, да здравствует на веки».

Затем под гул одобрений и рукоплесканий толпы царь начал отдавать приказы своим министрам, касающиеся внешней и внутренней политики государства. Эти распоряжения были проникнуты «разумом», «добродетелью» и «милосердием».

В этот день «лести и веселья» щедрая рука царя раздала не мало подарков и наград за труды и подвиги достойные. «Особенно большие подарки, — говорит Радищев, — получили те из министров, которые противоречили делам царя, а улыбкой и словами предупреждали его желания». Все радовались и восхищались мудростью монарха, только одна «истина хижин» в образе женщины не разделяла этого веселья. Она стояла в стороне от всех. Ее строгое и суровое лицо выражало ненависть и презрение ко всему происходящему. Вместо смеха она испускала глухие вздохи скорби и сожаления. То была странница «именующая себя Прямовзоровой и глазным врачом, обязанность которой говорить всем горькую правду, не исключая коронованных особ».

Утомленный работой, опьяненный славой и собственным величием, в окружении придворной свиты, царь направился обедать. В это время к нему подходит Прямовзорова и говорит следующее: «Постой царь, и подойди ко мне — я врач, присланный к тебе и тебе подобным — да очищу зрение твое». Посмотрев в глаза царю, она в ужасе воскликнула: «какие бельма!.. на обоих глазах бельма!.. А ты столь решительно судил обо всем», сказав это, она сняла с глаз царя толстую плену.

«Ты видишь, — оказала она царю, — что ты был слеп и слеп всесовершенно. Я есть истина, открывающая глаза царям. Мое постоянное жительство в хижинах смертных. Я не могу жить в чертогах царских, так как стража, обсевшая их кругом, стоглазно следит за мной и воспрещает мой вход в оные. Уходя я хочу заметить тебе следующее, — продолжала Прямовзорова: «если из среды народной чуждый всякой мзды и надежды поведает тебе мое имя (т. е. истину. М. Ж.) и будет порицать дела твои, помни, что это есть твой искренний друг. Не вздумай его казнить яко общего возмутителя75. Ну, а теперь глазами, очищенными от бельм, посмотри, что делается вокруг и как исполняются твои законы, и благодетели, которые ты так щедро даешь народу».

Картина, представшая взорам прозревшего царя, была весьма печальна: «Одежды его столь блестящи, были замараны кровью и омочены слезами. На перстах виднелись остатки мозга человеческого; вокруг царя стояли «скареды», вся внутренность которых сгорала черным огнем жадности и ненасытности. Во взорах их виднелась «хищность, коварство, зависть, ненависть». Военноначальник, посланный царем на завоевание, утопал в роскоши и веселии. «Воины почитались хуже скота, никто не радел о их здравии и прокормлении; большая часть умирала их от небрежения начальников или от ненужной строгости». «Корабли, назначенные в дальнее плавание, видел я при устье пристанища; отпущение казни и прощение преступников, чем царь особенно гордился, — едва были заметны в обширности гражданских деяний». «Законы царя направлялись в другую сторону, неправильно толковались, нарушались и медленно исполнялись. Милосердие мое сделалось торговлею и тому, кто больше давал (взяток) стучал молоток жалости… В городе я прослыл не милосердным, отпускающим вин, а обманщиком, ханжею и пагубным коммерсантом… «Щедроты царя изливались не на государственные надобности, как-то: вспоможение нищего, одеяние нагого, прокормление алчущего, а на богатых убийц и предателей, нарушителей общественной доверенности и на женщин, кичащихся своим бесстыдством».

В этой картине разложения самодержавия нет ничего преувеличенного. В своих секретных мемуарах о России, Аруа Массон дает такую характеристику государству Романовых: «Около двадцати олигархов разделяли между собою Россию… они или сами грабили, или предоставляли грабить другим, или оспаривали друг у друга добычу, захваченную у несчастных… Начиная с самого фаворита и кончая последним чиновником, все смотрели на государственную собственность, как на мачту с призами, которые надо добыть, и бросались на нее с редким бесстыдством. Ничто не сравнится, — продолжает он, — с ничтожеством сильных мира сего в царствовании Екатерины: лишенные знаний, убеждений, возвышенных чувств и честности, они не имели даже той хвастливой чести, которая так же далека от истинной честности, как лицемерие от добродетели; бесчувственные, как колоды, лихоимцы, как мытари, хищные, как лакеи и продажные, как субретки в комедиях, они были поистине сволочью империи».

Среди этих мошенников и шарлатанов царь по своим преступлениям занимает первое место. «Он, — говорит Радищев, — является первейшим в обществе убийцей, первейшим разбойником, первейшим предателем и нарушителем общественной тишины».

Радищев по заслугам растравляется с монархом. Он казнит царя руками восставшего народа.

Возникает рать повсюду бранна.

Надежда всех вооружит;

В крови мучителя венчанна

Омыть свой стыд уж всяк спешит.

Меч остр, я зрю, везде сверкает,

В различных видах смерть летает.

Над гордою главой царя.

Ликуйте склепаны народы!

Се право мщенное природы

На плаху возвело царя.

Потом восставший народ произносит последний приговор над тираном:

Злодей злодеев всех лютейший!

Превзыде зло твою главу.

Преступник, изо всех первейший!

Предстань, на суд тебя зову!

Злодейства все скопил в едино,

Да ни едина прейдет мимо

Тебя из казней, супостат!

В меня дерзнул острить ты жало!

Единой смерти за то мало. —

Умри, умри-же ты стократ!

Таким образом борьбу с царем, представляет Радищев, как массовое движение крестьянства, а не как типичный для того времени дворцовый переворот, совершаемый кучкой заговорщиков.

Совершенно понятно после этого, почему ода «Вольность» не могла быть напечатана даже в царствование последнего Николая.

Если в своем отношении к самодержавию Радищев пришел в конечном счете к выводам о необходимости казни царя и замены самодержавия республиканским строем, то в вопросе освобождения крестьян он — «надежду полагал на бунт от мужиков», в творческие силы которых он условно верил.

Но «бунт мужиков» Радищев считал крайней мерой, чреватой многими нежелательными последствиями; вот почему он все время старается уговорить помещиков и царя мирным путем освободить крестьян.

Доказывая невыгодность крепостного права для хозяйственного развития, обращая внимание помещиков на несправедливость крепостного состояния крестьян с точки зрения морали, указывая на неизбежность крестьянского восстания, он хочет всем этим убедить помещиков освободить крестьян. «Неужели, — говорит он, обращаясь к помещикам, — не будем мы толико мужественны в побеждении наших предрассудков, в попрании нашего корыстолюбия и не освободим братию нашу из оков рабства… (Разрядка наша). Идите, — говорит он, — идите возлюбленные мои в жилища братии вашей и возвестите о премене их жребия…, оставьте гордое различие, познайте ваше равенство с земледельцем и убежденные общей пользой лобзайте братию нашу… забудем прежнее злодейство и да возлюбим друг друга искренне».

Такой чисто христианской проповедью Радищев хочет убедить помещика освободить крестьян.

По этому поводу Екатерина иронически замечает: «уговаривает помещиков освободить крестьян, да никто его не послушает». Позже Радищев и сам убедился в правильности этих слов.

Крепостника трудно было убедить чувствительной проповедью о том, что невыгодно и несправедливо «угнетать себе подобных». Он по-своему понимал «равенство» и «собственную пользу» и крепко держался за крепостное право. Тогда вместо доказательств «от собственной пользы» и доводов морали Радищев пускает в ход угрозы и призраком пугачевщины хочет напугать помещиков. «Страшись, — говорит он, — помещик жестокосердный, на челе каждого из твоих крестьян вижу я твое осуждение».

«Не ведаете ли, любезные наши сограждане, коликая нам предстоит гибель, в какой мы вращаемся опасности… Поток, загражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противостояние. Прорвав оплот единажды, ничто уже в развитии его противиться ему не возможет… Таковы суть братия наша в узах нами содержимые ждут случая и часа… Смерть и суровость нам будет посул за нашу бесчеловечность… и чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее и упорнее они будут во мщении своем».

По мнению Радищева час расплаты близок, «опасность уже вращается над головами нашими»… крестьяне только ждут «часа удобности»… «уже время вознесши косу, ждет часа удобности и первый льстец или любитель человечества, возникши на пробуждение несчастных, ускорит его мах».. В своем мщении «крестьяне» неумолимы, они не будут щадить ни пола, ни возраста» и будут искать «веселения, мщения», нежели пользу сотрясения уз… Блюдитеся!»

Необходимо начать освобождение сверху силами правительства и помещиков, пока оно не началось снизу, силою крестьян. Таков вывод из всех этих рассуждений.

Но русские крепостники в лице абсолютной монархии Екатерины II и не думали расставаться с крепостным правом. Вскоре Радищев и сам начинает убеждаться в справедливости слов Екатерины II и видит, что его действительно «никто не послушает». Чем больше Радищев теряет надежду на освобождение крестьян силами самих помещиков, тем больше ожидает освобождения снизу, при помощи силы самого крестьянства. «Из мучительства, — говорит он, — рождается вольность». Значит, чем хуже, тем лучше.

«Надежда на бунт от мужиков» в глазах Радищева являлась одним из самых решительных средств добиться свободы. Мера эта нежелательна, вынуждена, но она совершенно необходима и логически вытекает из сложившейся общественно-политической обстановки.

Эта надежда часто выливается в открытый призыв к бунту. «Богатство сего кровопийца (помещика), — говорит Радищев, — ему не принадлежит, оно нажито грабежом и заслуживает строгого в законе наказания», а потому «сокрушите орудия его земледелия, сожгите его риги, овины, житницы и развейте пепел по нивам, на них же совершалось его мучительство». «Но крестьянин в законе мертв, сказали мы… нет он жив, жив будет, если того восхочет».