ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ

Екатерина II скончалась от апоплексического удара 6 ноября 1796 года. В начале декабря известие о ее смерти дошло до Илимска, несказанно обрадовав Радищева и его семью: оно приносило надежду на скорое освобождение. «Елизавета Васильевна — сообщает Павел Радищев, — тотчас же стала собираться ехать в Петербург… Она хотела броситься к ногам императора Павла Петровича и просить прощения Радищеву», между тем, указ Павла об его освобождении состоялся еще 23 ноября 1796 года. Радищева в начале января уведомили из Иркутстка об окончании ссылки.

Получив известие о помиловании, он написал такой экспромт:

Час преблаженный,

Час вожделенный!

Мы оставляем,

Мы покидаем

Илимска горы.

Берлоги, норы!

«Ну, маменька — говорит Радищев в восхищении, — поезжай в Россию! Все маленькое семейство падает на колени и проливает слезы радости, благодарит бога».

В рескрипте от 23 ноября Павел I «всемилостивейше повелевал: Находящегося в Илимске на житье Александра Радищева оттуда освободить, а жить ему в своих деревнях, предписав начальнику губернии, где он пребывание иметь будет, чтобы наблюдаемо было за его поведением и перепискою».

Влиятельный и настойчивый граф добился освобождения Радищева из Сибири. Это можно было сделать сравнительно легко еще и потому, что Павел I не любил своей матери. Ставши царем, он освобождал всех государственных «преступников», сосланных Екатериной II, а ее любимцев ссылал в Сибирь.

Получив известие об освобождении, Радищев начал собираться в обратное путешествие в Россию.

20 февраля 1797 года он писал в дневнике путешествия из Сибири: «Распродав или раздав все в Илимске, на что употребил я 10 дней, мы выехали при стечении всех почти илимских жителей в 3 часа пополудни».

Тепло и ласково провожали Радищева илимские жители, в глазах которых он пользовался большим авторитетом и искренней любовью. С большинством из них он был близко знаком; оказывал им медицинскую помощь, ходил вместе на охоту и рыбную ловлю живо интересовался их повседневной жизнью. И если он плохо ладил «с отбросами общества» (местным начальством), то с простым народом*, за защиту интересов которого он пострадал, он находил общий язык, несмотря на разницу своего положения и умственное превосходство.

Кроме простого народа его провожало и местное начальство «одни из благопристойности, другие из-за боязни». Вновь назначенный заседатель, который несколько месяцев назад притеснял Радищева как ссыльного, всячески домогаясь взяток, узнав, что он помилован, приехал его проводить, с рабской покорностью кланялся Радищеву в ноги, просил прощения и умолял его пощадить, «он полагал — говорит сын Павел, — что Радищев едет прямо в министры».

Радостным, но преждевременно поседевшим и физически надломленным, Радищев возвращался в Россию. «О, колико возрадовалось сердце наше при отъезде из Илимска». Но временная радость омрачилась неожиданным несчастьем: В Тобольске умерла вторая жена Радищева Елизавета Васильевна. На 48 году своей жизни Радищев второй раз овдовел и был неутешно огорчен потерей своего «мужественного друга».

До последних дней своей жизни Радищев болезненно ощущал тяжесть этой утраты. Ему было несказанно жаль, что «жестокая судьба не захотела, чтобы та, которая помогала выносить мои несчастья, не разделила со мною сладостного удовлетворения возвращения на родину».

Радищев знал, что виной этой невозвратимой потери была самодержавная монархия Романовых. Окруженный несовершеннолетними сиротами, он писал своим старшим сыновьям в Киев: «Да, мои дорогие друзья, мы потеряли эту дорогую мать, которая заботилась о вашем детстве, но мы не могли жить счастливо с нею в вашем отечестве».

В Перми Радищев некоторое время пробыл в доме Пряшникова, с которым он был знаком еще по петербургской службе в сенате. Позже он встретился с ним в Комиссии составления законов при Александре I.

Из Перми Радищев отправился водою, по реке Каме до Волги, а потом Волгой до Н.-Новгорода. От Нижнего до Москвы он ехал на почтовых. Пробыв недолго в Москве, он уехал в сельцо Немцово.

Переезд из Илимска в Немцово продолжался шесть месяцев. В июне 1797 года Радищев вместе с семьей увидел себя, наконец, на «месте своего рождения».

«Ваше превосходительство не может себе представить той почти детской радости, которую я почувствовал видя, что я, наконец, достиг цели: все время, пока я был в дороге, и пока видел своего фельдъегеря со мною, я мнил себя еще в Илимске» — писал он Воронцову по приезде в Немцово.

Немцово досталось Радищеву в наследство от расстроенного имения его отца и находилось в Калужской губернии в 115 верстах от Москвы.

Суровой нуждой, бедностью и заботами о куске хлеба встретила Радищева родина, куда он стремился с таким болезненным нетерпением. Долголетняя ссылка, смерть второй жены, притеснение заимодавцев и бытовая обстановка, лишенная всякого уюта и привлекательности — вот что нашел Радищев по возвращению на родину. «Немцово я нашел в великом расстройстве и можно сказать в разорении!.. Каменного дома развалились даже стены… я живу в лачуге, в которую сквозь соломенную крышу течет, а вчерась чуть; бог спас от пожара; над печью загорелось… Сад вызяб, подсадки не было, забора нет… Немцово заложено в банке и оброк весь идет туда… Мурзино все вырублено, Дуркино продано, Кривское также; а между тем долгу моего не оплачено ни мало. Абладовых долг на мне, банковый на мне, Тухачевских и Кашталинских тоже на мне… Я пишу вам в отчаянии, — продолжал он, — в Илимске я жил милостыней, а здесь чем буду жить не ведаю».

Положение Радищева по приезде в Немцово было настолько тяжелым я безвыходным, что он начинал жалеть об Илимском остроге. «Ах, любезный мой, — писал он Ушакову, — если можешь верить моему слову, то верь, что я несчастливей себя теперь чувствую, нежели, как то я был в Илимске».

Два старшие сына Радищева служили офицерами в кавалерийском полку, находящемся: в то время в Киеве. Узнав о возвращении из ссылки, они подали прошение об отставке; их просьба была удовлетворена, но они не имели денег на проезд. В одном из своих писем Радищев просил Воронцова выслать им 100 рублей, писал, что «находясь в деревне я не нахожу в своем распоряжении столь скромной суммы…», доставшаяся от отца деревня давала ежегодно дохода 800 рублей, сумма едва достаточная для покрытия процентов банка. Радищеву также не удалось получить деньги, отданные на хранение отцу его второй женой.

Положение с каждым годом все ухудшалось, долги стремительно увеличивались; и не было никакой надежды избавиться от докучливых заимодавцев. Продажей своего дома в Петербурге Радищев думал хоть немного поправить свое тяжелое материальное положение. Но провозвестник буржуазной идеологии был плохой практический делец и до самой смерти не мог выпутаться из долгов.

В удрученном состоянии духа он просил Воронцова «помочь ему еще один, последний раз… от продажи своего дома, за который я должен был получить 10 000 мне не досталось ни одной копейки. 2 000 рублей ушло на содержание продавцев и посредников. Из реальных 8 000 рублей я получил 5 000 векселями, погашаемыми в три года, остальные 3 000 недоброеовестный покупатель имел ловкость дать векселями на человека, имущество которого находится в опеке. Это повлекло за собой судебный процесс, издержки и пр. В отягощение всех моих несчастий меня заставляют платить за растрату одного продавца соли из Олонецка, в которой я нимало не повинен» 188.

Было отчего притти в удручение. Но Радищев старается с философским равнодушием относиться к повседневным нуждам и заботам, крепится и не падает духом. «Чтобы хоть немного отвлечься от своего тяжелого положения я, — говорит он, — призываю на помощь всю мою философию и риторику; я делаю рассуждения и силогмы всех родов… И увы! вопреки Панглосу, прихожу к выводу, что мы живем далеко не в лучшем из возможных миров… Ах, — продолжал он, — несмотря на всю ясность души, которую философия нам уделяет, несмотря на воспоминания о жизни, которой все превратности могут только быть следствием экзальтированной чувствительности, человек всегда платит дань слабости человеческой и совершенный стоицизм является химерой или по меньшей мере философскою гордостью. Иначе Эмпедокл не бросился бы в Этну, Диоген — оставил бы свою бочку, Марк Аврелий не поставил бы храма Антиною и Руссо не писал бы музыки».

При всем своем до безвыходности тяжелом материальном и моральном состоянии Радищев не теряет присутствия духа и для успокоения себя и Воронцова пишет, что, несмотря на все затруднения… «я живу спокойно и жирею». В своей характеристике он объясняет это странностью своего характера: «Я, — говорит он, — довольно-таки смешное существо… в настоящее время, после того, как я испытал все усталости тела… все пытки духа, я более бодр, более радостен, более светел и смотрю на вещи с их наиболее светлой стороны, тогда как раньше все мне казалось покрытым тенью… Вот каким я был, вот каков я есть: более веселый, когда я чувствую больше страданий, более хмурый, когда я слишком спокоен».

В Немцово к Радищеву приехали его старшие два сына. За семилетнюю разлуку они так изменились, что при первой встрече отец их не узнал и принял за гусаров, наблюдавших за его поведением и перепиской в Немцове [22].

Как и в Сибири, в Немцове Радищев не может сидеть сложа руки. Он производит химические опыты над почвой, изучает экономику окружающих его крестьянских хозяйств, занимается посевом кормовых трав и технических культур.

В своем письме к брату в Архангельск он просит его, через английских купцов достать и выслать ему «семян кормовых трав trefle хороших сортов «пшеницы, да косу косить хлеба и другую траву».

Занимаясь сельским хозяйством! он, вместе с тем, не оставляет литературной работы. В Немцове он написал «Песни исторические», повесть богатырскую «Бова» и экономическую работу «Описание моего владения».

В своих «песнях» Радищев излагает и делает оценку, с точки зрения абсолютного разума и общечеловеческой добродетели, историческим событиям древней Греции и Рима (от израильского царства Моисея до Марка Аврелия).

В пестром историческом калейдоскопе событий, перед нами проходят внутренние государственные перевороты, республиканские заговоры, цареубийства, казни и национальные войны. Монархические герои (Август, Кир, Сулла, Нерон) сменяются мужественными республиканцами (братья Гракхи, Курций, Сцевола, Брут); религиозные жрецы, авгуры [23] и прорицатели — философскими атеистами, учеными астрономами. В беспрерывном историческом круговороте явлений тирания монархов сменяется республиканскими вольностями; во всей истории мы видим «иль неистовство иль зверство»; разум человеческий, по мнению

Радищева, не в силах разгадать этого сфинкса истории. «Во всех повестях народных, — говорит он, — зрим перемены непонятны». История движется в заколдованном кругу повторяемости явлений.

«История всего предшествующего общества есть история борьбы классов».

Для Радищева же не существует деления общества на классы, как самого понятия класс. Вот почему борьбу между монархическими и демократическими республиками он рассматривает не как борьбу между бедными и богатыми, а как борьбу между «добром и злом», «невежеством и просвещением», «эгоизмом и добродетелью».

Вот почему история человечества кажется Радищеву вереницей бессмысленных насилий, происходящих в результате вечной вражды между «добром и злом» и совершающихся в вечно единородном, постоянно сызнова повторяющемся круге. «Из мучительства, — говорит он, — рождается вольность, из вольности — рабство».

Сей был и есть закон природы,

Неизменимый никогда,

Ему подвластны все народы,

Незримо правит он всегда:

Мучительство, стряся пределы.

Отравы полны свои стрелы,

В себя не ведая, вонзит;

Равенство казнию восставит;

Едину власть, вселясь, раздавит;

Обидой право обновит.

Свобода, явившись в результате чрезмерного угнетения, дойдет до своего совершенства, «несчастных жребий облегчит» и «ярче солнце возблестает», но не надолго.

Но корень благ твой истощится,

Свобода в наглость превратится,

И власти под ярмом падет.

Таковы коротко историко-философские взгляды Радищева. Но с другой стороны, в своей исторической песни, вызывая тени прошлых героев, он одевает их в современный ему наряд. Такова его повесть «Бова». Он, выражаясь словами Маркса, «заимствует у древних имена, боевые лозунги и костюм» для того, чтобы «в освященном древностью наряде разыграть новый акт всемирной истории». «В классически строгих преданиях римской республики — говорит Маркс — борцы за буржуазное общество нашли идеалы и искусственные формы, иллюзии, необходимые им для Я того, чтобы скрыть от самих себя буржуазно — ограниченное содержание своей борьбы, чтобы удержать свое воодушевление на высоте великой исторической трагедии».

В своей статье о Радищеве Пушкин дает такой отзыв богатырской повести «Бова». «Жаль, — говорит он, — что в «Бове» нет и тени народности, необходимой в произведениях такого рода, но Радищев думал подражать Вольтеру потому, что он вечно кому-нибудь подражал».

Пушкин осуждает Радищева за то, что тот подражал Вольтеру. Между тем, подражание Вольтеру и является ценным в политической сатире, в которой Радищев и не собирался воспевать народного «Бову».

Иносказательно, в аллегорической форме, он хотел высмеять развращенные нравы Екатерининского двора, использовав для этого форму популярной народной сказки, наполнив ее новым содержанием. По замыслу Радищева это должен быть «Бова нового покроя».

Вы Бову хотя видали.

Но в старинном то кафтане

Во рассказах няни, мамы

Иль печатного… но дядькин

Бова — нового покроя,

Зане дядька мой любезный

Человек был просвещенный.

В своем вступлении к повести Радищев обращается за помощью к Вольтеру и хочет, чтобы его «Бова» в России сыграл такую же социальную роль, как «Орлеанская девственница» во Франции.

О Вольтер, о муж преславный!

Если б можно Бове было

Быть похожу и кое-как

На Жанету, девку храбру,

Что воспеты; хоть мизинца

Ея стоит, — если б можно,

Чтоб сказали, Бова только

Тоща тень ея — довольно —

То бы тень была Вольтера,

И мой образ изваянный

Возгнездился б в Пантеоне.

Но Радищев боится, как бы его «Бову» не постигла печальная участь романов французской сентиментальной писательницы Жанлисс.

Но боюся, твоя участь

Будет равная с Жанлиссой

По передним волочиться.

Таков замысел «Бовы», от которого до нас дошло только вступление и план всей повести.

Не меньший политический и научный интерес представляет собой работа Радищева «Описание моего владения».

Разобрав химический состав почвы и способы ее обработки, автор произвел подробные подсчеты годовых затрат крестьян в земледелии и прибыли, получаемой в результате годового оборота капитала и пришел при этом к мрачным выводам относительно состояния «земледелия и земледельцев в своем владении и России вообще».

«Земледельцы и земледельчество — говорит он — находятся в весьма худом состоянии». «Первое неудобство — это «отсутствие порядочного землеустройства» и как результат «чересполосное владение» («чересполосица»). «Огородничество и скотоводство находятся в совершенном упадке и запущении». «Позади селения пространные огороды, а огородных овощей совсем мало». «Лошади опричь месива ничего не знают, а потому бывают тощи, хотя бы и хорошей породы», «скотина вся очень малоросла и нехорошей породы… При худом корме молока дает на самую нужду». «Овец держат не в приборе, отчего и шерсть жестковата». «Двор покрытый — весной и осенью очень грязный».

Земля обрабатывается самыми примитивными и «бесхитростными орудиями: соха и борона — деревянные, заступ, серп, коса и грабли». Вот почему, говорит Радищев, «если крестьянин не семянист, то он близко до того, чтобы быть нищим». А хуже всего то, что земледелец «всякому новому заведению противится, чему являются причиною и предрассуждения и малые крестьянские капиталы и нерадивость хлебопашцев».

Где же коренится причина тому обстоятельству, что «хлеба родится мало»? Что «малы крестьянские капи-талы»? Что «земледелие и землепашцы находятся в весьма худом состоянии»?

Такие «просвещенные» помещики, как Щербатов или Андрей Болотов сказали бы, что причиной этого является «непостоянство, обленчивость и худые нравы самих крестьян, которые больше склонны к разгульной жизни, а не к трудолюбию и стяжательству».

Ученик же Гельвеция и Руссо — Радищев — говорит, что причиной этого являются помещики-крепостники.

«Если мы рассмотрим состояние земледельца в подробности, — говорит он, — то величайшие его отношения и обязанности состоят против его господина: 1 — сей может его продать оптом или по-дробно; не шуткою сие сказано, ибо сия подробность может быть такова, что дочь от матери, сын от отца и, может быть, жена от мужа продается. Но с публичного торгу только в розницу продавать запрещено, а оптом. Есть экономы, которые изнурив земледельца работою, продают его остальные силы. 2 — Господин может его заставить работать сколько хочет. Ныне только запрещено работать по воскресеньям и советом: оказано, что довольно трех дней на господскую работу; но на нынешнее время законоположение сие не великое будет иметь действие, ибо (в нем) состояние ни земледельца, ни дворового не определено. 3 — Господин может его наказывать по своему рассмотрению, он судия его и исполнитель своих приговоров. 4 — Господин есть господин его имения и детей его (и то и другое) дает и отъемлет по своей воле. 6 — Распоряжает браками и спаряет, как хочет; следовательно, — заключает он, — земледелец есть раб в сем отношении совершенно… В отношении государства он должен жить на одном месте, отдавать рекрут всякого рода… Но кажется, поскольку селянин платит подать, то он для удовлетворения тому- должен иметь собственность и проч…».

Экономическое и духовное рабство, распространяющееся на имущество и личность крестьянина — вот причина «худого состояния земледелия и землепашцев в России».

Такое заключение тем более важно, что высказано оно Радищевым после ссылки. Но распространяться об этом подробно после пятилетнего пребывания в Илимском остроге опасно. Вот почему Радищев, сказав об этой основной причине как бы мимоходом, продолжает описывать химический состав почвы, «способ возделывания оной».

Литературные работы, написанные в Немцове, — это своеобразная атака Радищева на крепостное право, но не лобовая, прямая и открыто нападающая, какая была в период «Путешествия», а обходная и замаскированная.

Если в «Исторической песне» он вызывает тени давно умерших героев для воодушевления живых на борьбу за новый общественный строй, а в «богатырской повести Бова», укрывшись за безобидной сюжет народной сказки, высмеивает развращенные нравы Екатерининского двора, то в «Описании моего владения» он сухими экономическими расчетами доказывает невыгодность крепостного труда. Но крепостники по-своему понимали «собственную пользу». Одержав победу в Комиссии сочинения нового уложения (1767), подавив пугачевское восстание, они крепко держались за крепостное право, расширяя его вширь и вглубь. Потребовалось ровно полстолетия для того, чтобы под влиянием непрекращающихся крестьянских восстаний, позорного поражения России в Крымской воине, правительство и помещики убедились в невозможности и невыгодности сохранения крепостных порядков.

Александр Радищев С портрета неизвестного художника конца XVIII века

Напрасно Кутузов, лейпцигский товарищ Радищева, утешал себя надеждой на нравственное перерождение автора «Путешествия» после ссылки. «Теперь, — писал он ему в 1796 году, — может быть многое представится тебе в новом виде и, кто знает, не переменишь ли ты образа твоего мыслить (разр. наша) и не откроешь ли многих истин, о которых ты раньше не имел ни малейшего подозрения».

К политической чести Радищева надо сказать, что и после возвращения его из ссылки, он «не переменил образа мыслить», а крепостнические «истины» по-прежнему казались ему отвратительной ложью.

Все это самым мучительным образом отзывалось на его духовном состоянии, он по-прежнему был одинок в своих политических стремлениях, и не видел той общественной силы, при помощи которой можно добиться освобождения крестьян. Этой силы, как мы уже не раз отмечали, в ту пору и не было. Отсюда: с одной стороны, полунадежды на освобождение крестьян сверху и работа в комиссии составления законов при Александре I, с другой — н еверие в такую реформу, пессимизм, переходящий в сознание бессмысленности существования, — «коль все потеряно, когда надежды нет».

До самого конца жизни Радищева в обстановке России ничего существенного не изменилось; в ней не было ничего такого, что по его словам «утешение надежды вливало бы в душу скорбящую»; вот почему надежды у него сменяются сомнением, переходящим в пессимизм, и находят свое выражение, с одной стороны в развитии критического отношения к общественной жизни (разочарование в силе разума и совершенном законодательстве), а с другой — эта критическая деятельность не находит положительного выхода, не находит перспективы и движется в заколдованном кругу своеобразной диалектики, согласно которой «из притеснения рождается вольность, а потом вольность превращается в рабство».

Материальная нужда и приближение преждевременной старости углубили и без того тяжелое положение Радищева.

В своих прошениях к Павлу относительно разрешения посетить родителей в Саратовской губернии, Радищев, превознося милости императора, писал: «На пятидесятом году от рождения я не могу надеяться на долголетие дней моих, ибо горести и печали умалили силы естественные. Взглянув на меня, всяк сказать может, насколько старость предварила мои лета».

И действительно, к этому времени Радищев испил до конца чашу горестей и печали.

В своем послании к неизвестному другу он так характеризует общественный суд над собой:

В одежде дружества злодеи предстояли;

Вслед честолюбию забот собранье шло;

Злодейство — правый суд и судию кляло;

Злоречие, нося бесстрастия личину,

И непорочнейшим делам моим причину

Коварну, смрадную старалось приписать,

И добродетели порочный вид придать.

Письмо Радищева к Павлу I

И вот после такого действительно несправедливого суда и коварного приговора, лишенный друзей и чад, он вынужден был

«Скитаться по лесам в пустынях осужденный

Претящей властью ото всюду окруженный».

Это стихотворение, в котором Радищев не только не признает свою книгу и вею критику самодержавия ошибкой, а наоборот — считает свою деятельность, выражением добродетели в широком смысле этого слова, заканчивается словами, полными пессимизма и разочарования.

На что мне жить, когда мой век стал бесполезен!

Чем меньше утешения и надежды Радищев находил на земле, тем чаще устремлял он свои утомленные взоры на небо.

Любители добра, ужель надежды нет?

Мужайтесь, бодрствуйте и смело протекайте

Сей краткой жизни путь. На он пол * поступайте

Там лучшая страна, там мир во век живет,

Там юность вечная, блаженство там вас ждет

В этом звучит трагизм одинокого человека, поднявшегося над общественным сознанием своего класса и гибнущего из-за отсутствия необходимых социальных связей с этим классом, из-за отсутствия идейной и моральной поддержки.

Эту трагическую ситуацию Радищев разрешил своим самоубийством. Но, прежде чем собственной рукой прервать несносную и ненужную жизнь, он еще раз пытался хоть частично осуществить свои политические идеалы. Это была последняя и роковая остановка на жизненном пути Радищева.