ТРАГЕДИЯ РЕВОЛЮЦИОНЕРА-ОДИНОЧКИ

ТРАГЕДИЯ РЕВОЛЮЦИОНЕРА-ОДИНОЧКИ

«Мне умирать? Когда тысячи побуждений существуют, чтобы желать жизни.

Радищев

«Один дурак со страхом не знаком».

Гейне.

Вся комедия суда над русским писателем-публицистом была разыграна под руководством и при живейшем участии главного дирижера — Екатерины II. Она была истинным руководителем и вдохновителем всего дела. Энергия, настойчивость, которую она проявила при этом, достойна агента тайной канцелярии или третьего отделения. Лесть и угрозы, провокация и подкупы — все было пущено в ход для того, чтобы найти сообщников и выведать всю подноготную дела. На примерах следствия Николая I над декабристами можно оказать, что внук в этом отношении оказался достойным преемником бабушки.

А. В. Рубановская Жена Радищева

Петропавловская крепость

Все двадцать девять вопросных пунктов, предъявленных «коллежскому советнику» Шешковюким слово в слово были составлены по заметкам Екатерины на книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву».

Прочитав книгу Радищева от «доски до доски», Екатерина не оставила без пометок, замечаний и оценок ни одной страницы. В них она дает общую политическую оценку книги и ее автора, указывает на возможные последствия и выводы, которые следуют из теоретических предпосылок Радищева; перечисляет те источники, откуда автор черпал свои идеи. «Екатерина не даром читала философов в молодости, переписывалась с Вольтером и Даламбером и беседовала с Дидро. Если при составлении наказа, («оградив для пользы человечества президента Монтескье»), Екатерина не могла провести в жизнь ни одной идеи французской материалистической философии, то для борьбы с этими идеям и, последствия и конечные выводы из которых для России Екатерина внимала великолепно, философские познания императрицы пригодились.

Из этих пометок видно, как широко и насколько политически остро Радищев захватил своей критикой все стороны общественной жизни того времени. Вместе с тем они являются ценным материалом для политической оценки «Путешествия».

Прочитав 30 страниц, Екатерина пишет: «Намерение сей книги на каждом листе видно: сочинитель оной наполнен и заражен французским заблуждением, ищет всячески и выищивает все возможное к умалению почтения к власти и властям, к приведению народа в негодования противу начальников и начальства… знания имеет довольно, и многих книг читал сложения унылого и все видит в темна черном виде. Воображения имеет довольно, и на письме довольно дерзок». «Стр. 143, 144, 145, и 146 выводят снаружи предложения, уничтожающие законы и совершенно то, от которой Франция вверх дном поставлена».

Таким образом, Екатерина справедливо считает Радищева «подвизателем французской революции в России». Чем дальше мы читаем эти желчные пометки царицы, тем ярче выступает значение книги Радищева

Страницы 160–167 «служат к разрушению союза между родителей и чад и совсем противны закону божию, десяти заповедям, святому писанию, православию и гражданскому закону. И по всей книге видно, что христианское учение сочинителем мало почитаемо».

По всей книге разбросаны «вылазки против судей и придворных чинов, против дворянства и священников», «сочинитель не любит слов — покой и тишина… не любит царей и где может убавить к ним любовь и почтение, тут жадно прицепляется с редкой смелостью, Хвалит Кромвеля и Мирабо, который не единые, а многих виселец достойный… царям грозится плахою… клонит к возмущению «крестьян противу помещиков, войск противу начальства» и, что особенно опасно, «надежду полагает на бунт от мужиков». Словом — «он бунтовщик — хуже Пугачева».

Эти замечания задолго до суда решили участь «Путешествия» и его автора. После всего сказанного Екатериной оставалось немного: подвести преступление Радищева под формальные пункты существующего законодательства.

Но, как сообщает Якушкин, следственным органам нелегко было подобрать формальные пункты в законодательстве, согласно которым можно было бы осудить Радищева к смертной казни или к десятилетнему заключению в Сибирь за издание книги, где он высказывает свои политические взгляды. Но здесь крючкотворцы из сената и уголовной палаты вышли из положения. Злодеяние» Радищева было подведено под «воровские пункты». Так пункт 13 гл. 42, приведенный уголовной палатой против Радищева, буквально гласит следующее: «А которые воры чинят в людях смуту и затевают на многих людей воровским своим измышлением затейные дела и таких воров за такое их воровство казнити смертию». Или вот, например, из военного артикула[14]: «Когда крепости или шанцы[15] «штурмованы будут, а начальники с солдатами уступят прежде, пока они крайнею силою учинили и прибочное свое оружие употребляли и с неприятелем какую стычку имели и от оного отогнаны».

Из оценки Екатерины мы видели, что Радищев теоретически основательно разрушал крепость самодержавия, не оставляя камня на камне от сущеетвующего строя. Но отсюда до действительного разрушения этого строя было еще очень далеко. Сотни и тысячи лучших борцов за освобождение трудящихся, закованные в кандалы отмерили великий сибирский путь от Петербурга до Туруханска, прежде чем крепость самодержавия была окончательно разрушена. Радищев первый проделал путь от Петербурга до Илимского острога. Вот почему в галлерее мучеников за дело освобождения трудящихся ему должно принадлежать почетное место.

После ареста Радищева полиция произвела дознание «об авторах книги». Потом дело о нем перешло на следствие к экзекутору [16] Шешкавскому, этому, по выражению сына Радищева Павла, — «Малюте Скуратову». От него дело было направлено в палату уголовных дел… Из палаты оно перешло в сенат и наконец в совет.

Процесс закончился указом сенату от 4 сентября 1790 года, по которому Радищев как государственный преступник, «нарушивший присягу» изданием книги, «наполненной самым вредным умствованием, «разрушающей покой общественный, стремящейся произвести в народе негодование против начальников и начальства», книги, «начиненной неистовыми изражениями противу сана и власти царской», на основании государственных узаконений присуждается к смертной казни, через отсечение главы. Но «соединяя милосердие с правосудием, — писала Екатерина, — освобождаем его от лишения живота и отобрав от него чины, знаки ордена и дворянское достоинство, сослать его в Сибирь в Илимский острог на десятилетнее безисходное пребывание».

«Сентября 9-го дня 1790 года Губернское правление для дальнейшего в Сибирь в Илимский острог препровождения», постановляет — «отправить его в Новгородческое управление за крепчайшею стражею окованного через посредство управы благочиния. Об исполнении сообщить».

Оторванный от друзей, семьи и знакомых, человек «с изящным умом» и «чувствительным сердцем», по воле палачей самодержавия должен был проводить лучшие гады своей жизни в далекой снежной Сибири.

Сейчас мы вынуждены оставить Радищева в Илимском остроге с тем, чтобы разобрать следующие вопросы:

1. Отношение к «Путешествию» разных социальных групп.

2. Поведение Радищева во время судебного следствия.

Какое же впечатление произвела книга Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» по выходе в свет?

Княгиня Дашкова назвала ее «набатом, призывающим к революционному взрыву».

Это была безусловно верная оценка.

Увещевательная записка

В этой книге Радищев выступает как последовательный идеолог революционной буржуазии. Вся сила ее направлена на борьбу с самодержавно-крепостническим строем, за утверждение господства буржуазии. В ней Радищев выступает против феодальной семьи и собственности в защиту буржуазной собственности. Русская буржуазия должна была таким образом взяться за практическое претворение в жизнь политических идеалов Радищева и, выражаясь словами Маркса, перейти «от оружия критики к критике оружием».

Можно ли русскую буржуазию того времени назвать революционной силой, хоть в какой-нибудь степени? Конечно, нет. Политически отсталая и культурно-невежественная, она совершенно не была способна не только на революционное выступление, но даже на заметную оппозиционность. Привязанная бесчисленными политическими и экономическими нитями к «самодержавно-крепостническому строю», русская буржуазия выполняла реакционную политическую роль. На судебном следствии по делу Радищева купец Зотов сказал, что «книгу «Путешествия» он читал по глупости». К сожалению, в этом было много горькой правды.

В своих наказах и челобитных, с которыми купцы предстали в знаменитой комиссии сочинения нового уложения (1767) они не только не выступают против крепостного права, а наоборот, хотели добиться распространения его и на купцов, прося комиссию разрешить купцам не только «носить шпагу», но иметь право покупать крепостных для своих фабрик, заводов «по числу печей и станов», для личного пользования и для отдачи в рекруты.

Во всех своих наказах и речах купечество выражает свою искреннюю преданность самодержавию и все надежды возлагает на силу абсолютной монархии.

Насколько была слаба оппозиционность купечества, как незначительны были их политические требования, в какой рабской форме преданности они преподносились, видно ив 6-го пункта наказа Тульского купечества, в нем оно просило «купцам за бой и бесчестье оклад против прежнего в Уложении повеленья повелеть умножить: за бесчестье первой гильдии по сту рублев, второй по пятьдесят, третьей по тридцать». Купеческая честь по определению самих купцов котировалась чрезвычайно низко. По этой справке какой-нибудь пьяный Ноздрев, отставной гвардии капитан за 180 руб. ассигнациями мог «избить и обесчестить» сразу представителей всех трех гильдий.

Совсем другим языком разговаривали идеологи третьего сословия» во Франции предреволюционного периода с представителями старого порядка (Вольтер, Дидро). «Связь торгового капитала с абсолютной монархией — говорит М. И. Покровский — явление характерное для средневековья. У нас союз самодержавия с капиталом заходит далеко в XIX век». В России эта связь по наследству перешла от торговой буржуазии к промышленному капиталу, который, по выражению Ленина, «особенно склонен жертвовать своим демократизмом и вступать в союз с реакционерами». Во Франции торговая буржуазия ко 2-й половине XVIII века окончательно отпочковалась от абсолютной монархии и перестала снабжать деньгами расточительный двор Людовика Капета и «мадам Дефицит». А в 1789 году она гильотинировала старый порядок вместе с Людовиком XVI и Марией Антуанетой.

Разжиревшая на торговле хлебом и другими: продуктами крепостного труда русская торговая буржуазия была заинтересована: в сохранении крепостного права. Через монополии «кабацких» и соляных откупов тысячами экономических нитей она была связана с самодержавием и крепостным правом. Поэтому революционному союзу с крестьянством она предпочла союз с самодержавно-крепостнической властью для совместного порабощения и грабежа крестьянства.

Таким образом о русской буржуазии второй половины XVIII века как о революционной силе не может быть речи.

Радищев и сам видел, что русская буржуазия не поддержит его в выступлении. В своем посвящении к «Путешествию» он ждал поддержки от либерального дворянства, так называемой дворянской интеллигенции, «сердца которых, по его мнению, бились с его согласно». «Но если, (говорил я сам себе, я найду ко го-либо, кто намерение мое одобрит, кто ради благой цели не опорочит неудачное изображение мыслив, кто состраждет со мною над бедствиями собратии своей; кто в шествии моем меня подкрепит, не сугубой ли плод произойдет от подъятого мною труда?… Почто, почто мне искать кого-либо? Мой друг! — говорит он, обращаясь к Кутузову, — ты близ моего сердца живешь и имя твое да озарит начало сей книги».

Но дворянская интеллигенция не оправдала надежд Радищева. Находясь в своеобразной оппозиции ко двору, либеральная часть дворянства не разделяла политических взглядов и методов борьбы Радищева. Часть из них читала втихомолку его книгу и отчасти сочувствовала ее политическим идеям, но дальше этого «сочувствия» даже эта крайняя незначительная по количеству часть дворянства пойти не могла.

Другая часть «сочувственников» из дворян с ужасом отвернулась от Радищева по выходе в свет «Путешествия». Политический радикализм, необычайная смелость, с которой он выступил против самодержавия и крепостного права, привели их в совершенное смятение. Тем не менее в дворянском кругу находились люди, сочувствующие Радищеву[17], старающиеся смягчить гнев императрицы. (А. Р. Воронцов, княгиня Дашкова и др.). Безбородко (главный следователь по делу Радищева), сочувствуя его судьбе, давал такую оценку «Путешествию» (в своем письме к правителю канцелярии графа Потемкина В. С. Попову). «Здесь по уголовной палате ныне производится примечания достойный суд. Таможенный советник Радищев, несмотря на то, что у него и так было дел много, которые он, правду сказать, правил изрядно и безкорыстно, вздумал лишние часы посвятить на мудрствования: заразившись, как видно, Франциею, выпустил книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», наполненную защитою крестьян, зарезавших помещиков, проповедью равенства, и почти бунта противу помещиков, неуважения к начальникам, внес вообще много язвительного и, наконец, неистовым образом впутал оду, где излился на царей и хвалил Кромвеля».. Излагая с некоторым сочувствием содержание книги, граф Безбородко сваливал вину на цензуру и саму Екатерину, которая заигрывала первое время с философией, разрешила иметь вольные типографии. «Всего смешнее — продолжает он, — что шалун Никита Рылеев цензуровал сию книгу не прочитав, а, удовольствуясь титулом, надписал свое благословение… с свободой типографий, да с глупостью полиции и не усмотришь как нашалят».. Ниже граф замечает, что «книга сия начала входить в моду у многой шали». Вот это-то и было опасно; «но к счастью— заканчивает он, —скоро ее узнали».

Такова робкая и непоследовательная оценка этой книги чрезвычайно умеренно-настроенной частью русского дворянства. Большинство же образованного дворянства не только не сочувствовало, но относилось прямо враждебно к «явно бунтовской» книге Радищева.

Державин, которому Радищев дружески преподнес один экземпляр книги, внимательно прочел ее, подчеркнул все политически опасные места и отнес книгу Екатерине[18].

Настроение подавляющего большинства так называемого «образованного» дворянства в отношении к Радищеву очень ярко выразил известный масон князь Н. Н. Трубецкой в своих письмах к А. М. Кутузову. Он давал такую оценку «Путешествию» и ее автору. «Теперь скажу тебе, что посвятивший некогда тебе книгу и учившийся с тобой в Лейпциге находится под судом за дерзновенное сочинение, которое, сказывают, такого рода, что стоит публичного и самого строгого наказания. Вот, мой друг, ветренная и гордая его голова куды завела, и вот следствие обыкновенно быстрого разума, не основанного на христианских правилах». Дальше Трубецкой, основываясь на христианских правилах» утешал Кутузова, чтобы тот не огорчался судьбой Радищева, так как «он точно достоин участи ему угрожающей». Нужно только вдохнуть ко управляющему всем да сделает он наказание, ему угрожающее, средством к обращению его на познание его мерзостей и на покаяние об оных».

В другом письме (от 26 августа 1790 г.) он пишет, что книга «эта такого роду, что во всяком бы месте Европы автор подвергался бы публичному наказанию и что она имеет основанием своим проклятой нынешний дух французов и в ней изблеваны всякие мерзости; почему мой друг, чтоб с ним (Радищевым) не случилось, то он того достоин, и, яко человека его жаль, но яко преступника, — я уверен, что и ты, быв его судьею, не поколебался бы его осудить достойному наказанию, за его мерзское и дерзское дело»

Из ответов Кутузова, — лучшего товарища Радищева, которому он посвятил «Путешествие из Петербурга в Москву», видно, что тот вполне разделял взгляды Н. Трубецкого. «Вы знаете — пишет он, — мои правила: известно Вам, что я великий враг всякого возмущения и что никогда не перестану твердить, что критика настоящего правления есть недозволительное дело и не мало не принадлежит к литературе… я люблю, — продолжает он, вольность… сердце мое трепещет при слове сем, но при всем том уверен, что истинная вольность состоит в повиновении законам, а не нарушении оных»

Так оценили Радищева по выходе в свет его книги его «либеральные друзья».

Между масонами и Радищевым лежит политическая пропасть. Масоны не только не сочувствовали ни в коей степени взглядам Радищева, но как видно из переписки, прямо враждебно относились к идеям, изложенным, в «Путешествии». Их точка зрения на книгу совпадала с официальной точкой зрения Екатерины и Шешковского.

Мировоззрение Радищева было мировоззрением воинственного третьего сословия, направленное своим острием против мистики в философии и дворянских привилегий в социально-политических вопросах. Между тем, конституционно-настроенная часть дворянства желающего ограничить самодержавие «фундаментальными законами» и своеобразным дворянским советом (Воронцов, Щербатов и др.) не только не выступала против экономических и политических привилегий дворянства, а наоборот, старалась всячески расширить эти привилегии, ни словом не заикаясь при этом об освобождении крестьян и наделения их землей. Словом, тут между Радищевым и масонами дистанция, — как говорят, «огромного размера».

Активной поддержки можно было ожидать от порабощенного крестьянства. В среде этого класса накопилось много социальной ненависти и классовой мести против дворянства. Крестьянство и дворянство являлись двумя основными классами, борьба между которыми не прекращалась ни на одну минуту. Эта борьба носила острый характер восстаний, крестьянских бунтов, сопровождаемых физическим уничтожением помещиков и заводчиков, приказчиков и воевод, разграблением, поджогом дворянских гнезд.

На протяжении нескольких столетий крестьяне составляли тот золотой фонд, за счет которого удовлетворялись невероятные траты расточительного двора Романовых, интересы гвардии, купечества, чиновничества и духовенства. Крепостной труд являлся тем неисчерпаемым источником, за счет прибавочной стоимости которого кормилась эта бесчисленная масса паразитов, и эксплоататоров. Крестьянин не только платил государственные налоги и подати, переплачивая купцам (благодаря монополии и откупам) на водке, соли и необходимых жизненных продуктах, содержал помещика с многочисленной дворней, строил храмы и монастыри, работал на крепостной мануфактуре и заводах, но и пополнял ряды царской армии и флота, и в интересах помещиков и купцов клал свои буйные головы на берегах Черного и Балтийского моря, под стенами крепости Измаил и в знойных песках Туркестана.

Немногочисленные наказы, представленные в Екатерининскую комиссию от казенных, черносошных и бывших ясашных крестьян, — ярко рисуют степень порабощения и эксплоатации крестьян со стороны помещиков, фабрикантов и царских чиновников.

Крестьяне Кайгородского уезда жаловались, что «пашенных земель недовольно», что «большие подати» и что «подушной недоимки за 23 года (по уезду) намножилось осемьнадцать тысяч девятьсот пять рублев», а представители воеводской канцелярии «обер-офицеры и всякого рода чины и служащие люди взыскивают показанную доимку с крепким неупустительным принуждением». «Ямская гоньба непосильная…, а штаб и обер-офицеры и всякого звания чины, во время проезда для себя и лошадей берут всякие припасы, без платежа денег и насильно».

В результате такой политики «крестьяне Кайгородского уезда пришли в самое крайнее отягощение и скудность»

Не будучи в состоянии выносить налогового гнета произвола царских чиновников, гонимые «скудностью и голодом», крестьяне убегали из деревень и в поисках «пропитания» расходились по разным заводам для черной работы. Но они попадали при этом из «огня да в полымя». Убегая от агентов самодержавия «обер-офицеров и разного рода чинов», они попадали в руки заводчиков и фабрикантов и подверглись при этом еще большей эксплоатации и порабощению. Свой наказ в комиссию, зубцовские крестьяне заканчивали следующими словами: «по состоянию нас казенных крестьян находимся мы в презрении не только благородного дворянства, но и от самых последних служителей… не может нас обидеть тот, кто сам не захочет, а кто пожелает, то всегда чем захочет тем и обидеть может».

Известно, как отвечало крестьянство на этот, все усиливающийся гнет крепостников. Крестьянские волнения, начавшиеся при Петре III, во время царствования Екатерины вылились в грандиозную крестьянскую войну, под предводительством Пугачева. И несмотря на все это, Пугачевщина или крестьянская война, теоретическую возможность которой Радищев допускал и в успех которой он условно верил, тоже не была способна сокрушить оковы рабства. Об этом мы уже выше говорили.

Что крестьянство не могло услышать и поддержать идеи восстания и цареубийства, изложенные в «Путешествии», об этом Радищев тоже заранее знал. «Ибо народ наш книг не читает, — говорит он на судебном следствии, — написана книга слогом для простого народа невнятным и напечатано ее мало, не целое издание или завод, а только половина».

Итак, буржуазия читала книгу Радищева «по глупости своей», мыслящая часть дворянства прочтя «дерзновенное сочинение», пришла к выводу, что автор ее «точно достоин участи ему угрожающей», а «страждущее человечество» неграмотно и «совсем книг не читает».

Тем трагичней была судьба одиночки Радищева, представшего в качестве политического преступника перед лицом светских и духовных жандармов.

Мы уже сказали, что поведение Радищева во время судебного следствия является мрачной и печальной страницей в его героической жизни.» Показания Радищева, его завещания, (написанные им во время следствия), нельзя читать без внутреннего сожаления к этому человеку… Читая все это, кажется, что мужество и настойчивость покинули Радищева у порога тюрьмы.

По всем пунктам, представленным Радищеву государственным обвинением, он признал себя виновным. Книгу «Путешествие» называет «пагубной и дерзновенной». «Намерение, — говорит он, — при составлении оной не имел иного, как прослыть смелым сочинителем и заслужить в публике гораздо лучшую репутацию, нежели о мне думали до того». «Пагубное тщеславие прослыть смелым сочинителем!» «повергло меня в беду».

Изображая ужасы крепостного права, он хотел «устыдить злых помещиков». Признавая таким образом себя виновным, он вместе с тем высказывает и свои искренние желания, которые он не может скрыть, даже перед судом. «Желание мое, — говорит он, — стремилось к тому, чтобы всех крестьян от помещиков отобрать и сделать их вольными». «Но, — говорит он в другом месте, — в проекте освобождения крестьян помещичьих я мечтал, признаюсь, как может быть оно постепенно (сделано), ибо уверен в душе моей, что запретившей покупку деревень к заводам и фабрикам, законоположнице, начертавшей перстом мягкосердия меру работ крестьянам, приписанными к заводам, что давшей крестьянину судию из среды его, мысль освобождения крестьян помещичьих если не исполнена, то потому, что вящие тому препятствуют соображения».

Перечисляя законоположения Екатерины по крестьянскому вопросу (изданные в пользу помещиков), Радищев наивно полагал, что Екатерина действительная хотела освободить крестьян, и потому он своими проектами разъяснял «как оно (освобождение) постепенно может быть сделано».

Сибирский этап

Этапное помещение

Об оде «Вольность» Радищев оказал: «Ода сия почерпнута из разных книг и изъявленные в ней картины взяты с худых царей, каковых история описывает: Нерона, Калигулу и им подобных… Но в дерзновении моем не подозревал николи благих государей каковы были Тит, Троян, Марк Аврелий, Генрих четвертый и какова есть в России ныне царствующая Екатерина, державу которой многие миллионы народов благословляют».

Во всех этих признаниях он старается подчеркнуть верноподданнические чувства к ее императорскому величеству, «разумные и человеколюбивые законы» которой он ревностно выполнял и будет выполнять в дальнейшем.

В своем завещании он дает детям такое наставление: «Помните, друзья души моей, помните всечасно, что есть бог, и что мы ни единого шага, ни единые мысли совершить не можем не под его всесильною рукою… Когда вы, возлюбленные мои сыновья, вступите в службу, почитайте исполнение вашей должности первейшей высшею добродетелью… Будьте почтительны и послушны непрекословно вашим начальникам, исполняйте всегда ревностно законы ее императорского величества, любите и почитайте паче всего священную ея особу и даже мысленно должны вы ей предстоять с благоговением. Старайтеся заслужить ея к себе милости повиновением и ревностью во исполнении на вас возложенного».

Дальше Радищев дает подробные хозяйственные распоряжения, отпускает свою крепостную прислугу на волю и заканчивает письмо трагическим криком человека, с часу на час ожидающего смертной казни.

«…Простите мои возлюбленные!.. Душа моя страждет и медленно умирает при мысли, что я вас не увижу… О, есть ли бы вас мог видеть хотя на одно мгновенье, есть ли б мог слышать только радостные для меня глаголы уст ваших… Сон, о сон, единственное в бедствии успокоение, блаженство плачевное в несчастьи, приди на услаждение страждущего сердца…

О мечта возлюбленная! Я с вами беседую; вас держу в объятьях моих, о друзья души моей, о дети моего сердца, вы со мною, голос ваш ударяет в мое слышание… куда спешите, постойте… я отец ваш, я друг ваш… увы ее мечта» — заканчивает он безнадежным голосом человека, находящегося на грани сумасшествия.

Таким образом по всем пунктам, представленным государственным обвинением, Радищев признал себя виновным, признал, что «заблуждался» и со слезами на глазах просил покаяния. «О! милосердная государыня, внемли гласу стенящего, помилуй кающегося если исправление в человеке возможно, во мне оно последует, ибо рожден не жестокосерд, простри вслед милостивая, руку щедроты к несчастному, изведи из гибели стенящего, да при конце дней прославлю твои щедроты. О человеколюбивая монархиня, воньми слезам моим и раскаянию».

Как бы в подтверждение искренности своих слов, в крепости он пишет повесть «О Филарете милостивом»; в ней он рекомендует своим детям «упражняться в мягкосердии, непременным следствием которого является человеколюбие, благодеяние и милость».

Всем этим он хочет размягчить загрубелые сердца своих палачей и снискать у них милость к своему преступлению. «Ибо, — говорит он, — и скоты милую». Вместе с тем в этой же повести он опять проповедует разум и добродетель, пускается в философокие рассуждения о «первопричинах мироздания» и познаваемости «высшего существа».

На протяжении всего следствия Радищев таким образом ни одним словом не попытался защищать идеи, высказанные им с такой страстью и убеждением в «Путешествии» и в оде «Вольность». Во время следствия он окончательно растерялся, был на грани умопомешательства, чуть не впал в религиозный маразм и потерял мужество и былую твердость души.

Но спрашивается — во-первых, мог бы Радищев вести себя иначе в той обстановке, в которую он попал и были: ли эти признания искренни? Действительно ли Радищев сжег все то, во что твердо верил и чему поклонялся?

Из последующей жизни мы убеждаемся, что «признания» Радищева на суде были не искренни, и явились тактическим приемом, имевшим целью смягчить вину и отклонить от головы нависший топор палача.

Так, уже месяц спустя после суда, при проезде его через Томск (по пути в Илимск) любопытствующему узнать о нем, — Радищев говорит следующее:

Ты хочешь знать кто я? что я? Куда я еду?

Я тот же, что и был и буду весь мой век:

Не скот, не дерево, не раб — но человек!

Дорогу проложить где не бывало следу,

Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах;

Чувствительным сердцам и истине на страх —

в Острог Илимский еду.

Итак, «ни скот, ни дерево, ни раб, но человек» прежде всего, едет в Илимский острог «истине на страх».

Спустя год с лишним (в 1792 г.) он пишет экономическую работу «Письмо о китайском торге», адресованное на имя председателя коммерц-коллегии А. Р. Воронцова. В этом письме он жалеет о том, что «мнения его о многих вещах… стали более известны, чем тщеславие писателя этого требует, но — продолжает он — я признаюсь охотно в превратности моих мыслей, если меня убедят доводами, лучше тех, которые в сем случае употреблены были. А на таковы (доводы) я в возражении, как автор другого, сказать не умел, как то, что сказал Галилей, отрекаясь от своих доказательств о неподвижности солнца, следуя глаголу инквизиции он воскликнул вопреки здравого рассудка: «солнце коловращается».

Здесь сам Радищев достаточно убедительно показывает, чем, какими методами были вызваны эти «признания» во время допроса. Под ударами розог, запугивания смертной казнью, Радищев, подобно Галилею не мог говорить другими «глаголами», кроме «глаголов» полицейско-самодержавной инквизиции. Он произносил эти патриотические признания и покаяния «вопреки здравого рассудка» и это он чувствовал ясно тогда, как и год спустя.

В том же письме Радищев говорит Воронцову, что он «почел бы благодеянием в своем положении, если бы ему позволено было отлучаться от места ссылки для изучения естественных богатств Сибири. Причина сему единственное научение»… Свидетели моих мыслей будут небо и земля; а тот кто зрит в сердца тот знает, что я, чем быть бы мог и что буду».

Здесь Радищев опять подчеркивает ту мысль, что не только не отказался от своих взглядов, но что один бог (а не чиновники из уголовной палаты) может оценить достойно его выступление, духовные силы и «способности».

Но тем не менее на суде он кается, просит помилования.

Мы знаем, что духовные силы и мужество вождям, томящимся в тюрьмах, дает широкое сочувствие и активная поддержка того класса, интересы которого они защищают и который за стенами тюрьмы продолжает свою борьбу. Эта уверенность в победе дала возможность Степану Шаумяну под дулом винтовки мужественно воскликнуть: «Мы умираем за дело коммунизма — проклятье злодеям!». Эта же уверенность дает духовные силы тысячам, революционеров, томящимся в застенках капиталистических тюрем. Уверенные в победе, окруженные вниманием и активной поддержкой трудящихся масс, они стойко и мужественно переносят страдания.

Как мы уже выяснили выше, ничего похожего на такое сочувствие и поддержку со стороны порабощенного крестьянства Радищев не встречал, равно как и со стороны буржуазии и «просвещенного» дворянства.

В этом кроется коренная причина его растерянности и покаяния на суде. Удивительней всего то, что Радищев сам великолепно понимал весь трагизм своего положения. В Сибири он глубоко продумал причины своего поражения и пришел к выводам, которые поражают своей правдивостью. Для успеха в борьбе нужны были «поборствующие обстоятельства».

А без того, — говорит он, — Иоанн Гус издыхает во пламени, Галилей влечется в темницу, друг ваш в Илимск заточается».

Между тем, реальные?обстоятельства» того времени прямо-таки препятствовали Радищеву. Отсюда то трагическое чувство одиночества, которое ощутил Радищев с болезненной остротой в каземате Петропавловской крепости. «Я чувствую, я один — писал он в письме к Шешковскому. — О лютое чувствование! Тысячекратно сердце мое преломляется и скорбь становится не изобразимою!»

Но не отказавшись от своих идей, Радищев после ссылки все же переменил свою тактику борьбы и значительно растерял былой юношеский задор, пыл и страсть.

Очень многие исследователи Радищева (казенные профессора, лакействующие либералы и убежденные адепты самодержавия) всячески экоплоатировали поведение Радищева на суде. Эти «объективисты» в своих работах старались уверить себя и других в том, что выступление Радищева было не «идейное», не «общественное», а личное, причиной которого были личные моменты (неудачи по службе, зависть, карьера, злоба против Екатерины). Некоторые из них и суд Екатерины над Радищевым (Павлов-Сильванский) оценивали как выражение личной мести оскорбленной Екатерины. Целью этих утверждений было смазать социально-политическое значение выступления Радиева, свести его к личным моментам.

В этом они, как раз, сходятся с оценками этого дела самой Екатерины. В своих пометках на «Путешествии» она следующим образом оценивает мотивы выступления Радищева: «Подвиг сочинителя, по которому он все написал, об заклад можно биться, тот, что вход не имеет в чертоги».

Так же точно объяснил причины выступления Радищева известный поборник самодержавия Лонгинов.

Если Павлов-Сильванский считает, что «в деле осуждения Радищева Екатерина II руководствовалась исключительно личной обидой, личным оскорблением, «раздражением» ш, снижая тем самым глубоко социальное значение выступления Радищева, сводя его к взаимоотношению двух личностей, то Лонгинов выполняет роль клеветника с другой стороны. Он считает, что «приговор ему (Радищеву) был вынесен не Екатериной, а всей Россией». Так как, видите ли, по его мнению, и «публика (?) и народ (??) одинаково осудили Радищева», Екатерина тут совсем не виновата, даже больше того, «Екатерина, исполняя волю народа (?), всячески смягчала этот приговор».

Это «исследование» заканчивается хвалебным панегириком по адресу Екатерины и лицемерной, снисходительной жалостью к судьбе Радищева. «Будем жалеть о судьбе несчастного Радищева, но будем благоговеть перед гением и душою великой Екатерины».

Из всего того, что мы говорили выше, совершенно ясно, что выступление Радищева против самодержавия и крепостного права носило глубоко социально-общественный, а не личный характер. Субъективно Радищев так изображает причины своего протеста. «Я взглянул, — говорит он, — окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала»… «Я узрел, — продолжает он, — что бедствия человека происходят от человека… я человеку нашел утешителя в нем самом… Тогда, — говорит он, — воспрянул я от уныния, в которое повергли меня чувствительность и страдание, и ощутил в себе довольно сил, чтобы противиться заблуждению. И — веселие неизреченное! Я почувствовал, что возможно всякому соучастником быть в благоденствии себе подобных. Се, — заканчивает он, — мысль, побудившая меня начертать что читать будешь». Вот непосредственные, так сказать, причины выступления, корни которых уходили глубоко в социально-экономическое развитие России второй половины XVIII века.

Радищев меньше всего мог жаловаться на личные обиды. Успехи по службе он делал поразительные так, ко времени написания «Путешествия», он занимал ответственный пост директора крупнейшей в России таможни, за добросовестную службу был награжден чином коллежского советника и орденом св. Владимира 4-й степени и даже был на хорошем счету у самой императрицы. «Уверенная в непоколебимой честности и совершенном бескорыстии, — сообщав Бантыш-Каменский, — государыня удостоила его важным поручением: при начале войны с Швецией ему было поручено арестовать и описать все шведские купеческие корабли и сделать обыск всех запрещенных товаров во всех петербургских лавках и магазинах». Все это свидетельствует, что для личного недовольства не было никаких причин.

Радищев был не из тех

Кто славы, денег и чинов

Спокойно в очередь добился.

Принципы истинной добродетели, окружающая социальная несправедливость толкали его на мужественный подвиг в духе республиканских героев Плуарха.