ПИСЬМА [4]

ПИСЬМА[4]

Мои милые, родные мои мамочка и батько!

Если б я мог сейчас послать это письмо, успокоить вас. Знаю, что вы сейчас в большом горе. Кто знает, что с Владиславкой, Витюхой, Таней, бабушкой, Варей — словом, со всеми. Но меня-то уж с Марусей вы, наверное, не надеетесь видеть.

Примерно в первых числах или середине сентября вы должны были получить последнее письмо, которое отослали мы с одним железнодорожником: он ехал на Восток. С тех пор никаких вестей вы от нас не получали и не могли получить. Разве только кто-нибудь из приятелей наших, которым был дан адрес, вам писал. Но ничего утешительного сообщить они не могли. Последним я видел Бориса. Это было числа десятого сентября. Если он жив — думаю, уже давно написал вам. Вероятно, разыскивал нас.

Но вопреки всем вероятиям мы оба с Марусей живы, здоровы, сыты и оба вместе в селе у ее родителей. Недавно минуло полгода, как пришли сюда. Что будет дальше — кто знает. Все может случиться. Потому по совету Марусиной мамы и решили мы на всякий случай написать вам хоть немного. Если произойдет что-нибудь с нами или со мной — Марусины родители, когда будет возможность, пошлют и это письмо и свое. Хоть так вот на словах смогу я крепко обнять вас и перецеловать ваши родные морщинки. Хоть смогу познакомить вас с добрыми стариками — Марусиными родными. И, может быть, вы побываете здесь и помянете вместе, и поплачете вместе, и узнаете, что случилось с вашим старшим и его жинкой.

Но так уж человек устроен, что он всегда надеется выскочить целым из всех переплетов. И хоть пишу я вам это, рассчитанное на плохой исход письмо, но думаю все же, что оно не пригодится, что и дальше нам с Маришкой будет также везти. И мы двинемся к вам оба целыми после войны, и все будут живы, и на много, много дней хватит рассказывать всего друг другу.

Герман Занадворов.

Мариша говорит, что она родилась в чепчике — значит, счастливая. И мы все это последнее время, когда попадали в переделку, шутя вспоминали чепчик.

Нет, нам зверски везло! Могли быть убитыми любым способом — и выскочили без царапины. Имели все шансы заболеть любой болезнью, пропасть с голода и прочее — и это миновало.

Так было до сегодня — 19 июня 1942 года, что будет дальше — не знаю. Завтра… все может случиться.

В данном случае я утешусь тем, что, если не всегда действовал искусно, то всегда искренне. Не продавался ни оптом, ни в розницу. Служил тому, во что верил, и ненавидел то, что надо было ненавидеть. И прожил тридцать один год с половиной без того, чтобы продавать свою совесть и свои убеждения. Это тоже счастье.

И в личной жизни — в своей интимной — нашел, что дано найти человеку — женщину, которая стала настоящей подругой и спутником к той цели, куда шел. Жаль, если не удалось дойти. Ну что ж? Это обычно.

Если не будет меня — очень прошу: берегите Марийку. Она — большой молодец. И то, что она была у меня, тоже счастье, не часто выпадающее людям.

Дайте обниму вас крепко, родные, а вы — всех остальных за меня, кто выживет.

Ваш Герман

Село Вильховая Одесской области,

Грушковского района.

Дом Яремчука Лукьяна Андреевича.

19/VI-1942 г.

Дружище мой![5]

Сегодня 19 июня 1942 года. Если ты благополучно вырвался из днепровского окружения, если прожил зиму, если не мотнулся вперед с армией под Харьковом — значит жив, пишешь и воюешь за Советский Союз.

Я же сегодня еще в Вильховой — на Маруськиной родине, в тридцати километрах южнее Умани, т. е. в немецком тылу. Где буду завтра и буду ли — черт его знает. До сих пор нам с Маруськой удавалось выскочить целыми из всех переделок. Девять месяцев назад, когда стало ясно, что мы окружены, получили приказ проскочить в Киев. Вместе с армией под Оржицей пытались проскочить на Восток. Не проскочили. Позже думали прокрасться к своим — не прокрались. Тогда попытались добраться сюда, добрались. Пережили зиму — во всяком случае остались живы. Так что вот уже восемь месяцев, как я на территории, занятой немцами. До сих пор удавалось выкручиваться из всех историй. До сих пор не удалось связаться с кем-либо или с чем-либо, что бы помогло или проскочить на ту сторону или хотя бы передать написанное.

Через несколько часов я должен отправиться в районные организации. Что именно там ждет — не знаю. Все может быть. Ускользнуть нельзя. Поэтому на всякий скверный случай пишу. Марийкины старички, или она, или еще кто-либо, если будет возможность после — если от меня не будет ни слуху, ни духу — передадут.

Когда стало ясно, что мы у немцев, когда Маруська и Борис Кузнецов (это сержант из 5-ой армии, парень с Алтая) вынесли меня из оржицкой каши, когда прокрасться через Сулу и южнее Хорола не удалось, — я понял, что оказался у немцев и что это плохо вообще, но не так уж плохо, когда останусь жив да не потеряю способности видеть и писать. Думал, по остаткам еще той довоенной наивности, что выскочить удастся скоро — ну, зимой. Соответственно строил работу, какую мог, и, как выражаются здесь о нашем брате, «выглядал красных». Если же теперь отправят в Германию (лучший вариант еще) или ликвидируют, как евреев, от того, что накопилось в голове, будет очень мало пользы и для литературы и для политики. Тогда используй, что можешь.

Есть несколько глав романа, который должен был рассказать о молодом парне, немного идеалисте, мечтателе, философе, который прошел через фронт, многое почувствовал, увидел, понял и кое-что сделал.

Есть рассказы. Они не переписаны. Последнее время чертовски трудно было работать. Может, разберешь.

Есть просто записи, дневниковые вроде. Если со мной что-нибудь случится — используй, как найдешь нужным. То ли сам — это лучше, то ли кому передай…

…Фашисты строят всю свою агитацию, все воспитание на спекулятивном использовании: а) самых биологических инстинктов, б) самых высоких фраз и понятий. Вы — немцы, каждый господин, и имеете право на рабов (пусть у Круппа миллион, а у тебя одна марка, но вы оба можете быть рабовладельцами, как высшая раса). Все люди не стоят вашей подметки. Если хочешь жрать больше, убей больше людей. Хочешь носить лишний костюм — уничтожь жидов и т. д. И тут же «социализм», «рыцарство», «цивилизация против монголов» и т. д. для потребы более совестливых…

Вот кое-что из вопросов.

А что касается литературы, мы оказались слепыми котятами, книжными художниками.

И поверь… Но к черту выводы. Жаль, что мы не можем сейчас сесть за стакан вина и потолковать, и покурить! И помечтать, каким будет тот мир, ради которого все делается.

Жаль, что мы того не увидим. Ну что ж, не мы первые так.

Пора спешить, дружище! Давай обниму и пожму лапу. Будь здоров, живи и пиши побеспощаднее. Что касается меня — если будет жива, записи тебе передаст Маруся.

Герман

Вильховая. 19/VII-1942.