Глава первая

Глава первая

1

Станция Гнивань — тихая, чистенькая. Общий зал обставлен дубовой мебелью. На спинках диванов вырезаны буквы «ЮЗЖД». Здесь же, в зале, буфет. Это по одну сторону коридора. По другую — билетная касса, багажная с обитой жестью стойкой и весами, комната начальника станции и другие службы. Прямо с перрона коридор выводит на небольшую пристанционную площадь.

На площади несколько возов: кого-то ждут. Волы и лошади выпряжены, неторопливо жуют солому, слегка приправленную сеном. В сторонке — брички с парной упряжкой. Лошади в них худые и, видно, ленивые. Да и откуда им взять прыти, если их и соломой-то не всегда кормят! Они стоят понуря голову, тупо уставившись в булыжник, которым кое-как вымощена площадь. На шеях этих кляч вместо колокольцев жестяные банки, издающие глухой неприятный звук. По этому глухому звуку и зовут крестьяне извозчиков балагулами, совсем забыв, что прозвище такое имеет иные истоки. Почти все извозчики из соседнего местечка Ворошиловки, и все евреи. Зажиточный украинский крестьянин извозом заниматься не станет — у него хозяйство, земля. Евреи же по тогдашним законам земли не имели, потому-то и вынуждены были прибегать к извозу. Они торгуются из-за каждого гроша, набивают брички до отказа пассажирами и багажом. И вот еле катится по шоссе такая чудовищная бричка, увешанная по бокам и сзади узлами, чемоданами; уныло и монотонно стучат жестянки; балагулы беспрестанно покрикивают на заморенных лошадей, по привычке изредка подстегивая их кнутами.

На шоссе, верстах в десяти от Гнивани, — большое село Сутиски, а за ним, еще верст через семь, на высоком берегу Южного Буга, раскинулось местечко Тывров с острыми шпилями костела. Местечко сплошь заселено ремесленниками и торговцами.

В Тыврове шоссе кончается. Дальше, среди просторных полей, покрытых зеленью посевов, вдоль тенистых рощ и раздольных заливных лугов, тянутся всякие большаки и проселки, в сухое время пыльные, в ненастье разбухающие от грязи. Тучи мельчайшей серой пыли в знойные дни застилают и небо и солнце. А в дождь нечего и думать проехать здесь возом или бричкой: лошади и волы тонут в клейкой черной грязи по брюхо, а повозки — по ступицы. Все это — благодатная Украина, именуемая правителями великодержавной Российской империи Малороссией!..

Ранней весной от станции по шоссе катила бричка. То и дело раздавался унылый покрик балагула: «Вьё, вьё!» Ему вторил монотонный жестяной звук самодельного колокольчика — «ба-ла, ба-ла, ба-ла, ба-ла...» В бричке сидела молодая женщина, укутанная в большой платок. Черные глаза с длинными ресницами выделялись на ее миловидном смуглом лице. Под платком она крепко прижимала к себе пятилетнего сына. Начался сильный дождь. Но женщина, казалось, ничего не замечала. После нескольких лет скитаний и бедствий на чужбине она вернулась в родные края и теперь целиком была захвачена воспоминаниями.

...Вот в стороне осталась Ворошиловка. С ней связаны воспоминания молодости. В вишневом саду над Бугом она с подругами в летние ночи слушала песни соловья. Тогда в здешних местах появился землемер — высокий, статный блондин с веселыми голубыми глазами и красиво подстриженными усами цвета спелой пшеницы. Он был занят обмером помещичьей земли и нанял ее, сельскую девчонку, переносить с места на место большой брезентовый зонт, мерную цепь и треногу. В жаркие дни они купались в реке. Землемер был в два раза старше ее, но это не помешало ей безрассудно в него влюбиться. Да, так случилось. Он казался таким добрым, добрым и сильным. Он носил ее на руках, целовал, уговаривал бежать от родителей в Одессу. Это была любовь...

А потом — мытарства в Одессе. Куда деваться от нужды? В земской управе землемер получал мало, она пробавлялась случайной работой. Положение было отчаянным. Спасибо, выручила сестра Наталья: дала немного денег, ободрила и успокоила. Но счастье оказалось недолговечным. Пришла самая настоящая беда: на землемера напал с ножом в руках его обезумевший брат. Нанес несколько глубоких ран. Землемер скончался. И это в то время, когда она была на сносях.

Появился на свет сын — Ванюша. Он считался незаконнорожденным, и молодая мать знала, что в будущем его ожидают насмешки и презрение. Пришлось с повинной головой вернуться к родителям в Ворошиловку. Когда она бежала с землемером, отец и мать не находили себе места, а потом смирились, простили свою несчастную «покрытку» — как издавна на Украине звали девушек, приживших ребенка без мужа, — и полюбили внука. Но и у родных ей не повезло: умерла мать, а через год — отец. Он служил у помещика объездчиком. Пришлось перебраться к сестре Елене, которая, выйдя замуж за весовщика, жила на станции Калиновка.

Чужая семья... Кому нужна родственница с прилипшим к ней, как деготь к воротам, прозвищем «покрытка»? А за Ванюшей укоренилась позорная кличка — байстрюк. Но ему не было никакого дела до всего этого. Он носился по путям узкоколейки, прыгал по крышам вагонов, «помогал» сцепщикам и стрелочникам, провожал эшелоны, уходящие на русско-японскую войну, готовый сам забраться в вагон к солдатам. Скандалы в семье сестры, попреки, оскорбления все росли. Кончилось это однажды жестокой поркой, которую муж сестры задал Ванюше.

...И вот она снова вернулась в родные места. Через знакомых удалось устроиться кухаркой в сельскую больницу в Сутисках. Что ждет ее впереди?.. Тревожные думы не оставляли женщину всю дорогу. Сын дремал, и она все больше натягивала на него платок, так что голова ее совсем раскрылась, волосы намокли, а с длинной черной косы капала вода.

В сумерках подъехали к Сутискам. Возле кладбища свернули на грязную сельскую дорогу. Остались позади огни двухклассного училища, пустынная площадь с наваленными посредине камнями для постройки новой церкви, и вот наконец впереди показался большой белый дом — больница.

2

Хаты в Сутисках утопают в садах. На отшибе, слева от домов, стоит большой длинный амбар, а за ним — поле. Справа — больничная территория. Она отделена от улочки, скатывающейся к реке, широким рвом и насыпью, заросшей будяками и колючками.

В больничный сад, где много груш, яблок, сладкой черешни и шелковицы, любят забираться сельские ребятишки. Тут же можно подглядеть, как сторож выбрасывает в огромную яму отрезанные врачами у покалеченных на войне руки и ноги. Страшно, но интересно. Сторож милостиво разрешает остаться на больничной территории, если помочь ему таскать дрова к кухне. Работа для мальчишек всегда найдется: возьми метлу и подмети двор у ворот или посыпь желтым песочком у входа в главный корпус больницы.

В главном корпусе — приемная, амбулатория. Прием больных по вторникам и пятницам. Лечит старый фельдшер Иван Иванович: кому порошок пропишет, кому смажет ранку йодом, кому даст полстакана касторки и тут же заставит запить ее кружкой холодной воды из-под крана. Больница имеет свой водопровод и канализацию с так называемым «местным поглощением». О, это великое дело, гордость всех служащих больницы — водопровод и канализация! Иных больных фельдшер умеет ободрить крепким, соленым словцом — говорят, тоже помогает!

Все уважают и боятся Ивана Ивановича, человека весьма своенравного, бывшего военного фельдшера. Хотя ему подкатывает к шестидесяти, у него хорошая выправка и твердая поступь. Голова фельдшера покрыта сединой, а пышные усы с подусниками, выбритые до лоснящейся синевы щеки и подбородок придают ему добродушный и вместе с тем строгий вид. Когда Иван Иванович не в духе, то врачует грубо: счищает болячки, как шелуху с картошки, заливает их йодом прямо из бутыли, а санитарка тетя Параша накладывает видавшие виды рыжие бинты, подсовывая под них сомнительной чистоты вату, обернутую марлей.

Так лечит Иван Иванович бедняков, которые с раннего утра до самого вечера ждут своей очереди прямо на площади перед больницей, привалившись к своим возам. С больными среднего сословия, которые являются на прием с некоторой мздой, Иван Иванович обращается обходительней. Ну а «достойных мира сего» — богачей — принимает сам Василий Павлович Царев — главный врач больницы, солидный человек лет сорока с небольшим, очень представительный, с приятной наружностью. Темная русая бородка и усы очень идут к его приветливому лицу и карим задумчивым глазам. Он начальствует здесь уже около десяти лет и сумел навести образцовый порядок в больнице. Его знают и уважают во всей округе, при встрече с ним каждый почтительно снимает шапку.

Живет Василий Павлович напротив главного корпуса в красном, почти квадратном кирпичном здании на втором этаже. А на первом помещается кухня с пекарней (если можно назвать пекарней большую хлебопекарную печь, сложенную в углу кухни). Тут же, на первом этаже, прачечная; она отгорожена от кухни капитальной стеной. В прачечной, в пару и сырости, гнут спины две пожилые прачки. Труд их каторжный, от зари до темна: ведь всю больницу надо обстирать.

Кухаркой работает Варвара Николаевна, «покрытка», недавно приехавшая с маленьким сыном, который носится по саду, как бесенок. Бегает он в одной длинной рубашке, будто девчонка; так ему удобней — не нужно возиться со штанами, если приключится нужда. Скачет по большому саду, заглядывает к выздоравливающим и даже добегает до «заразного» барака, который расположен в самой глубине сада.

Мать трудится не покладая рук — ведь еду готовить надо опять-таки для всей больницы. Правда, меню немудреное: борщ, щи, супы картофельные и крупяные... Тем, кто на легкой пище, — так называемые молочные супы с лапшой или пшеном или просто вареная водичка, именуемая бульоном. На второе, как правило, каша во всех видах или просто мамалыга с олией 1, очень редко с салом и шкварками. Хлеб, черный и белый — по прописке «главного» (так называют больные и служащие больницы Василия Павловича).

Хлеб выпекает тоже мать. Очень тяжело ей достается, когда она месит тесто, обильно смачивая его своим потом, а иногда и слезами — мало ли у нее горя! А сколько обид приходится терпеть от окружающих: ведь, как-никак, мать байстрюка! Да и сынок своими шалостями и проказами немало приносит огорчений, а накажешь — заберется на макушку дерева, что перед окном комнатенки в главном корпусе, которую она с сыном занимает, и не слезает, пока не простишь его. Иногда даже упрашивать, надо, чтобы слез, — ведь может сорваться с дерева и убиться или покалечить себя.

Так, в тяжком труде, тянулись дни. Единственное просветление наступало, когда на кухню заходил Василий Павлович. Он обращался к новой служащей на «вы», ценил, видно, ее за трудолюбие и за грамотность — все же она бегло читала, писала и знала четыре действия арифметики. Ей были приятны его посещения, а окружающие поговаривали: «Как бы чего не вышло, ведь Василь Палыч одинокий человек...»

Он действительно заходил на кухню, потому что Варвара Николаевна ему нравилась. Нравилась своей скромностью и опрятностью — всегда она была просто, но чисто одета. С ней интересно поговорить — она развита, видно, много читала. А главное: доктора привлекала ее красота, ее нежная шея, высокая грудь, стройная фигура. И незаметно для себя Василий Павлович стал задерживаться на кухне дольше, чем было нужно. Варвара Николаевна, казалось, этого не замечала и продолжала относиться к нему как к своему начальнику — и только. А он нет-нет да и задумается над тем, как быть, как вести себя с ней дальше.

Василий Павлович привязался и к Ванюше, смелому и смышленому мальчугану. Доктор иногда баловал мальчика. Ванюша также полюбил доброго, славного доктора и часто бывал у него.

Когда Царева вызывали в имение графа Гейдена, расположенное на другой окраине Сутисок, Василий Павлович ехал туда на двухколесной биде — так называли узкую повозку, в которую больничный сторож запрягал сытого гнедого мерина. В коляске, хоть и не без труда, можно было усесться вдвоем. Как-то при очередном вызове в имение доктор взял с собой Ванюшу, усадив его в биду впереди себя между колен.

Скоро выбрались на хорошую дорогу; доктор пустил коня порезвей. Они проезжали мимо кирпичных домиков под жестью — здесь квартировали те, кто служил в экономии графа: столяр, кучер, механик с водокачки, слесарь и кузнец. Имение было большое, благоустроенное. Ровное, бескрайнее поле барских хлебов уходило до горизонта. На берегу речонки стояла господская водокачка.

Эта поездка едва не закончилась трагически. Уже виднелись массивные, никогда не закрывавшиеся ворота экономии, когда мерин, вдруг чего-то испугавшись, рванул изо всей силы в сторону и понесся вскачь. Не разбирая больше дороги, ломая кусты, он мчался в сторону глубокого оврага, заросшего ольхой и вербой. На полном ходу бида перевернулась, накрыв собой доктора и Ванюшу. Больше они ничего не помнили.

Подоспевшие к месту происшествия мужики вытащили их из-под повозки и стали обливать холодной водой из ведра. Лицо доктора было в крови. Пришедший в себя Василий Павлович быстро ощупал голову и лицо мальчика — кажется, все в порядке; вот только переносица разбита... Нашли сумку с медикаментами. Доктор забинтовал почти все лицо Ванюши, оставив лишь щелки для глаз. Мальчуган оказался терпеливым и даже не заплакал. Потом доктор привел себя в порядок — протер спиртом ссадины на руках и на лице, смазал йодом рассеченную правую бровь и залепил ее пластырем. Мужики успокоили храпевшую и дрожавшую всем телом лошадь, подправили коляску и, усадив в нее доктора и Ванюшу, повели гнедого под уздцы в графскую экономию.

Осмотрев заболевшего инфлюэнцей графчука и оставив ему жаропонижающее, доктор вернулся в больницу. Навстречу вышла расстроенная мать Ванюши, которой уже сообщили о происшествии. Она было схватила мальчишку на руки, но доктор мягко отстранил ее и сам отнес Ванюшу в перевязочную.

3

Воспоминания раннего детства смутны. Лучше всего запомнился Ванюше дед. Запомнилась его доброта. Вот Ванюша бежит навстречу деду, который возвращается домой после объезда. Он сажает мальчика в седло, придерживает, чтобы тот ненароком не свалился с лошади. Перед воротами стояла никогда не просыхавшая лужа. Однажды Ванюша каким-то образом забрался на ворота и оттуда свалился в эту лужу. Потом его долго отмывали от налипшей грязи. Больше всех хлопотал над внуком дед.

Когда он умер, его хоронили не в Ворошиловке, а в Жмеринке, где жила сестра деда. Все плакали. Дед лежал в гробу. Его всегда белый высокий лоб теперь пожелтел, а большая пышная борода стала еще длиннее и отливала серебром. Ванюшу подвели к ногам деда, на которых белели новые носки, и сказали:

— Целуй.

И малыш чмокнул новые холодные носки.

Жизнь в Калиновке связывалась с воспоминаниями о войне. Ванюша бегал на станцию встречать и провожать воинские эшелоны, идущие на Дальний Восток, в Маньчжурию. Солдаты были одеты в овчинные штаны и такие же полушубки. На головах — косматые папахи. Ванюша смотрел на солдат завороженными глазами. Ему очень хотелось поехать с ними. Да и кому из мальчиков не хотелось на войну, которая им представлялась такой же интересной, как сказка про Бову королевича, легко побеждавшего своих врагов! Ведь и подвыпившие солдаты кричат, что японцев шапками закидают. Вот здорово было бы и свою шапку бросить в общую большую-большую кучу, которая накроет всю Японию. О том, что Япония находится в море-океане на маленьких островах, он слышал от дяди Миши — мужа тети Елены.

Много эшелонов проходило через станцию не останавливаясь. Однажды из окна теплушки какой-то солдат бросил к ногам мальчика деревянный крест. Крест был сделан умелой рукой резчика по дереву. Ванюша быстро научился разбирать крест на гладко обструганные палочки и собирать его. Он показал находку матери и дяде Мише, который был главной фигурой в семье. И хотя лицо дяди было сильно избито оспой и лоснилось, будто вымазанное маслом, Ванюша любил и уважал его.

Дядя Миша внимательно рассмотрел крест и похвалил неведомого солдата за чистоту работы. А мама была очень опечалена и сказала, что это плохое предзнаменование. С ней согласилась бабушка Мила. Мальчик, боясь, что крест сожгут в печке (о чем совершенно ясно высказалась бабушка), быстро выхватил крест из бабушкиных рук и убежал на улицу, чтобы спрятать его в надежное место. Дядя Миша только рассмеялся вслед мальчику и крикнул:

— Молодец, Ванька!

Это событие крепко врезалось в память мальчика, тем более что его горю не было конца, когда при отъезде со станции Калиновка в Сутиски он не нашел креста, с такой тщательностью запрятанного за стеной угольного сарая водонапорной башни; а мать, наоборот, успокоилась: ведь с пропажей креста исчезло и «дурное предзнаменование».

Воспоминания — это прошлое. А жизнь идет, и новые события, одно значительнее другого, развертываются с каждым днем.

Наступило лето — самая хорошая пора на Украине. Даже посетителей в больнице стало меньше. Ведь столько работы в поле, что некогда болеть, это дело можно отложить до зимы. А война не считалась ни с чем, запасных все призывали и призывали. Дошла очередь и до коллежского асессора Василия Павловича Царева — военного врача; запаса.

Для больницы это было большое горе: ведь Василий Павлович считался не только отличным врачом, но и замечательным распорядителем, хозяином. И вот этого человека провожали на войну, а слово «война» было зловещим, страшным, его все боялись и ненавидели, да к тому же с войны шли только плохие вести: оказывается, японская армия была лучше подготовлена и обучена, чем русская, и русские терпели поражение за поражением.

Василий Павлович надел парадную форму военного врача и весь блистал серебром. Ванюша был просто в восторге, он даже сказал, что Василий Павлович похож на царя.

Фельдшер Иван Иванович явился на проводы при медалях за русско-турецкую войну. Был среди провожающих и молодой земский врач, недавно прибывший в Сутиски и теперь принявший дела от Василия Павловича. Новый врач все еще носил студенческую тужурку, и его сразу же прозвали студентом.

Василий Павлович тепло простился со всеми больничными. Взял руку Варвары Николаевны, долго держал ее в своей руке, а потом нагнулся и поцеловал. Подхватив Ванюшу под мышки, внимательно посмотрел на его нос и сказал:

— Все прошло, нос даже лучше стал.

По-отцовски крепко поцеловал мальчугана, а тот, обхватив доктора за шею, попросил:

— Возьмите меня на войну.

Все засмеялись, а Василий Павлович грустно ответил:

— Я, милый, и сам бы не поехал на войну, если бы можно было.

Бида, в которой так часто «главный» навещал больных, теперь увозила его на фронт. Дед Петро погнал гнедого на станцию Гнивань. Вскоре коляска скрылась из глаз — только виднелся хвост дорожной пыли. А люди — старые и малые, здоровые и больные — продолжала стоять в суровом молчании, глубоко опечаленные расставанием. Варвара Николаевна и тетя Параша плакали.

Несколькими днями позже со станции Гнивань на десяти подводах крестьяне привезли в больницу новую группу раненых солдат. Раненые много рассказывали про войну: как хунхузы мешали воевать, как русские по вине высокого начальства терпели неудачи. Эти рассказы разносились по всей округе, и народ глухо роптал.

Ванюша все время пропадал в палатах, где лежали раненые, он охотно выполнял все их просьбы и с глубоким интересом слушал нескончаемые рассказы о боях в далекой Маньчжурии.

С усатым человеком, назвавшимся дядей Петей, он подружился. Ванюша частенько забегал в палату, где дядя Петя лежал с нелепо поднятой вверх толстой ногой, к которой была подвешена тяжелая гиря, подавал раненым воду или спички. Он возбуждался, когда солдаты рассказывали, как они били японцев, и старался не слушать, как японцы били наших.

Дядя Петя начал выходить на костылях во двор. Его собеседником обычно был тезка, больничный сторож дед Петро. Он угощал раненого крепким самосадом, они чинно садились где-нибудь в тени и вели бесконечные разговоры.

— А за какие такие шиши кровь льет народ? — говорил дядя Петя. — Стыдно сказать, ей-богу, как нажал японец, а у нас не только пушек — патронов нет... Глядим, вагоны приходят. А в вагонах иконы! Со святыми упокой, мол, солдатики. Вот те и поддержка. — И дядя Петя даже сплюнул от досады.

Ванюша вертелся тут же, а потом собирал ватагу мальчишек, которых дед Петро гонял с больничной территории, и пересказывал услышанное. Для интереса он все преувеличивал, а в тех местах, где солдаты со злобой говорили, как наших били японцы, Ванюша менял смысл, и выходило по-другому: а здорово японцам доставалось от русских!

...Ваня рос крепким, живым и очень добрым по натуре. Он любил собак и подкармливал всех бездомных дворняжек объедками с кухни. Когда собаки остервенело грызлись между собой, свиваясь в живой клубок, Ваня бесстрашно прыгал в самую гущу свалки и разгонял их. Как-то одна из собак в пылу драки вцепилась ему в ногу повыше колена, рана от ее клыков оказалась довольно глубокой, по ноге струилась кровь. Собака, чувствуя себя виноватой, жалобно скулила и жалась к ногам мальчика. Ваня решил не тревожить маму, тайком взял у тети Параши йод и смазал им рану. Со временем все заросло, остались лишь розоватые шрамы.

Как-то Ванюша спросил:

— Мама, а что такое байстрюк? Меня так ребята дразнят.

— Это глупое слово, ты не слушай их, — ответила Варвара Николаевна, а у самой екнуло сердце: она хорошо понимала, какое это злое слово. Ей было очень тяжело, и она горько заплакала. Но что было делать!

Скоро и Ванюша понял, что означает слово «байстрюк», и что-то в его детском сердце надломилось. Он стал замыкаться, старался скорей уйти от тех мальчишек, которые преследовали его этой кличкой.

4

Ранним утром на плацу перед больницей выстроился полк драгун. Сытые кони танцевали от нетерпения. Драгуны ждали начальства. Наконец раздалась команда:

— Полк, смирно! Для встречи справа, под знамя — шашки вон!

Блеснули клинки, замерли ряды. Справа, из-за школы, на коротком галопе выехали три всадника. Средний держал штандарт полка. Когда они заняли свое место на правом фланге, последовали новые команды. По сигналу трубы начались перестроения. Сначала полк построился в колонну поэскадронно, затем — повзводно и наконец — в колонну по три. Это было красивое зрелище.

Ванюше, как и другим мальчишкам, казалось, что лошади сами по себе, без вмешательства бравых, лихих драгун, выполняют команды трубача. Он вскидывал к небу свою блестевшую начищенной медью трубу, а «умные лошади» одновременно изменяли строй.

Странное дело: на площади зевак не было — мужики и бабы куда-то попрятались. Непонятно было и другое: когда полк, наконец, двинулся по направлению к вальцовым мельницам и винокуренному заводу графа Гейдена, музыка не заиграла. Трубы полкового оркестра были зачехлены. Откуда было знать Ванюше и его сверстникам, что драгуны отправляются на выполнение боевого задания: революционные события 1905 года всколыхнули Украину, захватывая не только промышленные предприятия, заводы, но и затерянные в лесостепи села и местечки. Видно, и в Сутисках, на мельницах графа, назревали большие дела, но Ванюша был еще слишком мал, чтобы отчетливо разобраться во всем происходящем.

Он лишь хорошо запомнил в это время визиты в больницу с попечительской, благотворительной целью графини Гейден Екатерины Михайловны, урожденной Драгомировой, красивой, высокой женщины лет тридцати с небольшим. Она носила траур по недавно умершему отцу.

Графиня ходила по палатам и раздавала нашейные крестики и небольшие медные иконки раненым, которые заполнили к этому времени почти всю больницу. Лишь немногим счастливчикам попадали носовые платочки. Когда графиня отходила, некоторые провожали ее откровенно разочарованными и насмешливыми взглядами.

Заглянула она и на кухню. Обо всем расспрашивала и всем интересовалась. Когда графиня поздоровалась с Иваном Ивановичем, он, как и подобает отставному унтер-офицеру, вытянулся в струнку, держа рука по швам, и гаркнул:

— Здравия желаю, ваше сиятельство!

Графиня улыбнулась, видно осталась довольна, а Иван Иванович еще старательнее выпятил грудь.

Графиня несколько раз посещала больницу и обязательно заходила на кухню к Варваре Николаевне. Должно быть, мать Ванюши понравилась ей своей аккуратностью и добрым характером. Визиты эти закончились тем, что графиня забрала Варвару Николаевну к себе в имение поварихой.

Весной Варвара Николаевна вместе с Ванюшей переехала в графский дворец, «палац», как его здесь называли, и поселилась в отдельной комнате рядом с башней. Эта комната имела одно окно, выходящее на парадную сторону, и отдельным ходом сообщалась через башню с улицей, а через винтовую лестницу — с кухней, которая располагалась в полуподвале. Окна кухни находились почти вровень со скалой, на которой, возвышаясь над Бугом, стоял дворец. Из этой комнаты можно было попасть также в графские покои.

Дворец был добротный, в два этажа, со множеством комнат разного назначения. Графские покои богато и со вкусом обставлены; чудесный светлый узорчатый паркет покрыт мягкими персидскими коврами; стены украшены шелками и гобеленами.

Перед дворцом простиралась ровная площадка с вековыми липами вдоль покрытых гравием дорожек, с фонтаном посередине, беседками, яркими цветниками и плакучими ивами. Громадная усадьба делилась на несколько участков. Один из них занимали так называемый швейцарский дворец, молочная с ледником и красивый особнячок, в котором жил немец-садовник герр Отто. На другом раскинулся обширный сад с оранжереями, теплицами, садовыми грядками. Сад рассекала прямая, обсаженная липами и живой изгородью дорога, выходящая на шоссе Сутиски — Тывров. От домика-особняка садовника до самого Буга тянулась каменная высокая стена с битым стеклом наверху.

За стеной начиналась хозяйственная часть имения: короварня примерно с сотней коров; господская конюшня — лошадей на тридцать; добротный каменный каретный сарай, птичник и свинарня. Среди них — огороженная большая площадка, разделенная на квадраты, куда выпускались на прогулку коровы, лошади и свиньи — погреться и полежать на солнце. Дальше располагались зерновые склады, крытые гофрированным железом, за ними — рабочая конюшня и воловня, потом — кузница, мастерские сельскохозяйственного инвентаря. В стороне от хозяйственных построек — хороший дом с садом: в нем живет управляющий имением Карл Карлович, препротивный и злой немец, с рыжими стрижеными усами, с красным лицом. У самых ворот, за которыми стоит водокачка, — невзрачная кухня и столовая для батраков. Здесь обычно роятся полчища мух.

Обширные владения графа Гейдена с полями, ягодниками, лугами, лесом были отгорожены от внешнего мира глубокими оврагами и живой изгородью из колючего кустарника. Кроме того, имение охранялось объездчиками и многочисленными сторожами. Так был отделен этот сытый и довольный господский остров от океана народной нужды, от голодного и бедствующего вокруг люда, еще не успокоившегося после революционного взрыва 1905 года.

На новом месте Варвара Николаевна быстро освоилась со своими обязанностями. Она заменяла повара, безногого дядю Кирилла, когда он пил запоем, а в остальное время выполняла обязанности экономки и вела хозяйство графини: это были заботы о столовом белье, посуде, фруктах, ягодах, битой птице к столу и еще много всяких других дел. Мебель, ковры и содержание графской половины в порядке — было делом старшего лакея Лаврентия Егоровича, чаще просто Лаврентия.

У Варвары Николаевны нередко случались недоразумения с Карлом Карловичем, который, пользуясь правами управляющего, забирал с короварни для нужд экономии большую часть удоя, а Варвара Николаевна стремилась все молоко сепарировать в молочной, чтобы к графскому столу иметь вдоволь масла, сливок и сметаны. Лето и осень она возилась в молочной и на кухне — заготовляла разные варенья, сиропы, квас и шипучки — и все это хранила в леднике, заполняя полки длинными рядами банок и нескончаемыми батареями бутылок, тщательно закупоренных и обвязанных, чтобы пробки не выскакивали, и даже залитых сургучом для герметичности.

Простой хлебный квас хранился на льду в бочках, а с изюмом — в бутылочках. Самым вкусным напитком Ванюша считал шипучку из листа черной смородины и выпивал, когда выпросит у мамы, по целой бутылке этого чудесного, ударяющего в нос напитка. Всему он имел свою оценку: сливки и сметану любил, а сыр, например, считал мылом и терпеть его не мог, удивляясь, как такое «добро» едят графы. Когда привозили большие, как мельничные жернова, колеса швейцарского сыра и красные головки голландского, он даже не интересовался разгрузкой, а уходил куда-нибудь подальше. Зато при виде ветчины и колбасы, хранившихся в мясном отделении ледника, у него текли слюнки, и иногда Варвара Николаевна давала ему по кусочку всего полакомиться. Когда же Ванюша тайком добирался до банок с вареньем, то, быстро работая столовой ложкой, чтобы управиться поскорей, пока никто не видит, вволю наедался. Аккуратно закрывал банки, а затем как ни в чем не бывало, с безгрешной мордочкой и спокойными глазами пробегал мимо многочисленной челяди.

Во дворце графская семья жила только весной и летом. Когда вставали графиня и граф, Ванюша не знал, но зато его самого мама будила очень рано, почти в то же время, когда вставала сама — это было около шести часов утра, а иногда и раньше, — и заставляла делать пренеприятнейшую процедуру — умываться холодной водой; поила молоком и отпускала гулять. В это же время выходили гулять вместе с учителем Петром Ивановичем и графчуки, все трое. Дорик такого же возраста, как Ванюша, ну, может быть, старше на год-полтора, держался важно, подчеркивая, что он все же граф. Миша — года на два моложе Дорика — вел себя с Ванюшей совсем просто, по-дружески, несколько даже заискивал перед ним, как перед старшим по возрасту. А Сандрик был совсем малыш — лет четырех, не более; он старался во всем подражать Мише и особенно Ванюше, они были для него непререкаемыми авторитетами. Дорик от этой тройки держался в стороне, но зато ему Петр Иванович уделял больше всех внимания.

Как-то графиня наблюдала, как ребята работают на своих «огородах» — маленьких кусочках земли, где надо было посадить всего понемножку: несколько клубней картофеля, три-четыре кустика рассады капусты, посеять свеклу, морковь, редиску, горох, кукурузу, подсолнух и немного цветов. Ванюша помогал Мише и Сандрику. Мальчики с увлечением копались на своих участках. Одет был Ваня в темные длинные штанишки с выпирающими пузырями коленками и в синюю с белыми крапинками косоворотку из ситца. На голове — ученический картуз: Ваня собирался с осени пойти в школу. Графские мальчики были одеты одинаково: в белые с открытыми воротничками и короткими, выше локтя, рукавами рубашечки; на каждом — белые трусики и пикейные накрахмаленные, хорошо отглаженные панамки. Варвара Николаевна, проходя из молочной на кухню и увидев эту картину, позвала Ванюшу с собой. Графиня остановила ее, справилась кое о чем по хозяйству и между прочим сказала, немного картавя:

— Ты, Варвара Николаевна, сшей такой же белый костюмчик и панамку своему Ванюше. Он тогда ничем не будет отличаться от мальчиков, и пусть они вместе играют и занимаются.

— Хорошо, ваше сиятельство, большое вам спасибо за это разрешение.

Варвара Николаевна была на седьмом небе. О такой милости она не смела и думать.

— Вот и прекрасно. Ты, Варвара Николаевна, можешь называть меня просто — Екатерина Михайловна. Мне приятно сделать хорошее для тебя и для Вани.

Трудно сказать, искренне это было сказано или графиня лукавила. Впрочем, истинную цену ее «доброты» Варвара Николаевна узнала позже.

— А ты, Петр Иванович, — продолжала графиня, — сделай, чтобы и у Ванюши был свой огород, и пусть каждый работает на своем участочке.

— Слушаюсь, Екатерина Михайловна, все будет сделано, — ответил довольный этим решением учитель-гувернер.

Варвара Николаевна окончательно смутилась, и краска залила ее лицо — она не знала, как отблагодарить графиню.

С тех пор Ванюшу словно бы уравняли в правах с графчуками, и он попал под начало Петра Ивановича, который почти все дни проводил с мальчиками. Они обязаны были сами ухаживать за огородиками: полоть, поливать и высаживать растения. В остальное время ребята ходили с учителем по саду, изучали породы деревьев, собирали гусениц. В лесу также знакомились с деревьями, учились узнавать по ним, где юг, север, восток и запад. Длинную беседу Петра Ивановича прослушали над большим муравейником: как живут и трудятся муравьи. Какую бы ни нашли букашку, жука или козявочку, Петр Иванович обязательно рассказывал, что это за вид, полезен он или вреден, как живет и размножается. Так же подробно говорил он о всех птицах, обитателях водоемов и рек. По понедельникам, средам и пятницам после обеда с мальчиками занимались бонны: немка, француженка и англичанка — обучали иностранным языкам. Они почти совсем не умели говорить по-русски и потому вынуждены были изъясняться с мальчиками каждая на своем языке.

С Петром Ивановичем мальчики ходили по всей экономии, выезжали в поле на жатву и молотьбу, на сахарный завод в Гнивань, в карьеры по добыче и обработке гранита, на кирпичный и винокуренный заводы, на водяную и паровую мельницы, в мастерские — и всюду получали от Петра Ивановича или от специалистов подробные объяснения.

Больше всего понравилась Ванюше молотилка. Все в ней ходило и стучало, а вокруг машины вилась легкая золотистая пыльца; мальчиков и одетого в белую рубаху, подпоясанную витым пояском с кистями, Петра Ивановича обдавало густым, вкусным запахом пшеницы. Ванюше очень хотелось подержаться за ритмично двигавшиеся детали, и он старался поближе стать к машине. Работавшие около молотилки поденщики добродушно посмеивались:

— Погоди, сынок, еще наработаешься!

Они-то знали, что он не графчук.

Поденщики прекрасно уловили разницу между Ванюшей и тремя графчуками, и если к нему относились с покровительственной снисходительностью, то на графчуков посматривали с явным недружелюбием: чего, мол, ходят, представление тут, что ли?

Однажды Дорик хотел заглянуть в чрево молотилки, откуда сыпалось зерно, и подошел поближе, а мужик, с огромным мешком на плечах, в серой посконной, распяленной на побагровевшей шее рубахе, пошел прямо на него (конечно, в шутку) и громко крикнул:

— Ушибу, ваше сиятельство, посторонись!

Дорик побледнел, отскочил. С лица его медленно сходило выражение испуга, дрожащие губы складывались в гримасу обиды и презрения. А поденщики хохотали, да так смачно и жестоко, что Ванюше даже стало жаль нелюбимого Дорика. Он и представить себе не мог, что пройдет немного времени, и над дориками всей России, уже отнюдь не в шутку, пронесется:

— Посторонись, ушибу!..

Иногда по утрам приводили лошадей, покрытых плотными оранжевыми потниками, затянутыми крепко троками, и мальчики учились ездить верхом: Миша и Сандрик на маленьких пони, а Дорик и Ванюша на обычных лошадях; подбирали для этого самых спокойных: ездить верхом на потниках очень трудно — сразу можно слететь.

Все дни были расписаны. Вставали дети рано, умывались холодной водой или шли с Петром Ивановичем в купальню и купались в Буге, закалялись и загорали. Завтракали, обедали и ужинали в определенные часы. Ванюша обедал с мамой, но ел почти то же, что давали графчукам. Больше всего Ванюша не любил есть всякую зелень, а Варвара Николаевна упорно заставляла, и главным образом потому, что это ели графские дети.

— Это шпинат, — говорила Варвара Николаевна, — он полезен.

«Куда там! — думал Ванюша. — На короварне этого блюда сколько хочешь, свеженького и даже тепленького».

Но ничего не поделаешь, по настойчивому требованию мамы приходилось есть и шпинат — лишь бы не отлучили от графчуков!

Так прошло лето. С весны жила у графов какая-то дальняя родственница, молодая вдова мадам Ирен с двумя мальчиками-близнецами, которые напыженно ходили в матросских костюмчиках со своей мамой и никогда не играли с графчуками и Ваней. В августе мадам Ирен с мальчиками уехала. «Ну и шут с ними», — подумал Ванюша, не любивший их за высокомерие.

Осенью вся графская семья уезжала за границу — в Германию — и там проводила зиму, а весной опять приезжала на лето в имение. Иногда граф Александр Федорович появлялся и зимой, подкатывая ко дворцу со станции Гнивань на четверке в карете, и проводил в имении несколько дней.

Тогда дворец оживал, чтобы вскоре опять погрузиться, подобно медведю, в зимнюю спячку.

Осенью Ванюша пошел в школу. Мама его уже научила читать, и в школе он шел впереди всех первоклассников. Оставалось время и на то, чтобы побаловаться — учитель даже жаловался на него Варваре Николаевне. Много тогда было упреков и слез. Это было самое страшное испытание для Ванюши, и он старался меньше шалить. Но все же как-то утащил у мамы ключ — такой красивый, блестящий, и главное, у него было удобное горлышко, как стволик у маленького пистолета. В него Ванюша набивал очищенную со спичек серу, вставлял в отверстие гвоздь, привязанный веревочкой к ушку ключа, а потом, сильно размахнувшись, ударял гвоздем о камень. Раздавался треск, напоминавший выстрел, а из ключа даже выскакивал огонек.

Это оружие — пистолет — отобрали у Ванюши старшие ученики, как он ни отбивался от них. Его повалили, взяли ключ и попутно надавали тумаков. Ванюша, затаив злобу, молчал. Вдруг Варваре Николаевне потребовалось открыть шкаф со столовым бельем. Она долго искала ключ и, не найдя, спросила Ванюшу, не брал ли он его. Ванюша ответил, что не брал, но Варвара Николаевна заподозрила, что сын говорит неправду, и настаивала, чтобы Ванюша сознался. Он же упорно отказывался. Варвара Николаевна плакала. Ванюша плакал вместе с ней, но признаться в нечестном поступке у него не хватило сил.

5

Учитель Петр Иванович работал зимой в Виннице. Как-то раз он приехал в имение вместе со своими друзьями Николаем Ивановичем и Василием Александровичем — все они разместились в комнатах мансарды.

Василий Александрович — дядя Вася — много занимался и все что-то писал; к нему часто забегал Ванюша и наблюдал за тем, как страница за страницей покрываются красивыми, тщательно выведенными буквами. Иногда дядя Вася разговаривал с ним и рассказывал интересные истории из книжек. Николай Иванович, рослый мужчина лет тридцати пяти, с небольшой русой бородкой, ничего не делал, отдыхал. Иногда Петр Иванович засиживался с ним у Варвары Николаевны за чаем. Николай Иванович не спускал с нее глаз, а если она вставала и куда-нибудь уходила, то провожал ее своим неотрывным взглядом: она ему очень нравилась. Иногда их взгляды встречались, и тогда Варвара Николаевна опускала глаза и на ее щеках появлялся румянец.

Наведываясь к Василию Александровичу, Николай Иванович подолгу сидел молча, о чем-то раздумывая, потом брал на руки Ванюшу, возился с ним на диване и все говорил:

— Хороший ты паренек, Ванюша.

Через неделю Петр Иванович и его друзья уехали в Винницу, и опять дворец зажил тихо. Правда, с этого времени к Варваре Николаевне стал придираться старший лакей Лаврентий. Он все грозился, что о ее поведении расскажет графине, хотя рассказывать-то было не о чем.

Недели через две вновь появился Николай Иванович — приехал навестить Варвару Николаевну. Они пили чай, подолгу разговаривали, а когда она уходила по делам, Николай Иванович, или дядя Коля, как называл его Ванюша, долго занимался с ним: проверял, как тот подготовился к урокам, заставлял читать вслух, поправляя произношение. Иногда они играли — дядя Коля подбрасывал на руках Ванюшу, словно маленького, щекотал его лицо своей бородой и усами. Ванюша очень привязался к дяде Коле. Варвара Николаевна была этим довольна. Когда не было Николая Ивановича, Ванюша скучал, но он так же неожиданно уехал, как и появился.

Мороз заковал Буг в прочный ледяной панцирь. Возчики возили лед, выпиленный пилами на реке, в ледник. Когда лед сгружали и спускали по желобам в глубокий подвал, он искрился и отливал синевой на солнце. По возвращении из школы Ванюша все время вертелся среди возчиков, помогал им в работе: кому лошадь подержит за вожжи, с кем на реку съездит. В общем, был он свой среди крестьян, и они даже вроде любили его.

Вообще Ванюша старался быть ближе к мужчинам, любил подражать им, ведь у него не было отца. Не любил он только молодого лакея Сережку, который каждое утро приносил начищенные ботинки для Варвары Николаевны. Он их чистил не столько по ее просьбе, сколько по собственной инициативе и долго-долго задерживался, следил за каждым ее движением, когда она была дома. А она в это время что-нибудь делала и не обращала на него внимания, словно не замечала его.

Сергей — худой, высокий. Он всегда чисто и аккуратно одет в лакейскую черную пару. Бледное лицо с тонкими чертами и гладко зачесанные назад темные волосы делали его облик приятным и даже красивым, но вот резко выступавший кадык портил все дело, и Ванюша из-за этого кадыка терпеть не мог Сергея, хотя тот старался ему понравиться. Через Ванюшу Сергей пытался найти ключ к сердцу Варвары Николаевны, в которую он был без памяти влюблен.

Иногда Варвара Николаевна долго сидела, склонившись над учетными книгами. Свет от лампы падал на ее лицо, на порозовевшие щеки, на густые черные волосы, и она в эти минуты была особенно привлекательна. И Сергей в это время страстными, почти безумными глазами смотрел на нее, хотя она была старше его на целых десять лет.

Для Сергея было мучением, когда на январские каникулы опять приехал Николай Иванович и подолгу сидел в ее комнате — Ванюша в это время болел корью, и Варвара Николаевна не оставляла его одного.

Сергей понимал, что Николай Иванович и Варвара Николаевна вполне подходили друг другу по возрасту, по характеру, да и по внешности, Ванюшка, этот противный мальчишка, казалось, тоже являлся каким-то связующим звеном между ними.

Со скорого поезда, который не останавливается на станции Гнивань, Николай Иванович спрыгнул прямо под откос, чтобы скорее увидеть Варвару Николаевну, сильно ушибся и довольно заметно хромал. «Почему он не убился насмерть?» — думал Сергей, испытывая острую боль в сердце. Будь что будет: уедет Николай Иванович, соображал он, упаду на колени перед Варварой Николаевной, скажу ей, как люблю ее, что жить без нее не могу.

Именно так вскоре Сергей и сделал, не обращая внимания на находившегося в комнате Ванюшу. Варвара Николаевна была очень удивлена и, приподнимая молодого человека за плечи, тихо и растерянно говорила:

— Встаньте, Сережа, опомнитесь, что вы делаете...

А Ванюша только прыснул и убежал из комнаты.

Но дело на этом не кончилось. Сергей все время напоминал Варваре Николаевне о своих чувствах, та его вразумляла, говорила, что он старше Ванюши только на десять лет и на столько же моложе ее, но ничто не помогало. Варвара Николаевна стала все чаще и чаще задумываться над этой любовью, и чувство жалости к Сергею сменялось каким-то смутным чувством чистой любви к этому, так горячо полюбившему ее парню. А Ванюша все ждал: скорее бы приехал Николай Иванович и женился на маме. Он недоумевал: почему мама и дядя Коля давно не поженились? Ведь Ванюша своими ушами слышал, как дядя Коля говорил маме: «Варя, я безумно тебя люблю», а мама отвечала: «Подожди, Коля, ты лучше проверь свои чувства и подумай — я не одна».

Что тут думать — Ванюша давно согласен. Как было бы хорошо, если бы они зажили вместе, втроем.

6

Всякий раз ближе к весне Варвара Николаевна выезжала в Жмеринку на базар на загруженной всякой ходовой снедью большой фуре. Торговля в Жмеринке шла бойко: масло, первосортный творог, который, украинцы называют сыром, сметану, свежие копчености быстро разбирали покупатели, и, возвращаясь в имение, Варвара Николаевна привозила много денег, старательно занося их в книгу прихода. Как-то раз, уже в разгар весны, она повезла в Жмеринку на базар свежую капусту, морковь, столовую свеклу, чудесные красные помидоры, собранные в обширных парниках и теплицах герра Отто, — этот товар буквально шел нарасхват на рынке и, конечно, поднял доход графини: сад — это было, ее хозяйство, а экономия — графа. В этот раз Варвара Николаевна взяла с собой в Жмеринку Ванюшу.

Для него это было настоящим событием: сперва ехать на возу почти, целых тридцать верст, а потом окунуться в шумный, разноголосый и пестрый мир большого города, каким Ваня в то время считал Жмеринку...

Ехали день, вечер и всю ночь, а ранним утром добрались до города. О, как интересно было на рынке, сколько тут всякого народа, сколько на возах и столах тушек розовых поросят, отборной свинины, колбас, окороков, битой птицы, масла, меду, творогу, яиц! А мука, какая чудесная белая мука!

Бойкие молодицы, в подоткнутых юбках, в славных добротных чеботках на высоком тонком каблуке, заливались на все голоса:

— А вот кому медок сахарный! Медок, медок сладкий, куда слаще...

— Кому творожок свеженький, ровно сахар! Сырочек на славу...

— А вот сметанка, сметанка, как масло, подходите, берите, люди добрые!

Рынок шумел и гудел говором народа, пестрел в глазах разными красками.

Зелени в этот раз было мало, особенно спелых помидоров. Варваре Николаевне не надо было расхваливать свой товар, она быстро все продала.

Возвращаясь в Сутиски, заехали на вальцовую мельницу и взяли несколько чистеньких, аккуратно зашитых белых мешочков с мукой, на которых стояло по четыре нуля — надо запастись крупчаткой, скоро господа приедут.

Наступала весна. В садах защелкали соловьи; зазеленели луга; будто бубенчики, подвешенные на невидимых нитях, зазвенели высоко в небе жаворонки. Облака, огромные, белые, медлительными лебедями плыли над синим Бугом.

Самая красивая пора на Украине — весна; все в молочно-белом, цвету, все пронизано солнцем. Луга покрыты яркими разноцветными бескрайними коврами, а леса шумят свежей зеленью.

Дворец был приведен в полный порядок — навощен, покрашен, проветрен и ждал хозяев.