Глава четвертая

Глава четвертая

1

Одесса ждала царя. Николай II совершал турне по югу Российской империи в честь трехсотлетия царствования дома Романовых.

Российская империя... Дом Романовых... От российского, русского ничего в этом доме не осталось. Одна фамилия, довольно распространенная в русских губерниях. Весь жизненный уклад дома Романовых был насквозь пропитан немецким духом; немцы рассматривали Россию как свою негласную вотчину, везде и всюду насаждая своих людей. Сам Николай, этот безвольный выродок на русском престоле, был марионеткой в руках царицы, по происхождению немки, и ее немецкого окружения. Был еще Распутин — фигура зловещая, темная, словно воплотившая в себе все то уродливое, что скопилось в российской действительности за годы жесточайшей реакции.

Простой народ России, в основной своей массе забитый, малограмотный, ничего об этом не знал, но догадывался о многом. Вбиваемое в головы людей почтение к царю все более подвергалось сомнению — жизнь сама понуждала к этому. Одесситы тоже были охвачены стремлением увидеть царя воочию. Мало ли каким его рисуют всюду, начиная от конфетных оберток и кончая огромными цветными портретами в присутственных местах! Другое дело, когда перед глазами сама натура.

Охвачен этим интересом был и Ванюша — он тоже стремился увидеть царя живым и составить себе о нем представление: действительно ли он боевой царь и не уступит ли он немецкому царю? Ведь так много разговоров о том, что назревает война с Германией, а Ванюша любил Россию всем своим детским чистым существом, ибо Россия для него была — народ, главным образом, крестьяне, среди которых он вырос, жил и работал. Образ России представлялся ему таким, каким запечатлел его поэт:

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка-Русь!

Ванюша страстно хотел, чтобы Россия не была убогой и бессильной, а была бы только обильной и могучей, чтобы она в трепет приводила всех недругов. Но для этого надо иметь хорошего царя, ну, такого, как Петр Великий, или хотя бы такого, как Ермак — завоеватель Сибири, или вот как Степан Разин (Ванюша зачитывался копеечными выпусками о Стеньке Разине, продававшимися на углу в газетном киоске). Да вот если бы генералов хороших иметь, — конечно, не таких, как Куропаткин, Стессель, Линевич, Фок и прочие, которые даже японцев не смогли победить и так опозорили Россию, что аж сердце ноет...

Такие, подчас совершенно разноречивые мысли, роились в голове Ванюши перед приездом в Одессу царя. Он мечтал непременно увидеть царя с близкого расстояния. Ему очень хотелось, чтобы царь оказался молодцеватым, с широкими плечами и высокого роста: как дунет — так вся немчура, окружавшая его, разлетится — всякие там Фредериксы, Дитерихсы и прочие швабы. Хотя, как послушаешь рабочий народ, на это мало надежды. Опять же и рабочим Ванюша мало доверял. Сколько среди них таких, что ходят пьяные и драки затевают, а Ванюша драк не любил: в драке ведь могут рубашку порвать — в чем потом на работу пойдешь? Так размышлял Ванюша снова и снова над смыслом происходящих в России событий и ждал приезда царя, чтобы разом разрешить все волнующие его вопросы.

Одесситы гадали, как и где поедет царь по городу? Это держалось в секрете (а вдруг убьют царя!). Но Ванюше повезло. Он сумел завоевать доверие и симпатию городового, который приходил иногда в гости к тете Матрене и, подвыпив, кряхтел и подкручивал свои пышные рыжие усы.

— Вот что, Ванька, — сказал он накануне приезда Николая, — получил я назначение в наряд на Французский бульвар для охраны царя, — так, значит, пойдем со мной, я тебя там прилажу на тротуаре у самого каната, но чтобы ты все время кричал ура. Понимаешь?!

— Конечно! Обязательно буду кричать во все горло, только возьмите с собой!

Так и договорились.

Наконец наступил долгожданный день. Чуть рассветало, когда Ванюша отправился с городовым на Французский бульвар. Долго пришлось ждать, почти до полудня, пока показались открытые автомобили, очень медленно двигавшиеся по середине улицы. По бокам их и впереди гарцевали на конях стражники и кавказские горцы с кинжалами и в гозырях. Зло сверкая своими черными глазами, они всматривались в народ. Из-за них было плохо видно, в какой машине едет царь. Но вот стал нарастать гул — «ура-ура!» Городовые и шпики в черных котелках вытянулись, замерли плотной стеной, отгородившей народ от улицы.

Ванюша все же видел машины в щелки между локтями городовых и шпиков. И вот наконец появилась царская машина. В ней стоял небольшого роста человек, с рыжей бородкой и усами, в мундире пехотного полковника, с каким-то грустным и абсолютно безразличным и безжизненным лицом, и вяло-вяло помахивал рукой приветствовавшим его верноподданным. Особенно ретиво и громко кричали «ура» городовые и шпики.

«Вон он какой, царь-то!» — Все надежды Ванюши на высокий рост и молодцеватость царя разом рухнули, и прямо по сердцу резануло что-то очень неприятное. В это время сзади навалился народ, Ванюшу сильно зажали, но он все же устоял, упрямо расправив плечи и растопырив локти. Рядом взвился женский голос:

— Матушки, задавили! Да тише же вы — ребенок под ногами!

— Ой, ой! — кричала другая женщина.

Городовые и шпики всполошились:

— Стой! Не напирать! Осади назад!

Они упирались руками в людей, выпячивали глаза и орали одно и то же:

— Не при! Осади!

Им помогали подвыпившие молодцы из «Союза русского народа» с трехцветными бантами на груди.

Крики о помощи, возгласы «ура!» и это «Не при! Осади!» — все смешалось в сплошной рев.

Царь проехал; дальше следовала августейшая семья и наследник на руках у могучего матроса. «Вот это да, вот бы ему быть царем! — подумал Ванюша о матросе. — Этот бы не уступил немецкому царю. А то, тьфу, какой-то христосик захудалый, разве с ним толк будет?» И только тут Ванюша понял, почему все эти дни у него было такое тревожное состояние: внутренне он уже чувствовал, что царь — дерьмо. Ванюша совсем забыл, что надо кричать «ура», и простоял все время молча, а когда толпа стала редеть, он понуря голову побрел домой.

С тех пор Ванюша стал больше прислушиваться к мастеровым и рабочим с канатной фабрики: они ведь правду говорили, что царь-то никудышный. Так оно и есть.

Вскоре к тете Матрене пришел городовой. И тут же спросил Ванюшу:

— Ну, как тебе царь показался?

— Да так, дядя, ничего, только тихий очень.

— Ну, потому и тихий, что в нем божественный дух сидит.

— А лучше бы в нем боевой дух сидел, — не вытерпел Ванюша.

У городового даже глаза на лоб полезли:

— Ну, ты мне, мотри! Божественный — это и есть боевой.

— Может быть, — сказал Ванюша уклончиво.

А его так и подмывало сказать, что царь ему совсем не показался — так, слизняк какой-то. Невысокого мнения о царе была и тетя Матрена. И тогда городовому ничего не осталось, как согласиться с ней, и он чувствовал даже неловкость из-за болтавшейся у него на груди медали, выбитой в честь трехсотлетия дома Романовых, с двумя профилями царей — Михаила и Николая II над выпуклой цифрой — 300 лет. С какой гордостью он выпячивал грудь, когда ему ее прикалывал одесский полицмейстер. А к чему она теперь?..

Через пару дней, сразу же после отъезда царя, одесские газеты сообщили, сколько людей пострадало в давке при встрече «августейшего». Говорили, что в полицейских участках выдавали пособия родственникам пострадавших, а похороны брали на казенный счет, то есть хоронили втихую по ночам.

А вообще-то приезд царя был вскорости же и забыт. Одесситы — народ торговый, а торговле нужно отдаваться целиком, иначе дело — швах. Среди торговцев особенно много было евреев, они составляли, пожалуй, большинство населения Одессы, несмотря на периодические погромы, душой которых были черносотенцы из «Союза русского народа».

Погромная организация «Союз русского народа» образовалась в конце 1905 года, когда царизм искал своего спасения от революции, сна субсидировалась и поддерживалась царским правительством и крупными помещиками-крепостниками. По существу, «союз» был неофициальным органом полиции, охранки и православных церковников, то есть ярых приверженцев монархии, а кадры его вербовались из деклассированных элементов: из лавочников-ростовщиков и прочего сброда. Задачами «союза» были разгон рабочих демонстраций, убийство революционеров и либеральных деятелей и, наконец, организация еврейских погромов. В конце концов погромщики не укрепляли царский режим, а, сами того не ведая, разъедали тело монархии, уже и без того дряблое. «Союз», несмотря на щедрую благотворительность, никак не мог увеличить число своих членов и кое-как перебивался, совершенно не пользуясь популярностью среди населения.

2

У Михаила Петровича торговые дела пошли лучше; перед пасхальными праздниками к нему в магазин даже приходили всей семьей Сидоровы — помогать обслуживать покупателей. А их набивалось полным-полно. Золотые денечки были у купца второй гильдии! Ванюша тоже работал за продавца, помимо того, что убирал магазин после такого нашествия покупателей. Впрочем, остальные приказчики также работали много, оставаясь допоздна, и раньше одиннадцати часов вечера домой не уходили.

Степан Иванович, Вера Федоровна и Саша поговаривали между собой, что пора бы уже прибавить жалованье Ванюше, что очень бойко и умело он обслуживает покупателей. Ванюша даже заметил, как однажды аферистка ловко опустила за декольте черный лионский шарф, и сразу тихо сказал об этом Вере Федоровне. Она ее задержала разговорами, пока Михаил Петрович пригласил городового, и аферистка была поймана с поличным, когда пыталась освободиться от шарфа. А ведь он стоил двадцать пять рублей, это большие деньги — целый месячный заработок младшего приказчика Саши Савочкина. Правда, был риск, ведь аферистка могла ловко избавиться от шарфа и тогда подала бы в суд на хозяина за личное оскорбление или втихую потребовала материального удовлетворения, чтобы не поднимать скандала и не компрометировать магазин. Но Ванюша это знал и глаз не спускал с аферистки.

— Ну молодец, Ванюша, ловко поймал Соньку! — прямо-таки умилялся хозяин.

«Соньками», по примеру Соньки Золотой Ручки, звали всех крупных магазинных воровок. Они обычно одевались как барыни, появлялись в магазинах с шиком и, сбивая с толку молодых приказчиков, воровали дорогие вещи.

После этого случая авторитет Ванюши в магазине заметно вырос, а хозяин проникся к нему полным доверием, хотя парнишка продолжал понемногу пощипывать хозяйские карманы и около рубля в месяц выуживал из-под подкладки пальто: проклятые дырочки в карманах купец никак заштопать не мог. Теперь Ванюша не осуждал себя за этот поступок. За время работы в магазине он насмотрелся многого, увидел своими глазами, как купцы и приказчики обсчитывают и обманывают покупателей, пускают в ход десятки разных способов, чтобы поживиться чужим добром. И его хозяин, Михаил Петрович, не был в этом отношении исключением. Значит, и волноваться нечего.

Надвигалась осень. Одесские рынки ломились от всякой снеди, покупатели яростно торговались на привозе, перебивая друг друга, подставные покупатели прибавляли по копейке за фунт мяса, сала, колбасы, за меру картошки, лука, моркови. Чеснок, перец разный шел по счету — Десятками, и цена определялась в зависимости от качества и величины головок.

С раннего утра и до темноты кипела рыночная жизнь. Торговки овощами и зеленью появлялись на рынке на рассвете и сразу забирали лучший товар или поздно вечером — чтобы скупить по дешевке у крестьян нераспроданный товар перед их отъездом с базара.

Начал работать цирк Малевича. Больше всего одесситы любили борьбу и приветствовали прибытие известного арбитра дядю Ваню с группой борцов: открывался чемпионат французской борьбы с участием всемирно известных борцов — Поддубного, Заикина, Збышко и других... Ванюша с головой ушел в события чемпионата и все время торчал перед таблицей результатов встреч, вывешенной около цирка. Ходить каждый вечер в цирк не удавалось — все-таки пятнадцать копеек надо платить за вход на галерку. Иногда, правда, он ухитрялся проникнуть зайцем через конюшню или через слуховые окна на крыше, но это — иногда. Можно было и «по знакомству» попасть в цирк, но это стоило шкалика водки, за который надо платить двенадцать копеек...

И все же Ванюша старался не пропустить ни одной интересной встречи.

Он сам, бывало, с замиранием сердца следя за тем, что происходит на арене, незаметно для себя изгибался, повторял руками и ногами движения своих кумиров, когда те, поблескивая мокрыми от лота телами, схватывались на ковре. Особенно напрягался Ванюша, когда борец попадал в захват, именуемый двойным нельсоном, — даже пот на лбу выступал. Но какое было наслаждение, когда его любимец побеждал и припечатывал противника на обе лопатки. Следовал продолжительный свисток дяди Вани, фиксирующий победу, — победитель бодро раскланивался перед неистовствовавшей от восторга публикой, а побежденный неохотно подавал ему руку в знак признания поражения и понуря голову после одного поклона публике уходил с арены.

Терпеть не мог Ванюша подкладных борцов, которых, по рассуждениям знатоков, только и держат для того, чтобы их клали на лопатки любимцы публики. Да оно, собственно, так и было — попробуй, не послушай арбитра и на определенной минуте схватки не окажись на лопатках! Не дай бог не выдержать характер и припечатать фаворита лопатками к ковру — сразу ползаработка, а то и весь выход потеряешь. Так ли это на самом деле, Ванюша не знал, но многие уверяли, что так. Ванюшу терзали сомнения. О, сколько бы он отдал, чтобы узнать истину: по-настоящему борются атлеты или «для публики»?

Но тайна эта так и осталась неразгаданной. А полюбил Ванюша борьбу до упоения.

Осенью в Одессе появился Сергей. Как-то он пришел к Ванюше, передал поклон от мамы, как будто ничего и не произошло. Ванюша тоже не хотел вспоминать прошлого — пусть забудется. Сергей устроился полотером в коммерческое училище на Преображенской улице — десять рублей в месяц зарабатывал, натирая полы с утра и до ночи. Был он какой-то сухой, черный, и чувствовалось, что очень уставал. Это и понятно — с его-то силенкой! Поработал Сергей месяцев пять, кое-что заработал, но понял что дальше не выдюжит, и уехал опять в Клищов. Так его больше и не видел Ванюша.

Наступила зима, и надо было в магазине все время топить коксом чугунную печку. Главное было разжечь кокс — дело это хитрое и требовало сноровки, а уж когда он разгорится — так и пышет от печки, знай только смачивай уголек водой, да подбрасывай в дверцу.

Ванюша Продолжал бегать за выкупом векселей, но однажды случилось небывалое: Михаил Петрович снарядил Ванюшу в Азово-Черноморский банк, «Общество взаимного кредита» и в банк «Лионский кредит», вручив на выкуп векселей три тысячи рублей. Запрятав деньги во внутренние карманы тужурки уже подготовленными пачками, выслушав, как всегда, многочисленные напутствия об осторожности, Ванюша уселся в извозчичью пролетку и отправился в путь. Было как-то не по себе: никогда он не видел таких денег, а тем более не чувствовал их вот тут, на своей груди, ведь он теперь хозяин этих тысяч, хочет вернется к купцу, хочет — сбежит с деньгами... Сбежать? Но куда? Стражники все равно поймают. Разве что в Румынию махнуть? Переплыть через Дунайское гирло — и все. Но нет, это будет нечестно, как тогда возмутятся все в магазине, скажут: «Вот какая сволочь, вот какой мерзавец и подлец, этот Мухобой-Ванька». Не так было бы обидно, если б только хозяин так сказал: хозяин есть хозяин, у него свой интерес, а у Ванюши — свой, а то ведь и Степан Иванович, и Вера Федоровна, и Саша, и тетя Елена, и дядя Миша — все возмутятся, скажут: «Мы-то надеялись, думали у него совесть есть». Вадим и Шурик будут плакать от обиды, что их так подвел Ванюша. А там мама узнает... «Нет, — твердо решил Ванюша, — вором не буду».

Он остановил извозчика и слез. Твердым, уверенным шагом подошел к сверкающей начищенной медью массивной двери банка «Лионский кредит» и, войдя внутрь, направился к окошку с надписью: «Выкуп векселей». Ванюша достал подготовленную пачку денег в полторы тысячи рублей ассигнациями и сказал конторщику, что выкупает векселя купца второй гильдии Михаила Петровича Припускова. Конторщик достал векселя, проверил их и выписал ордер на уплату денег в кассу. Деньги внесены, векселя выкуплены. Слегка надорвав подпись, Ванюша сунул их в карман и направился в Азово-Черноморский банк, где произвел ту же операцию на тысячу двести пятьдесят рублей и, наконец, едва успел выкупить остальные векселя в Одесском обществе взаимного кредита. Еще бы пятнадцать минут — и они были бы у нотариуса в протесте; значит, пришлось бы заплатить лишних пятнадцать рублей комиссионных.

Гордый от сознания, что сумел побороть соблазн, Ванюша вернулся в магазин и выложил перед хозяином пачку векселей на три тысячи рублей. На душе было легко, появилось чувство уважения к себе. Это был, собственно, переломный момент, определивший на всю жизнь — быть ли Ванюше честным человеком. Он одержал большую победу над собой — пожалуй, самую сложную из побед.

— А вскоре Ванюша окончательно удивил своих товарищей по работе. Он приобрел у букиниста самоучитель по французскому языку и каждую свободную минуту просиживал над ним. Вера Федоровна просто не могла наглядеться на Ванюшу и, конечно, охотно начала помогать ему. От этого его уважение к ней еще более увеличилось. К весне в изучении языка они довольно далеко продвинулись вперед.

3

Весной к Ванюше приехала погостить Варвара Николаевна вместе с сынишкой Сандриком, которому было около года (Нину она оставила в Клищове с бабушкой и отцом). Варвара Николаевна прямо не узнала Ванюшу — такой он стал большой, красивый да ученый: даже по-французски немного говорит. Как не гордиться матери! И еще радовалась Варвара Николаевна тому, что Ванюша полюбил Сандрика. А разве можно было его не любить? Такой славненький карапуз, все улыбается и тянет ручонки к брату. Счастью матери не было конца.

Варвара Николаевна целыми вечерами разговаривала с Ванюшей. Тетя Матрена тоже была рада собеседнице. Но случилась беда. Сандрик заболел и прямо-таки горел в огне. Варвара Николаевна вместе с Ванюшей как могли отхаживали ребенка, но за одной бедой пришла другая: сильно заболел Ванюша. Как и у Сандрика, у него оказалась скарлатина в самой тяжелой форме. Увезли их в городскую больницу, но помощи там не было никакой — только температуру мерили и давали розовую водичку горло полоскать.

Потом их разделили — Сандрика перевели к таким же малышам, как он. Приходила Варвара Николаевна в приемные дни — смотрела по очереди в окна на своих сыновей. Недели через три Сандрик поправился, и мама с ним уехала в Клищов. Ванюша долго болел, уже все сверстники повыписывались из больницы, а его еще держали. Все что-то не ладилось с почками. Это так надоело Ванюше, что он даже чужую мочу сдавал на анализ, чтобы иметь хороший результат, а потом получить разрешение на общую диету — по крайней мере хоть борщ будут давать, а то кормят одним картофельным пюре. Но ничего не помогало. Болезнь Ванюши затянулась — выписался из больницы только в июне, пролежав два месяца с лишним. Вышел он страшно худой и шатался от слабости.

Явился к хозяину в магазин. Магазин открывал уже другой мальчуган, блондин с вихорком на лбу, звали его Костей. Хозяин встретил Ванюшу приветливо, но несколько смущенно.

— Здорово ты подался, измотала тебя болезнь. Тебе, брат, отдохнуть надо, силенок набраться. Приходи завтра, поговорим. А у тебя тут помощник появился — вот Костя работает...

Это глубоко задело и обидело Ванюшу. Он понял, что не нужен больше хозяину.

Приказчики обступили Ванюшу, чувствовалось, что они были рады ему.

— Мы так о тебе беспокоились! — говорила Вера Федоровна. — Худой какой стал, ужас.

Саша потрепал Ванюшу по спине:

— Да, Мухобой, отдыхай.

Ванюша разговаривал, а из головы у него не выходила беседа с хозяином. «Почему он так мало говорил со мной, почему откладывает на завтра, если мог бы все сказать и сегодня?»

Ушел вконец расстроенный. «Значит, я ему больше не нужен», — решил Ванюша и побрел к тете Елене. Что теперь делать? Опять надо просить дядю Мишу, чтобы помог куда-нибудь устроиться. Хорошо бы к машинам — смазчиком или кочегаром. Силы хватит, только поправиться бы побыстрей, да ведь и пятнадцать лет уже. А то в цирк попроситься, помогать борцам, ковры натягивать, а там, глядишь, и самому борцом стать.

Эта мысль Ванюше понравилась, и в голове проносились всякие картины. Взял бы хозяин да и назначил его схватку с Костей. Как бы взял этого Костю двойным нельсоном и припечатал на обе лопатки! Вот победитель пусть и остается в магазине. «А что, — уже не на шутку размечтался Ванюша, — предложу Косте, а потом с Михаилом Петровичем договоримся». Но на душе было все-таки грустно.

Тетя Елена встретила Ванюшу ласково, поохала, что он похудел за время болезни, и хорошенько, досыта накормила его. Вечером пришел дядя Миша и тоже обрадовался. На другой день он взял Ванюшу с собой на работу. Между делом поглядывал, как Ванюша ворочал ящики и тюки, помогал грузчикам. Потом ободрил:

— Молодец, Ванька, будешь человеком. Не унывай, найдем другую работу, а о Припускове жалеть нечего. Нашли дурака работать за пять рублей. «Шестерка» в трактире и тот получает шесть рублей, а чаевых сколько! Нужен нам твой купчишка — в трактир пойдешь, — авторитетно закончил дядя Миша.

Тетя Елена повеселела, когда дядя Миша пришел с работы трезвый. Он возвратился вместе с Ванюшей, а потому по дороге не заглянул в свои излюбленные места. У Ванюши тоже было легко на сердце. Они вместе поужинали. Ванюша, повозившись с Вадимом и Шуриком, улегся с ними спать на площадке лестницы — был такой удобный закуток, там у тети Елены хранились всякие ненужные в повседневном обиходе вещи и стояли раскладушки для детей. Поговорив немного, они заснули крепким сном.

Наутро Ванюша, приободренный поддержкой дяди Миши, твердо и уверенно шагал по Госпитальной улице. Пересек толчок с его злачными местами, перед которыми висели красные фонари, затем прошел по Старопортофранковской и поднялся по Торговой. Путь шел через весь город, и времени для раздумий было достаточно. Ванюша решил разговаривать с Михаилом Петровичем уверенно и показать ему, что не особенно склонен вернуться на работу, готов даже получить расчет.

С этими мыслями Ванюша и вошел в магазин. Поздоровавшись с хозяином и приказчиками, он остановился перед кассой, за которой сидел Михаил Петрович, и приготовился к разговору. Кости не было — куда-то вышел по хозяйственным делам, которые очень ясно представлял себе Ванюша. Он бросил взгляд за прилавок: чисто ли подметено? Куда там! Вон и коробочки с цветными нитками расставлены не по порядку, после 804 номера стоит 812. Ванюшу задело за живое, ведь это совсем не подходящий оттенок — нарушает всю гамму цветов. Ванюша шагнул было за прилавок навести порядок, но, вспомнив, что еще неизвестно, будет ли он работать у хозяина, остановился. Хозяин это заметил и сказал:

— Входи, входи, Ваня. Что же ты стоишь, как покупатель? Ванюша замялся:

— Да я не знаю, останусь ли работать у вас. Дядя Миша говорит, что можно в товарную контору поступить.

И сам напугался своих слов. Как это у него вылетело? Ведь ничего подобного дядя Миша не говорил. У Ванюши даже краска прилила к лицу.

К счастью, купец, кажется, не заметил фальши в словах Ванюши. Он удивленно вскинул брови, подумал минутку и сказал:

— Вот что, брат, про контору забудь. Решил я учить тебя на приказчика. Будешь понемногу торговать, выполнять мои поручения по выкупу товаров и другие операции. Но тебе все-таки надо как следует отдохнуть. Теперь лето, в торговле наступило затишье, солидные покупатели разъехались за границу, на кавказские курорты. Так что вполне можешь пару месяцев отдохнуть и набраться сил.

«Так-то так, — думал Ванюша, — но на какие шиши я буду отдыхать, денег-то у меня нет». Действительно, содержание за последний месяц работы перед болезнью было получено и с приездом матери потрачено, Ванюша «сидел на декохте», как выражаются одесситы, когда у них нет ни копейки.

— Однако, — медленно продолжал хозяин, порывшись в кассе, — вот тебе пятнадцать рублей за два месяца, что ты пролежал в больнице. Это будет по семь с полтиной в месяц. А приступишь к работе, тогда видно будет, как дела пойдут. Парень ты неплохой, я тебя ценю и от чистого сердца хочу тебе добра. Авось дела наши осенью будут лучше, чем в прошлый год.

Этот неожиданный жест хозяина глубоко растрогал Ванюшу. Он даже растерялся и не брал деньги.

— Бери, бери, Ваня, чего ты, — дружелюбно продолжал купец.

— Большое вам спасибо, Михаил Петрович, — наконец вымолвил Ваня и смущенно сунул деньги в карман. — Мне не надо два месяца отдыхать, я и раньше могу...

— Отдыхай, Мухобой, чего тебе! — воскликнул крутившийся тут же Саша.

— Ну что вы, Саша, всегда так выражаетесь, — с укоризной проговорила Вера Федоровна и пригласила Ванюшку на обед. — Мама все время спрашивает, как ты поправляешься, и хочет тебя видеть, Ваня.

— Спасибо большое, grand mersi, — проговорил Ванюша. — Я обязательно приду. А как здоровье бабушки? — спросил он в свою очередь.

Все приказчики были довольны, что хозяин справедливо обошелся с Ванюшей, наперебой советовали ему, как быстрее поправить здоровье.

— Побольше бывай на море, морской ветер — это, брат, штука!

Ванюша ушел очень довольный и все рассказал тете Елене. Она расчувствовалась и даже всплакнула от радости. А дядя Миша сказал:

— Вишь, бестия, твой хозяин. Видать, совесть мучила, что гроши тебе платил. Ты, Ваня, не сдавайся, если не будет платить по десятке, в трактир устрою, там одних чаевых вдвое больше будет.

Ничего не делая, имея пятнадцать рублей в кармане да еще около пяти на сберегательной карточке, Ванюша действительно отдыхал: ходил на море, грелся на солнышке, купался, посещал портовую столовую — ел камбалу и бычки, а они, поджаренные на постном масле да еще в томатном соусе — просто объедение. Иногда брал с собой кусок хлеба и покупал по дешевке вспухшую банку консервов — все тех же любимых бычков в томатном соусе. Проколет ее ножиком, выпустит накопившийся воздух, откроет банку и так аппетитно съест на берегу. Да еще за копейку возьмет кружку кислого хлебного кваса на рундуке у квасника. А что еще человеку нужно?!

4

Ваня очень любил читать, особенно книжки про войну, про великих людей. Как-то попал ему в руки «Всеобщий русский календарь» за 1912 год в честь столетия Отечественной войны 1812 года. В календаре много говорилось о Наполеоне. Как блистательно взошел он на императорский трон! Сколько одержал разных побед! Чего еще не хватало? Нет, пошел на Россию, хотел побить нашего красавца императора Александра I. Да не тут-то было! Правильно сказал русский солдат на допросе у французов: «Знаем, у вас есть Бонапарт, он всех в мире побил, ну, да об нас другая статья...»

Читая журнал, Ванюша узнал, что русские войска в 1812 году были разделены на две армии: первая под начальством Барклая де Толли, тогдашнего военного министра, находилась в Виленской губернии, вторая — под командованием князя Багратиона — в Гродненской. Наполеон хотел помешать соединиться этим армиям и разбить каждую порознь. «Эх, какой быстрый!» — думал Ванюша и старался скорее дойти до развязки. Дальше он прочитал: «...Император Александр поручил обсуждение дела особому комитету, который нашел, что необходимо назначить одного общего главнокомандующего над всеми действующими армиями и, повинуясь голосу народа, выбрал 67-летнего старика, предводителя С.-Петербургского ополчения, Михаила Илларионовича Кутузова».

Новый вождь был встречен с восторгом в народе и в войске, к которому прибыл 17 августа в главную квартиру при Цареве-Займище. Прошел слух, что когда главнокомандующий перед боем объезжал лагерь, над головой его взвился громадный орел, символ победы. «Приехал Кутузов бить французов», — говорили солдаты. Все ликовало в лагере все ждали битвы — и наконец состоялась эта жестокая, неизгладимая из народной памяти битва на Бородинском поле, в 108 верстах от Москвы.

Ванюша прямо-таки благоговел перед мужицкой мудростью Кутузова. А еще он очень полюбил князя Багратиона — за его смелость и отвагу. Да как было не полюбить такого бесстрашного героя. Ведь в Бородинском сражении русскими солдатами под его руководством не один раз были отражены сильные атаки французов. «Вот действительно генерал что надо!..»

Со слезами на глазах читал Ванюша о том, как могучий защитник отечества, любимец солдат князь Багратион, «генерал по образу и подобию Суворова», пал в сокрушительном бою. Багратион был сражен картечной пулей, которая раздробила ему ноги, и он свалился о лошади. Князя положили на носилки и унесли с поля битвы. Это была невозместимая потеря для русской армии. Весть о смерти храброго, неустрашимого полководца быстро разнеслась по войскам и отозвалась тяжелым горем в душе каждого воина.

«Кто же заменит Багратиона?» — заволновался Ванюша. И успокоился только тогда, когда прочитал, что Кутузов поручил командовать войсками на багратионовых флешах хладнокровному и такому же отважному, как Багратион, генералу Дохтурову.

Ванюша восторгался Кутузовым и такими русскими генералами, как Ермолов, Коновницын, Лихачев. Это не то, что немцы (вроде Ренненкампфа), которые, поджавши хвост, давали тягу от японцев. Вот генерал Лихачев, сидя в углу укрепления на складном стуле, бледный, истощенный болезнью и ранами, слабым голосом заклинает своих солдат: «Не выдавай, братцы, не выдавай!» Неприятель надвигается на укрепления, подобно морскому прибою, вводит в бой резервы. Русские солдаты отбиваются с львиным мужеством и один за другим падают на груды мертвых тел, сраженные пулями и штыками. Погасает последний луч надежды в сердце Лихачева. Он видит вокруг себя торжествующего неприятеля и воспламеняется отвагой. Генерал вскакивает на ноги и бросается на врага, размахивая шпагою: «Братцы, смелей! Не выдадим родной земли!» Ружейный приклад повергает его на землю. Блеснули штыки, готовые поразить Лихачева. Но французы узнают, что это генерал, и щадят его. Горсточка пехотинцев уже не может остановить неприятельской лавины и гибнет под штыками французов.

Ванюша зачитывался календарем. Издание было дешевое и весьма популярное. Позднее он прочитал гениальное творение Льва Толстого, и война 1812 года предстала перед ним во всей ее полноте, во всех ярких и трагических красках. Книга захватила Ванюшино воображение, и зревшая в нем сызмала гордость за свое отечество и за свой народ еще более окрепла. Через многие годы, через страдания и радости прошла она с ним, вдохновляя на добрые дела.

Ванюша восхищался не только храбростью и геройством русских воинов, его радовало и то, что на борьбу с ненавистным Наполеоном поднялся весь народ; он с упоением читал, что, оставляя родные места, крестьяне поджигали свои избы, риги, мельницы. Неприятельские войска встречали на своем пути только безлюдные, обгорелые остатки селений, потоптанные хлеба, травы и бесконечные пожарища.

Многие из крестьян собирались в дружины и «охотились на захватчиков». Появились смельчаки, которые нарочно сдавались в плен неприятельским отрядам, чтобы заводить их в гиблые места. Ванюша узнал о том, что во время Отечественной войны были не только герои, но и героини. Можно ли было не восхититься крестьянкой Смоленской губернии старостихой Василисой, организовавшей дружину из местных крестьян и крестьянок, которая нападала на врага, уничтожала его или захватывала в плен. Крестьянка Прасковья из деревни Соколовой, Сычевского уезда, переодевшись во французский полковничий мундир с орденами и в каске, во главе своей дружины не раз наводила страх на французов.

Ванюшу просто потряс эпизод, когда под Смоленском попал в плен к неприятелю русский крестьянин. Он был силен, здоров, ловок. Французы, по своему обыкновению, наложили на его руку клеймо «Н» — Наполеон. Означало это клеймо, что крестьянин зачислен на службу неприятеля. Когда мужику растолковали смысл клейма, он выхватил из-за пояса топор, размахнулся и отсек себе заклейменную руку...

А бесславное сидение Наполеона в Москве, пожар в столице, поспешное бегство неприятельских войск... Страшная дорога — жестокое возмездие за поругание земли русской. Из более чем 600 тысяч французских солдат осталось в живых только около 80 тысяч человек.

Все, что прочитал Ванюша об Отечественной войне 1812 года, он невольно связывал с событиями, которые потрясали мир сто лет спустя. Особенно волновали Ванюшу Балканы. Как же это болгары и сербы не сумели победить турок! Война славян против Турции окончилась впустую. Что это такое, на самом деле! Японцы надавали по шее нашим в 1905 году, а турки поколотили наших братушек болгар и сербов. Надо же доказать неприятелям России, что русские люди умеют постоять за себя и умеют воевать!

С такими мыслями Ванюша появился как-то у тети Елены, Разумеется, он заразил этими мыслями малышей — Вадима и Шурика, и они тайно решили, что пойдут воевать, если будет война. Дядя Миша хохотал, когда Шурик проговорился о принятом решении.

— Это от безделья у тебя, Ванька! Приходи-ка ко мне в пролет, ящики потаскаешь — вся дурь у тебя из головы вылетит.

«Дурь-то дурь, — думал Ванюша, — а все-таки нехорошо, что Россия проиграла войну Японии, да и на Балканах не повезло».

Позже, вспоминая те дни, Ванюша во многом разобрался и на многие вещи взглянул по-иному. Но юношеский патриотизм был прямым и, непосредственным, продиктованным не шовинизмом, не высокой политикой, а чисто ребяческим желанием того, чтобы «свои» были сильнее всех и всегда побеждали. Вряд ли Ванюша понимал, что означает слово «политика». Он просто любил Родину и, конечно же, верил всему, что напечатано в книгах, журналах и газетах. Раз напечатано, значит, правда, это не то, что от руки написано, мало ли что можно написать. Еще раньше он много читал про Степана Разина в копеечных выпусках, про Ермака — завоевателя Сибири, знал песню о нем, выучил наизусть «Полтаву» Пушкина и «Бородино» Лермонтова... Теперь перед его глазами предстала великая война с Наполеоном...

Все это складывалось в определенную систему, западало в чистую, неиспорченную детскую душу. И рождалась любовь, страстная, всепоглощающая любовь к России, к ее широким просторам, к ез чудесным дремучим лесам, к многоводным рекам и морям. Жизнь научила его любить людей, среди которых он родился и рос. Он был привязан к близким — к маме, к тете Наташе, к тете Елене, даже к дяде Мише, несмотря на его пьяные скандалы.

Своим детским сердцем он чувствовал, что люди в основе своей хорошие, добрые, мужественные, и если живется им часто не так, как нужно, то не они в том повинны.

Подсознательно росло в Ванюше тяготение к военной службе. Воспоминание о графском сынке-кадете не давало ему покоя. Высокомерие Дорика, его пренебрежительное отношение к нему, Ванюше, больно задело самолюбие. Думалось, что он ничуть не хуже графского сынка и мог бы потягаться с ним на военном поприще. А тут военные события подогревали фантазию Ванюши. Они настроили его, как музыкальный инструмент, на определенное звучание...

Как-то утром Ванюша увидел приклеенный к фонарному столбу высочайший манифест. Ванюша впился в него глазами: «Божию милостью мы, Николай вторый, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая: объявляем всем верным Нашим подданным... мы повелели привести армию и флот на военное положение...»

Ниже царского манифеста Ванюша прочитал именной высочайший указ Правительствующему Сенату, в котором говорилось о призвании под ружье верноподданных.

Внизу стояло: 20 июля 1914 года. С.-Петербург.

Так, собственно, и отложилось в памяти Ванюши начало первой мировой войны. Как растревоженный улей, загудела Россия. По стране прокатилась волна шовинизма, выступления рабочих против войны были жестоко подавлены...

Немцы начали свое наступление на Францию по плану Шлиффена, разработанному еще Мольтке-старшим. Главный удар они наносили правым крылом своих армий через Бельгию на Париж. Французы терпели неудачу за неудачей и отступали. Франция обратилась к России за помощью. Россия начала спешное и неподготовленное наступление 2-й армии под командованием Самсонова в Восточной Пруссии. Немцы отступили, русские их преследовали...

Ванюша видел, как из Одессы войска отправлялись на фронт. Он слышал номера частей — 60-й пехотный полк, 15-я артиллерийская бригада, 14-я стрелковая бригада... Он был захвачен общим порывом и побежал записываться добровольцем. Ему ответили в воинском присутствии, что он еще сопляк и по возрасту не подходит: берут восемнадцатилетних, а ему только шестнадцатый год. «Ах, сопляк, — зло подумал Ванюша, — ну, погодите же!»

Все эти дни он помогал грузчикам в товарной конторе у дяди Миши. Но вот перестали подавать вагоны: все пути были заняты погрузкой войск. На фронт отправлялся 256-й пехотный Елисаветградский полк. Грузились повозки, лошади, фураж, кухни и люди, молодые и пожилые люди, оторванные от своих дел и семей; их дети и жены, матери и отцы плакали и причитали. «На кого ты нас покидаешь, наш родненький, наш кормилец!» — с этими словами женщины, среди которых было много молодиц, бросались на шею своим мужьям. Солдаты допивали последнюю бутылку водки, крепко целуясь, прощались и затягивали песню: «Последний нынешний денечек гуляю с вами я, друзья...»

Отовсюду слышались крики повозочных, подгонявших лошадей в вагоны. С возгласами: «Эй, взяли, разом взяли!» — солдаты вкатывали в вагоны тяжелые фуры. А рядом стояли плачущие бабы с детьми. Женщины рвали на себе волосы... Великая картина человеческого горя, прибой людских страстей, который то взвивался, доходя до клокотания, то стихал, обессиленный. В общем гаме с трудом можно было различить отдельные голоса: покрикивания начальников на своих подчиненных и солдатские утешения женам:

— Перестань, Катя, будет, не реви, не отягощай душу!

Но что эти увещевания! Женские всхлипывания неслись со всех сторон, ни на минуту не утихая.

И снова слышалось:

— Не реви, Катя! Погоди, разобьем немцев — и вернусь. Бог помилует, черт не возьмет.

Ванюша наблюдал не один день эти картины. Солдаты показались ему добрыми и мужественными. Даже в тяжелые минуты, подавляя в себе горькие чувства, они могли шутить, смеяться. А потом вновь мрачнели, наполненные тяжелыми думами, горем расставания и, чтобы вырваться из тисков этого томительного переживания, затягивали песни. Пели, разбившись на группы: молдаване запевали свои дойны, в которых грусть перемежалась с буйным весельем; украинцы, закрыв глаза, слаженно, сердечно выводили свое. Вдруг все обрывалось и гремела разухабистая русская песня: «Соловей, соловей-пташечка, канареечка жалобно поет...»

«Поеду, — решил Ванюша, — заберусь в пустой вагон и поеду».

Стандартные составы воинских поездов не всегда заполнялись до отказа, в каждом эшелоне оставалось по два-три пустых вагона. На них-то и нацелился Ванюша. «Столько народу едет, — размышлял он вспоминая о полученном в присутствии отказе, — что и я не пропаду! Важно только, чтобы при отправке не заметили и не высадили».

Правда, он еще попытался «честно» уехать на фронт, подходил, просил солдат:

— Дяденьки, заберите меня с собой.

Те только смеялись:

— Куда тебе, дурень, ехать с нами? Ну, мы люди подневольные — забирают и везут ерманцев бить, вот мы и едем, а нам-то он што — пусть бы себе жил.

Оставался один выход — незаметно влезть в пустой вагон. Ванюша так и сделал. Заранее приметив два незагруженных вагона, он уже на ходу вскочил в один из них. Быстро закрыл за собой дверь теплушки, залез на верхнюю полку для вещей, сколоченную из досок, и затаился там с замершим сердцем.

Поезд набирал скорость, минуя выходные стрелки. Стук колес все учащался. И Ванюша облегченно прошептал:

— Еду-у-у!