Глава четвертая

Глава четвертая

1

Длинная колонна «камионов» привезла части 1-й Особой пехотной бригады в лагерь Майи. Все здесь было знакомо и по-своему близко. Только теперь пулеметчики разместились в той части лагеря, которая примыкала к самому городу, так что ходить в свою корчму, стоявшую на дороге по направлению на Малый Труан, стало подальше, нужно было шагать почти через весь лагерь.

Первое время бригаде был дан отдых. Солдаты написали письма на родину и отогревались на скупом осеннем солнышке перед своими бараками. Никто не сидел днем в казармах: изголодавшиеся лагерные блохи тучами наваливались на солдат и причиняли много беспокойства. Никакая дезинфекция не помогала: после нее в бараках стояла невообразимая, трудно выветриваемая вонь, а блохи не пропадали и наскакивали на солдат с еще большим ожесточением.

Гринько по-прежнему увлекался фотографией. Желающих сфотографироваться опять было вдоволь. Так что самодеятельная походная фотография Ванюши работала с полной нагрузкой.

Неожиданно возникло еще одно прибыльное дело. Как-то подсмотрели солдаты, что Антон Корсаков и Ванюша сами читают письма на французском языке, которые они получают от своих «марен де ля гор», и сами им пишут ответы. Вот пулеметчики и нагрянули с просьбами: «Переведи, пожалуйста, мое письмо», «Ответь, пожалуйста, моей марене». Мы, мол, не постоим, заплатим.

Пришлось «пойти навстречу». Мзду за это дело Ваня и Антон, вернее, их товарищи по пулеметному расчету, брали натурой: за письмо и ответ — одна фляга вина; за вежливое письмо, требующее более изысканного текста, — подороже, тут уж пол-литра коньяку, киршу или рому. В составлении этих писем Антон и Ванюша поднаторели. А для облегчения заготовили несколько постоянных, текстов: один для простого ответа — обычно эти письма направлялись в деревни; другой для изысканного — городским интеллигентным женщинам.

Ванюша с Антоном были вынуждены распределить обязанности: так как Ванюша лучше знал французский язык, писал разборчиво и красиво, на него легли «изысканные» письма. Антон же штамповал «деревенские». У Ванюши была более обширная клиентура. Каждому хотелось, чтобы его письмо было написано на хорошей бумаге, красивым почерком и произвело впечатление на адресата. Ведь вместе с письмами от «марен» поступали зачастую и денежные переводы...

Женька-пижон первым делом навестил свою «маман». По настоянию пулеметчиков, он упросил ее угостить товарищей, и «маман» устроила нечто вроде приема у себя наверху, в личных покоях. Весь расчет первого пулемета во главе с Ванюшей она угостила белым бочоночным вином. Правда, это вино дешевле красного, но пулеметчики были не в обиде. Они понимали, что у «маман» каждый сантим на учете, иначе не проживешь, вылетишь в трубу. Закуска была тоже простая — в основном винегрет и отварная картошка. Хлеб был по карточкам, поэтому пулеметчики принесли свой. И хотя все было очень скромно, пир удался на славу!

Вскоре начальство забеспокоилось: опасно, когда солдаты бездельничают. Надо их чем-нибудь занять. И вот, к удовольствию «шашнадцатого неполного», были назначены строевые занятия — основа основ военной подготовки солдат. Тут уж Карпо Ковш отвел свою душу!

Вернулся из госпиталя Петр Фролов. Весь расчет первого пулемета четвертой пулеметной команды теперь опять был налицо. А вслед за этим — новое событие: пришли награды.

Выстроили весь полк. Полковник Дьяконов зачитал приказ и стал торжественно прикалывать вызванным из строя награды. Была названа фамилия и ефрейтора Ивана Гринько. Ванюша вышел и пристроился к небольшой шеренге награжденных. Командир полка подошел к нему и, по французскому обычаю, как бы обнял и поцеловал три раза (но это был только жест), а затем приколол к его груди бронзовый крест с мечами. На зеленой полосатой ленточке ордена была прикреплена небольшая золоченая звездочка — «декорасион де кор», как говорили французы. Это означало, что награждение военным крестом произведено приказом по корпусу 12. Военная медаль была высшей солдатской французской наградой, и ее получил только один человек в полку — рядовой Ющенко, чему были от души рады все солдаты.

Между прочим, писаря, хорошо осведомленные обо всем, поговаривали что в полковой канцелярии шел немалый спор, чем наградить Ивана Гринько. По заслугам надо было наградить военной медалью. Да уж больно неровный характер у этого ефрейтора: службу он знает и любит, дисциплинирован, но читает пулеметчикам французские газеты, задает сомнительные вопросы и сам же отвечает на них в непредусмотренном уставом духе... Нет, уж лучше не спешить с медалью...

Так судило да рядило начальство. И наконец решило: чтобы овцы были целы и волки сыты — представить Гринько к награде военным крестом корпусной степени.

Впрочем, все это мало волновало Ванюшу. Он был доволен полученной наградой. К тому же орден ему нравился больше медали: крест был с мечами и отдаленно напоминал офицерского Владимира с мечами.

Ванюша ловил себя на мысли, что стремление стать офицером у него не пропало, а глубоко затаилось где-то в сердце. Он невольно вспоминал Николая Манасюка. Тот теперь прапорщик. Прапорщик! А ведь Ванюша чувствовал свое превосходство над Манасюком во всех отношениях. Взять хотя бы его пусть небольшие, но твердые военные знания... Да их хватило бы и для младшего офицера. Ко всему прочему Ванюша знал людей, уважал их, будь то солдат, крестьянин или рабочий. А ведь Maнасюк предаст любого, из-за своей личной выгоды не остановится нн перед какой подлостью и гадостью.

Ванюша подумал: «Может быть, это ревность?» Может быть, действительно это чувство усилило неприязнь к Манасюку? Но ведь он его не любил и даже презирал, когда встретился с ним впервые в Ораниенбауме в пулеметном запасном полку. Ну что ж, теперь презрение усилилось и, пожалуй, достигло наибольшей остроты.

Надо бы разобраться в своих чувствах к Валентине Павловне. Но Ванюша боялся этого. Ведь это все равно что сорвать только что окрепшую корку с засохшей, но еще не зажившей раны. «Дай ей бог счастья», — думал Ванюша о Валентине Павловне. И тут же душевные мучения вновь охватывали его: «А сможет ли она быть счастливой с этим подлецом?»

Из писем Веры Николаевны он мало что узнавал о жизни Валентины Павловны; она, видимо, умышленно не касалась этой темы. Дальновидная, умная женщина, Вера Николаевна не хотела поддерживать угасающий огонек в сердце Ванюши. С другой стороны, ей самой очень не понравилась вся эта история с Манасюком. Она писала Ванюше: когда Валентина Павловна знакомила ее с Манасюком, ей показалось, что его влажная рука покрыта какой-то противной слизью. После этого рукопожатия Вера Николаевна даже помыла руки и протерла их спиртом. Было видно, что и ей жаль Валентину Павловну, эту чувственную, быстро загорающуюся девушку.

Мысли Ванюши все чаще улетали в Казань. Это были счастливые, хотя и грустные минуты. А все остальное время он вынужден был заниматься тем, что давно уже надоело. Военные занятия, главным образом строевые, проводились каждый день. За ними следовала словесность с перечислением августейшей семьи, служившая также средством внедрения в солдатское сознание долга перед богом, царем и отечеством.

Разумеется, эти проповеди никто не слушал, каждый думал о своем: о семье, о родных, о делах по дому. Пора, мол, навоз вывозить на поле, хлеб молотить, на мельницу ездить и ходить на заработки к помещику.

А Ванюша продолжал думать о Валентине Павловне, хотя уже давно решил раз и навсегда вырвать ее из сердца. Однажды после нудных занятий Ванюша написал большое письмо Вере Николаевне. Он даже давал ей повод надеяться на что-то и особенно тепло вспоминал маленького Игорька, зная, что это будет очень приятно его матери. От этого письма, как от высказанной обиды, у Ванюши стало легче на сердце, и он повеселел: бодро писал любому обратившемуся к нему солдату ответы «маренам», фотографировал, обрабатывал карточки и успевал с Женькой-пижоном бегать по вечерам к его «маман», чтобы выпить стакан-другой красного вина и немножко охмелеть.

2

Как-то неожиданно быстро — на отдыхе всегда время летит быстрее, чем на фронте, — наступил декабрь, и бригада прибыла в район Силери, это совсем близко от Реймса. Здесь сменили французов, и опять потянулись нудные окопные дни. А тут еще погода отвратительная: то слякотный дождик моросит; то мокрый снег перепадает, добавляя грязи в окопы, располагавшиеся в низине; то вдруг мороз ударит градусов до десяти.

Частые смены и перегруппировки по ночам совсем измучили пулеметчиков. Солдаты стали роптать. А тут еще начальство задумало новые разведывательные поиски и набеги, которые нарушали спокойствие фронта, и опять, как под Оберивом, начались частые артиллерийские налеты, минометные обстрелы, а за всем этим — потери. Словом, полная картина войны, где грязь смешивается с кровью, трупы выбрасываются за бруствер, чтобы очистить проходы в мелких окопах и дать живому укрыться понадежнее — авось удастся спастись и пожить еще некоторое время в надежде на лучшие времена...

А дома тоже плохо. Идут солдатам неутешительные письма: матери не могут достать хлеба детям, все дорого, денег же нет и заработать негде... У пустых булочных в Москве, Петрограде, Киеве и в других городах стоят длинные очереди... Пулеметчики читают эти письма с глубокими вздохами и болью в сердце.

«Что-то будет?» — эта мысль назойливо сверлит солдатские умы. Все уже чувствуют: над Россией собираются грозовые тучи. Это понимают и солдаты, и младшие офицеры, и высокое начальство. Только реагируют по-разному.

Гринько — в центре солдатских дум и толков. Он читает товарищам газеты, которые при встречах на флангах и стыках достает у французов. А подчас они сами — то артиллеристы, то саперы, то связисты — даже нарочно приносят газеты в окопы, занятые русскими. В газетах тоже пишется о нехватке продовольствия в тылу и снарядов на фронте, о беспрерывных отступлениях на русско-германском фронте, особенно в Прибалтике, о бунтах и стачках в российских городах.

Все это наводит на тяжелые раздумья. А французские солдаты подливают масла в огонь: сообщают все новые и новые вести, одна тревожнее другой. Они и сами возмущаются: зачем французская буржуазия положила под Верденом свыше 350 тысяч французских солдат, зачем» пролито так много крови, что им до Вердена? Их решительно поддерживают русские солдаты, изнемогающие в своих болотистых окопах.

Злые, как волки, пулеметчики с завистью вспоминали аванпост № 2. Правда, то было летом! А тут и зима не зима, сплошная промозглая сырость. Холодно, неуютно. Хороших убежищ нет, вместо них какие-то сырые ямы с проржавленными железными сетками и рваными мешками с землей. На брустверах ящики с опилками, политыми мазутом, которые нужно зажигать во время газовой атаки, чтобы газ в окопы не опускался, а поднимался вверх и как бы перекатывался через траншеи.

Французское командование, очевидно проведав о настроении русских солдат, вскоре сменило их и отвело в тыл, разместив биваком на постой по деревням. Ух, как пулеметчики были довольны, когда оказались в теплом коровнике зажиточного крестьянина!

Коровник был на попечении слепого на один глаз молодого батрака, веселого и хорошего парня. Он быстро сошелся с русскими пулеметчиками. Камарад Пьер был молодец — то вино приносил, то газеты. И обедал вместе с пулеметчиками. От него приятно пахло навозом, что напоминало далекую и милую родину — Россию, русские деревни. Недаром сказано, что «дым отечества нам сладок и приятен». Камарада Пьера все считали своим, и в сарае было тепло и весело.

Однажды невесть как к пулеметчикам попала маленькая листовка. В ней говорилось: «Мы не желаем класть свои головы и проливать свою кровь на защиту Шампанских виноградников, служащих целям удовольствия и утехи для генералов, банкиров и прочих богатеев. Долой войну! Требуйте возвращения в Россию!»

Листовку эту жадно читали поодиночке и, перечитав ее не один раз, передали во второй взвод.

Пьер принес газету «Юманите». В ней сообщалось, что высшее французское командование расстреливает своих солдат, требуя крепкой дисциплины и беспрекословного подчинения, что разбухают военные тюрьмы Франции.

Газету читал Ванюша. Если попадались незнакомые слова, то переводил по смыслу так, как находил нужным. Пулеметчики настороженно слушали: «Брусиловское наступление прославило русское оружие, спасло от разгрома итальянскую армию, толкнуло наконец долго выжидавшую удобного момента Румынию вступить в войну на стороне держав Согласия. Но румыны не умели считаться с реальными силами и общей обстановкой и были наголову разгромлены Фалькенгайном. Вся Румыния оказалась занятой германо-австрийскими войсками. На русскую армию легла новая забота и бремя — нужно было растянуть русско-румынский фронт до самого устья Дуная — вот результаты Брусиловского наступления, которое окончательно заглохло...»

— Да, довоевались, нечего сказать, — вставил реплику Андрей Хольнов.

— Стоп! — тихо вскрикнул дневальный, — «шашнадцатый неполный» идет!

Все смолкли. Газету спрятали и начали играть в шашки.

— Завтра с восьми утра на занятия в поле, — передал Ковш. — Приготовить двуколки и пулеметы!

— Слушаюсь, приготовиться к полевым занятиям, — четко ответил Гринько.

Фельдфебель обвел коровник взглядом, потом посмотрел на пулеметчиков, на коров, повернулся и ушел.

Километрах в двадцати юго-западнее Реймса, в районе Виль ан Тарденуа, был оборудован учебный городок, напоминавший своим устройством и подобием будущий район действий бригады. Вот на этом учебном поле солдаты и отрабатывали атаку вражеских укреплений — там и канал был обозначен, и укрепленный форт на лесистом холме, и многое другое. Тренировались всю вторую половину февраля и начало марта. Пулеметчики тоже выходили сюда на учение, возвращались в коровник усталые и спали как убитые. Вот и сейчас нужно было выходить на учебное поле...

До бригады дошла весть, что немцы в конце января 1917 года в ответ на французскую газовую атаку пустили три волны газа на 3-ю бригаду в районе Оберива и атаковали ее. Атака эта была отбита, а от газов погибло около пятисот человек наших солдат, а французов, говорят, раза в три больше. Это передавалось из уст в уста по всей бригаде и еще больше возбуждало недовольство солдат.

— А маски-то никуда не годятся! — возмущался Фролов. — Как вдохнешь поглубже, так сразу и с копыток долой.

— Да ну, не может быть!

— Ей-богу, хрест святой. — И тут же Петька трижды перекрестился.

— Говорят, зато погибли все крысы в окопах, — вставил Жорка Юрков.

— Брось зубоскалить, — вмешался Андрей Хольнов, — дело серьезное. Противогазы придется таскать с собой.

— Ну, разумеется, — подтвердили пулеметчики.

Пьер слушал, не понимая разговора. Фролов решил его просветить:

— Понимаешь, Пьер, Мурмелон ле-Гран знаешь?

— Уй, уй...

— Так там атака, газ — понимаешь? И вот наш, ну, нотр камарад рюс боку — капут, понимаешь? Вот, брат, оно как, а ты смеешься. Хаханьки тебе! — закончил Петр серьезно.

3

Пулеметчики упросили штабс-капитана Сагатовского разрешить направить в город Эперне небольшую группу — человека три, чтобы закупить всяких необходимых солдату мелочей. Выделили по одному человеку от взвода. Возглавил группу Гринько, от второго взвода пошел Сотников — «Красная девица», как его прозвали за исключительную застенчивость и скромность; от третьего взвода — старый друг Ванюши Лапшин, а четвертый взвод выделил парную повозку и ездового.

Рано на рассвете группа отправилась в путь и часам к десяти утра добралась до города. Пулеметчики присмотрели глухую площадку, на которой оставили повозку с ездовым, а сами направились за покупками.

Решили сначала закупить всякие мелочи: носки, перчатки, носовые платки, бритвы, кисточки, мыло, одеколон, крючки, пуговицы, нитки, иголки и другую чепуху, а потом вино, на которое тоже были заказы. Его следовало хорошо запаковать в ящики, чтобы в дороге не побить.

Таких мелочей, как крючки, пуговицы и иголки, так и не смогли найти. Пришлось перейти к основному — к закупке спиртного. Бутылки запаковали в ящики, погрузили в повозку, подмостив под ящики сена и укрыв их сверху попонами. В винном магазине Ванюша спросил адрес, где бы можно было купить иголки и нитки. Его никак не могли понять. Ванюша уж и на пальцах показывал — вот так, мол, колоть и протягивать нитку... А нитку называл «ле фий» вместо «дю филь». Наконец его поняли, добродушно рассмеялись и вручили бумажку с написанным адресом. Лапшин и Сотников во главе с Ванюшей направились в указанное место. Долго пришлось искать, спрашивать у постовых полицейских и просто у прохожих. Они внимательно прочитывали адрес и все с ухмылкой направляли дальше, в какие-то глухие кварталы, где и магазинов-то не было.

— Куда это мы двигаем, братцы? — недоумевал Лапшин. — Что-то не видать тут никаких лавок.

— Ну, может быть, к какому-либо портному или в мастерские швейные нас направили, — предположил Сотников.

— Стоп, ребята! — сказал Ванюша, сличая адрес с номером дома. — Вроде как здесь, — и, подняв голову, увидел красный фонарь, висевший над сумрачной глухой дверью.

— Ну, чего же тут раздумывать, — Лапшин дернул ручку звонка.

Послышался стук отодвигаемого засова, и дверь открылась.

— Сильвупле, шер сольда рюс, — приветливо улыбаясь, сказала пожилая нафуфыренная женщина.

Солдаты вошли и, пройдя по темному коридору, попали внебольшой, слабо освещенный зал. Зал был пустой, вдоль стен, как в фойе, стояли рядами стулья. Ванюша и Сотников были в недоумении, а Лапшин слегка ухмылялся себе в ус.

— Атанде эн пё, мез ами, — сказала встретившая солдат дама.

Через какое-то мгновение раздвинулся занавес, и в зал вошла вереница почти совершенно обнаженных девушек. Кокетливо улыбаясь, они выстроились в одну шеренгу перед солдатами.

— Ясно, — тихо проговорил Ванюша.

Сотников стоял красный как рак, а Лапшин, напротив, был весел и улыбался.

Пулеметчики уже успели приглядеться к обстановке зала. За внешним уютом и даже некоторой помпезностью всюду проглядывало убожество. Плюш на стульях был потерт, на стенах, оклеенных дорогими некогда обоями, виднелись грязные пятна, очевидно следы шампанского, а нижняя часть стен, над стульями, лоснилась — их основательно протерли спины посетителей...

Больно было глядеть на вереницу девушек... Многие из них оказались не так уж и молоды. У одной дряблая шея и вислые мешки под глазами, покрытые толстым слоем пудры, у второй — неимоверно развитые плечи, большие красные руки, третья худа, измождена, глаза лихорадочно блестят... Были и действительно молоденькие девушки, вернее, девочки, не успевшие еще подавить в себе чувство стыда, — они неловко прикрывали свою наготу и боязливо поглядывали на содержательницу. А та, вся в буклях, оборках, рюшках, с выкрашенными редкими волосами, вся в пудре и помаде, сладко улыбалась, безумолку тараторила, очевидно расхваливая свой «товар». В зале стоял затхлый, противный запах — смесь духов, пудры, старого тряпья и человеческого пота... О страшной трагедии, о попранной чести и нищете кричали стены зала, кричали глаза женщин, старавшихся понравиться солдатам.

«Вот это попали! — подумал Ванюша. — Вот почему все, у кого я спрашивал дорогу, хитро улыбались; хорошо еще, что я спрашивал у мужчин, а не у женщин».

Видя нерешительность посетителей, кокотки окружили их, и каждая старалась завлечь гостя к себе...

С трудом Ванюша с Сотниковым отбились от наседавших женщин, дали им по нескольку франков «откупного» и ушли. Лапшин остался на некоторое время.

Так и не удалось купить иголок и пуговиц. Когда вернулись к повозке, решили все четверо поужинать в ресторане, который находился тут же рядом. Официант спросил, будут ли камарады что-нибудь пить. Ему ответили, что будут пить ром. Он принес маленькие рюмочки величиной с наперсток, наполненные ромом. Солдаты недоуменно переглянулись и попросили официанта принести целую бутылку рому и затем стали наливать его в большие бокалы, аккуратно размерив бутылку — всем поровну. Все, кто был в ресторане, как по команде, повернули свои изумленные лица к русским солдатам, наблюдая за ними.

— Ну, ребята, не ронять чести, вишь уставились, как в цирке, — сказал Ванюша.

Все согласились, что национальную гордость посрамить никак невозможно. Выпив залпом свои бокалы, солдаты принялись за еду. Через некоторое время процедура была повторена, и, хорошо поужинав, пулеметчики ушли, щедро расплатившись: надо было показать, что русские солдаты за деньгами не стоят. Все, кто был в ресторане, разинув рты смотрели вслед русским.

Прибыли в пулеметную команду около одиннадцати часов вечера и сразу же раздали пулеметчикам покупки. В коровнике царило оживление. Жаль только, что не были куплены крючки, пуговицы и иголки с нитками, которые были так необходимы солдатам. Но что поделаешь! Впрочем, в эту ночь не многие о них вспомнили.

4

В ночь на 10 марта пулеметчиков, как и всю бригаду, подняли по тревоге и повели походным порядком по проселочным дорогам в сторону Реймса. В России такие дороги с полным основанием считали бы шоссейными, так как они были с твердым покрытием. Все их отличие от действительно прекрасных французских магистральных шоссейных дорог заключалось в том, что они были узкие — метра в три ширины, ну, может быть, немножко шире, и не такие прямые.

После одного перехода бригада сменила северо-западнее Реймса французские части, которые срочно выводились в тыл для оздоровления: среди французских солдат началось брожение.

Опять окопы... Они располагались на высоком косогоре перед каналом, соединяющим Марну с рекой Эн. Участок был беспокойным — он то и дело подвергался сильному артиллерийскому обстрелу почти без всякого на то повода. Ночи стояли темные, дождливые и холодные, а главное, тревожные: любой шум в проволочном заграждении перед окопами казался опасным и сразу же вызывал огонь.

Гринько не любил стоять на посту у пулемета в эти длинные и абсолютно темные ночи: таращишь глаза изо всех сил — и все равно ничего не видно. Приходилось подниматься почти по грудь над окопами, подмащивая под ноги ящики с ручными гранатами, но и это не помогало. Одна надежда была на слух — следовало внимательно прислушиваться и самому соблюдать полную тишину. Это было выгодно по двум соображениям: во-первых, тебя никто не заметит, если и пройдет мимо, а, во-вторых, на малейший шорох можно пустить одну за другой несколько гранат. Соседний наблюдатель подумает, что уже «началось», и тоже запустит перед собой несколько гранат, а там и сигнальная ракета взлетит и вызовет на этот сектор артиллерийский «тир де бараж» — и пошла писать губерния! Вот час-другой и будет бушевать огонь с обеих сторон — так оно веселей. Когда же все утихнет — пора и наблюдателям сменяться.

Обычно такой ночной шум большого вреда не приносил — весь огонь как одной, так и другой стороной велся перед окопами, для отражения противника. Отдыхающие смены солдат на это никакого внимания не обращали и продолжали крепко спать в своих глубоких убежищах. Такие «развлечения» обычно вспыхивали несколько раз за ночь. Зато день наступал спокойный: днем все-таки видно, и никто из дежурных наблюдателей не начнет случайной стрельбы. Жаль только, что дни были намного короче ночей.

...Бегом по окопу несется прямо к пулеметчикам старый французский солдат, пуалю, торопливо сует в руки Ванюше французскую газету и кричит:

— Тсар абдике, тсар абдике!

Гринько перевел заголовок статьи:

— «Царь отрекся от престола!»

Солдаты растерянно смотрят друг на друга. Никто не может отдать себе ясного отчета в том, что произошло, но все понимают: случилось что-то значительное. Все, о чем доходили слухи из далекой России — голод, стачки, забастовки, — вылилось теперь в это потрясшее всех событие. Царь отрекся от престола. Радостные мысли роились в головах солдат, надежды одна светлее другой распирали сердца. А Ванюша взволнованно читал, пропуская непонятные слова, прыгал глазами главным образом по заголовкам. Власть перешла в руки Временного правительства. И перечислял состав этого правительства.

Фамилии новых министров пулеметчикам ничего не говорили: их никто не знал.

— Ну, теперь будет жить Россия без царя! — воскликнул Ванюша.

— Оно, может быть, и лучше будет, — рассудительно заметил Андрей Хольнов, — но, видимо, это не все. Солдаты на фронте еще подумают, а потом вмешаются в это дело.

— Землю, землю надо дать нашему брату крестьянину, — вставил Петька Фролов.

Прибежали свободные пулеметчики из расчета второго пулемета во главе с Ковалевым:

— Что тут у вас? Что пишут?

Ванюша быстро передал им смысл происшедших событий.

— Н-да, хрен редьки не слаще, — заметил Ковалев. — А пороть теперь будут нашего брата?

Он никак не мог забыть позорной экзекуции над собой.

— Будут, да еще покрепче, и свинцовыми розгами, — ответил Жорка Юрков, направляясь с Петькой Фроловым на дежурство.

Жорка ничего не мог понять и поэтому злился.

— Нам бы землицу, а розгами, шут с ними, пусть порют, — твердил свое Фролов, входя вслед за Жоркой в траншею.

Послышалось шипение, и около самого бруствера раздался резкий раскатистый взрыв. Вход в траншею обдало землей и дымом. Новое шипение — и второй взрыв. Корсакова отбросило в сторону, и он обеими руками схватился за грудь. К нему кинулись пулеметчики и втянули в убежище. Антон был сильно ранен в грудь. Фролов втащил за собой в траншею Жорку Юркова, также рухнувшего на землю и не подававшего признаков жизни.

— Воды, ребята, поскорей! — крикнул Петька.

Он облил лицо Юркову, и тот глубоко вздохнул, а затем открыл глаза. Голова и ноги его были залиты кровью.

Перевязали раненых, а в сумерки эвакуировали их на полковой пункт. Там сразу — в санитарную линейку и дальше — в госпиталь.

Острая обида жгла сердце солдат.

— Вот тебе и революция без крови! А нашего брата убивают как ни в чем не бывало. — высказался Женька Богдан.

— Что солдат! Солдат — скотина. — Кто-то с досадой выругался.

Второй батальон и приданную ему четвертую пулеметную команду после смены отвели в резерв, расположив в балке недалеко от деревни Тиль. Сюда заглядывало солнце, и можно было просушиться, немного отогреться.

А толки о революции в России не прекращались. Появилась солдатская газета «Русский солдат-гражданин во Франции». Она, захлебываясь, расхваливала Временное правительство и ратовала за продолжение войны до победного конца: теперь, мол, есть за что воевать свободному русскому народу — за свободную Русь!

Тут же новое событие: вышел приказ № 1. По этому приказу отменялись всякие «превосходительства» и «высокие благородия», при обращении и ответах командиров предлагалось называть «господин генерал», «господин полковник» и т. д.

— Во! — оживился Петька Фролов. — Иду это я, а навстречу подполковник Готуа. Ну, разумеется, я вытянулся, он со мной поздоровался: здравствуйте, говорит, господин солдат. Так и сказал — господии солдат. А я ему как полагается: «Здравия желаю, ваше высокородие!» А он мне в ответ: «Сутки ареста». Был, говорит, приказ называть «господин подполковник», а вы его нарушаете. Опять-таки на «вы» назвал, — заключил Фролов под общий смех пулеметчиков.

— И все ж сутки отсидишь, господин солдат, — подтрунивали над Петькой.

Разрешалось выбрать солдатские комитеты в ротах, батальонах, полках и в бригаде, которые, выражая волю солдат, должны будут помогать своим командирам в сплочении войск под знаменем свободной России. Свободный русский солдат должен защищать свободную родину со всем упорством и настойчивостью, твердо держа оружие в своих руках, он не имеет права положить оружие даже по приказу офицера, — гласил приказ № 1.

Бурлил и 1-й полк. Сведения оттуда приносил и передавал Ванюше Иван Плетнев, находившийся, кстати сказать, под подозрением начальства и переведенный в команду разведчиков полка.

— В Россию вернулся Ленин и выступил в Петрограде перед рабочими, — рассказывал Иван Плетнев при очередной встрече. — Прямо на Финляндском вокзале выступил с военного броневика, значит, и солдаты за большевиков. Ленин призывает рабочих бороться за социалистическую революцию, значит, за немедленное окончание войны, за передачу помещичьей земли крестьянам, а фабрик и заводов — под рабочий контроль. Одним словом, пролетарии всех стран, соединяйтесь! Расскажи-ка, браток, об этом пулеметчикам.

На другой день весть о возвращении Ленина в Россию быстро распространилась по всему второму батальону.

Кое-что рассказывал пулеметчикам лейтенант Кошуба, главным образом то, что писали французские газеты. На специально проведенной беседе лейтенант упорно расхваливал партию социалистов-революционеров. Это, мол, истинно русская революционная партия.

Потом лицо его перекосилось от злобы:

— А то вот в России есть социал-демократическая рабочая партия большевиков. Это же всякий сброд, жиды и немецкие шпионы. Они только мутят народ и хотят отдать Россию немцам. Так что надо, господа солдаты, хорошо разбираться в сложившейся революционной ситуации, тесно сплачиваться вокруг революционных офицеров и пресекать всякую деятельность агитаторов и провокаторов, немедленно докладывая о них начальству.

Он остановился и, вытирая пот со лба, оглядел солдат. Но, к его удивлению, солдаты сидели насупившись, опустив глаза. Смысл «беседы» лейтенанта до них что-то доходил туго.

— А как насчет землицы, господин лейтенант? — подал голос кто-то из пулеметчиков. — Крестьянин землицу-то получит?

— Господа, господа! — в досаде поднял руку лейтенант. — Надо проявить терпение. Не можем же мы допустить анархию и произвол. Вот выберем представителей народа в Учредительное собрание, и оно решит все как полагается.

— Да, жди! Глядишь там в России и землю всю разделят, а мы будем тут во Франции прохлаждаться, — неожиданно смело сказал Петька Фролов под гул одобрения пулеметчиков.

— Правда, надо бы в Россию возвращаться, война тут нам ни к чему, — поддерживали его из толпы. — Французская земля здеся, пусть французы за нее и воюют.

Кошуба хотел увидеть того, кто это сказал, но не смог найти его и в упор остановился взглядом на Андрее Хольнове.

— Правду, правду он говорит, господин лейтенант, — не смутился Андрей. — Надо бы нам домой возвращаться, ведь свободная Россия нуждается в надежных защитниках, вот мы там и начнем опять бить немца на своей земле.

— А когда начнем сполнять, господин лейтенант, приказ номер первый и свои солдатские комитеты выбирать? — послышался новый голос.

— Это точно, надо комитет выбрать, — заявил унтер-офицер Ковалев, — а то, глядишь, опять пороть розгами начнут.

— Господа, не беспокойтесь, телесные наказания отменены, — растерянно ответил Кошуба, видя, как против него восстанавливается все собрание. — Прошу успокоиться, господа пулеметчики. Я сейчас пойду и выясню, когда будет назначено выборное собрание команды.

И лейтенант поспешно удалился.

— А чего нам ждать, давайте сразу и выберем комитет, — предложил Ванюша.

— Вон в первом полку уже и ротные комитеты есть, а делегаты из рот скоро будут батальонные и полковые комитеты выбирать.

— Давай, давай! — послышались голоса.

— Тогда, ребята, нам надо председателя собрания избрать, — предложил Евгений Богдан.

— Ну, вот, давай тебя и изберем, — послышались голоса со всех сторон. — Председательствуй!

Стали называть фамилии, кого следовало бы выбрать в комитет. Со всех сторон слышалось:

— Иван Гринько!

К полной неожиданности Ванюши, его тут же выбрали.

— Андрей Хольнов!

— Петр Ковалев!

— Константин Сотников!

— Станислав Лапицкий!

Ванюшу избрали председателем комитета. Членами комитета стали Андрей Хольнов и Петр Ковалев, а запасными — Константин Сотников и Станислав Лапицкий.

Дали наказ комитету — проводить защиту солдатских интересов и обо всем докладывать пулеметной команде.

Вскоре был избран солдатский комитет второго батальона. Делегаты батальонов с передней линии выбрали свои комитеты, был избран и полковой комитет. Поступило распоряжение, чтобы всем председателям комитетов через день собраться при штабе бригады и выбрать бригадный солдатский комитет.

Бригадный комитет избрали в составе двенадцати человек: семь действительных членов и пять запасных. Председателем выбрали солдата первого полка Яна Болтайтиса. Присутствовавший на собрании генерал Лохвицкий объявил, что бригада должна будет принять участие в наступлении. Начались дебаты: идти бригаде в наступление или нет?

Восемь делегатов высказались за то, чтобы не идти, а просить французское командование отвести бригаду в тыл и вернуть ее в Россию. Человек двадцать выразили мнение идти в наступление: нельзя, мол, сейчас отказываться от наступления. Не для того получили свободу, чтобы оставить ее беззащитной.

— Свобода не только дала нам права, но и наложила гражданский долг и обязанность! — распинался какой-то унтер-офицер. — Надо защищать свободу, иначе мы станем изменниками своего народа, свободной родины, посрамим себя, как трусы, перед памятью погибших сынов России!

В результате большинством голосов была принята резолюция бригадного делегатского собрания, гласившая:

«Мы, сознательные воины свободной России, являясь ее верными сынами, состоящими на военной службе в 1-й Особой пехотной бригаде, принимаем на себя обязательство беспрекословно выполнять приказ командования бригады и принять участие в предстоящем наступлении».

Все присутствовавшие на собрании председатели солдатских комитетов обязаны были довести резолюцию до всех солдат рот и команд.

На собрании пулеметной команды Иван Гринько полностью зачитал резолюцию. На вопрос пулеметчиков, за что он голосовал, ответил, что голосовал за то, чтобы идти в наступление. Ванюша тут же разъяснил свою точку зрения:

— Мы были подневольными солдатами у царя и ходили в бой безоговорочно. Как же теперь нам не отстаивать свою, — Ванюша повторил с ударением, — свою свободу с оружием в руках!

Резолюция и ответ Ванюши не внесли воодушевления в настроение пулеметчиков, но и не встретили какого-либо осуждения. Все чувствовали себя как-то обреченно, понимали, что хотят они этого или не хотят, а в наступление идти придется.

В это время земля заходила ходуном, и через мгновение солнце заслонило тучей земли и дыма. Раздался какой-то протяжный, страшной силы взрыв. Оказалось, взорвался склад артиллерийских снарядов и мин, расположенный на перекрестке дорог в перелеске, всего в полукилометре от пулеметчиков. Через их головы летели бревна и неразорвавшиеся снаряды.

Противнику удалось вызвать этот взрыв во время сильного артиллерийского обстрела. Располагавшиеся недалеко солдаты, наряженные для работ на складе, погибли все до одного. Сразу стали называть цифру — две сотни убитых. Наверное, это так и было: солдаты редко ошибаются в определении своих потерь. Второй батальон и пулеметчики сразу же были направлены на помощь пострадавшим. Они собирали останки убитых, разбросанные взрывом, восстанавливали склад...

5

Накануне дня наступления второй батальон с четвертой пулеметной командой с утра двинулся по глубокому ходу сообщения на передовую позицию. Выяснилось, что от второго полка будет наступать только этот батальон, а другие два составят корпусной резерв.

Утро было сумрачное. Небо затянули густые низкие тучи. Сумрачны были и лица солдат, идущих один за другим по глубокой канаве. Откуда ни возьмись, появился немецкий самолет и стал кружиться над колонной. Было видно, как летчик в шлеме на виражах перегибается за край фюзеляжа, наверное, подсчитывает количество солдат. Немец так увлекся этой арифметикой, что не заметил, как появился французский истребитель. Завязался воздушный бой. Одна, другая очередь из пулеметов — и немецкий самолет загорелся, начал падать, оставляя за собой шлейф огня и дыма. Летчик вывалился из машины и, раскинув в стороны руки и ноги, как брошенная кукла, полетел вниз.

Французский летчик торжествовал победу. Он опустился немного ниже и пролетел раза два вдоль заполненного солдатами хода сообщения. Все приветствовали победителя поднятыми руками и касками. Наступило оживление, усталость исчезла. Солдаты пошли энергичнее, даже пулеметчики почувствовали меньше неудобств от резавших плечо треноги и тела пулемета и от оттягивавших руки ящиков с набитыми лентами.

К вечеру было занято исходное положение для наступления, уточнены направления для каждого пулемета, определены ориентирные предметы, сверены часы и как следует изучен сигнал начала движения. Артиллерия готовила это наступление десять дней, обстреливая интенсивным огнем немецкие позиции и укрепления, но уверенности, что все разрушено и уничтожено, не было. В связи с этим давались подробные указания частям пехоты по согласованию движения и огня.

Все было рассчитано по минутам. Условились о переносе огня артиллерии вперед, в сторону противника. Эти переносы огня должны были следовать один за другим, создавая катящийся впереди пехоты вал заградительного огня, так называемый «barrage roulant», который должен был прокладывать дорогу пехоте.

Такая математическая точность может показаться кое-кому надуманной. Это, мол, сплошная теория, далекая от практики. Но было именно так. На Западе считалось, что движение пехоты в сфере неприятельского огня возможно и допустимо лишь в том случае, если атакующая пехота будет надежно прикрыта барражным огнем своей артиллерии. Это являлось последним словом в области военной тактики в отличие от ранее применявшегося метода, при котором предусматривалось полное разрушение укреплений и средств обороны противника огнем всех видов, главным образом тяжелой гаубичной артиллерии. Пехоте оставалось только занимать разрушенные участки обороны противника. Так действовали немцы под Верденом. Однако там же, под Верденом, французы в своих контратаках блестяще доказали преимущество движения пехоты вплотную за подвижным заградительным огнем своей артиллерии. Это, разумеется, не исключало и предварительной артиллерийской подготовки, которая велась уже десятые сутки с целью разрушить все, что только возможно.

Заградительный огонь артиллерии настойчиво внедрялся новым главнокомандующим генералом Нивелем, который считался наиболее талантливым последователем новой школы. Во исполнение его приказа и давались такие подробные и точные указания.

Все молча принимали инструкции как должное, не задумываясь над их сутью. Раз надо, значит, надо. Каждого больше всего занимали думы: как бы уцелеть в этом наступлении.

Начальник команды штабс-капитан Сагатовский, боясь, как бы пулеметчики не угостили его пулей в затылок, под видом болезни удрал в парижский офицерский госпиталь.

— Наверно, триппер поймал, — поговаривали солдаты, зная его беспутство.

Примеру Сагатовского последовали многие другие офицеры, боявшиеся возмездия за свою свирепость по отношению к солдатам, так что в некоторых ротах не оказалось ни одного офицера.

Командир второго батальона подполковник Готуа остался. В пулеметной команде остались поручик Савич-Заблоцкий и лейтенант Кошуба.

И вот оно, утро наступления.

— Приготовиться! — передали команду по передней траншее.

Артиллерия усилила огонь до предела. На шесть часов назначен первый перенос артиллерийского огня. В это время пехота должна выскочить из траншей и двинуться бегом вперед. Минутная стрелка часов неумолимо движется вперед, приближаясь к цифре «12». Ванюша тревожным взглядом следит за ней, на сердце нудно и тяжело, подкатывает какая-то тошнота. Стрелка проползла цифру «12». Надо подавать команду и самому выпрыгивать из окопа. А как не хочется!..

— Вперед, за мной! — крикнул Гринько и побежал по изрытому воронками полю и обрывкам колючей проволоки.

Надо догнать огневой вал. Остро пахнет пороховой гарью и дымом. Вокруг — топот солдатских сапог. Опять двинулся вперед «бараж рулан» (огневой вал), надо за ним поспевать. Стали рваться немецкие снаряды, заставляя все чаще ложиться. После разрывов пулеметчики опять поднимались и бежали вперед.

Вот уже и немецкие проволочные заграждения — вернее, остатки от них; вырванные из земли железные колья и болтающиеся вокруг них концы колючей проволоки. Под ногами путаются куски спиралей Бруно.

Заговорили немецкие пулеметы, и во всех направлениях стали с шипением прорезать воздух пули.

— Скорей, скорей, вперед! — крикнул Ванюша, и пулеметчики изо всех сил кинулись в немецкие окопы. Рядом солдаты пятой роты забрасывали немцев ручными гранатами.

Пулеметчики спрыгивают в сильно разрушенные артиллерией окопы: в них много убитых немецких солдат. Живых немцев пехотинцы берут в плен.

— Вперед, вперед, к каналу! — кричит Ванюша.

Сильный пулеметный огонь с Носа «Фердинанда» и «Куртины де ля Повет» полыхнул по пулеметчикам. Ванюша почувствовал сильный удар по кисти левой руки, будто его кто-то ударил увесистой палкой. Он свалился в воронку от снаряда, из рукава лилась теплая, яркая кровь, пальцы и ладонь онемели. Он сполз в какой-то окоп, а за ним — Хольнов, Фролов и Богдан. Ванюша поднял рукав шинели, и кровь фонтанчиком ударила из артерии вверх. Он быстро опустил руку и, заложив складкой рукав, прижал его к колену. Стал отрывать бинт и быстро закручивать руку поверх рукава шинели.

— Хольнов, скорее открывай огонь по Куртине!

Но тот уже соединил тело пулемета с треногой и заряжал пулемет. Пулемет затрещал, вздрагивая в руках Андрея: через некоторое время Куртина замолчала.

— Вступай в командование пулеметом, — приказал Ванюша Хольнову.

— Хорошо, — ответил Андрей, — но ты скорее уходи на перевязочный пункт, пока жив.

— Ладно, не беспокойся, вот огляжусь немного и пойду.

И Ванюша стал высматривать менее обстреливаемый путь в свои окопы, а потом из воронки в воронку начал пробираться в тыл. Рукав наполнился кровью и стал похож на бурдюк с вином. Навстречу попался подполковник Готуа. Он прыгал, как кошка, длинными прыжками, а за ним связисты тянули телефонный провод.

Как ни отгонял от себя Ванюша пленных немцев, они все жались к нему, как овцы. Их обстреливали свои же — не могли удержаться от мести.

Наконец Гринько добрался до русских траншей, где уже разместился передовой перевязочный пункт полка. Ванюше развязали рукав, и оттуда хлынула кровь — наверное, больше котелка. Пошли круги перед глазами. Замелькали желтые полосы, и наступила тьма. Он потерял сознание.

Очнувшись, Ванюша увидел, что рукав разрезан и рука забинтована. Через белый бинт пробивается ярко-красное пятно крови. Санитар поднес ему в медицинском стаканчике разведенного спирта.

— Выпей, легче станет...

Эвакуированный в бригадный лазарет, Ванюша крепко заснул и долго проспал. Проснулся он от сильного грохота, качались стены сборного барака. Стреляла французская железнодорожная батарея особой мощности. После каждого выстрела большое орудие далеко откатывалось по железнодорожному полотну вместе с железнодорожной платформой, сильно скрипя и визжа тормозами. Некоторые раненые рассматривали стрелявшую батарею через высоко прорезанные в стенах барака окна и восхищались ею. Ванюша попробовал встать и почувствовал боль в левом колене. Он невольно на него посмотрел, ясно была видна опухоль и засохший рубец ранки. «Наверное, во время перебежки сильно накололся коленом на колючую проволоку».