НАЧАЛО САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ

НАЧАЛО САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ

Как-то нас вызвал заместитель начальника цеха.

— Все вы хорошие, сознательные ребята. Двое из вас комсомольцы, надеюсь, меня поймете. На заводе создалось тяжелое положение в тракторном цехе, надо помочь, поработать на серийных тракторных деталях. Работа, конечно, однообразная, большими партиями, но зато и заработать можно больше, чем у нас. Руководство просит всех четверых временно перейти в тракторный цех.

Началась новая работа — на конвейере. Собственно говоря, конвейера в полном смысле слова не было. Просто каждый из нас должен был за смену сделать восемь довольно сложных деталей, и ни одной меньше.

Сперва нам, как ни старались, удавалось сделать только по шесть деталей, в то время как другие, более опытные, рабочие сдавали по десять, да еще находили время покурить и пошутить.

Это было обидно. Мы готовы были работать лишние часы, лишь бы не ударить в грязь лицом и выполнить заданную норму. Но работать сверхурочно было невозможно: завод работал в четыре смены — три смены, по семь с половиной часов каждая, и каждый день одна смена была выходной. Мы совсем было пали духом, и тут я впервые понял, что такое сила коллектива, пусть даже небольшого. Если б я был один, наверняка плюнул бы на эту однообразную и трудную работу. Но нас было четверо, и мы решили не сдаваться. Вот имена моих товарищей по училищу: Иван Круглов, Петр Жбанов, Михаил Водейко.

Мы попросили разрешения у мастера другой смены прийти на завод в наш выходной день, чтобы посмотреть, как эти тракторные детали делают сменщики.

Надо прямо сказать: среди ленинградских рабочих был еще жив тогда дух старой мастеровщины — нам никто ничего не показывал и не объяснял. Старые рабочие старались скрыть от новичков свои производственные секреты. Мы это поняли после нескольких неудачных попыток заговорить о трудностях со старшими токарями. И мы больше не обращались к ним.

Но наблюдательность обострилась, и мы скоро разобрались во всех секретах. Через две недели начали делать по восемь деталей в смену, а через месяц — и по десять! И понятно, зарабатывать стали по тем временам много. И тут случилось неожиданное: пожилые токари, недавно гнавшие от своих станков «молокососов», стали подходить к нам, заговаривать, угощать папиросами. Мы сначала недоумевали: откуда такое внимание? Потом поняли: пожилые рабочие боялись, как бы юнцы не начали выдавать по 11-12 деталей в смену, а тогда и им пришлось бы делать столько же. Через два-три месяца мы действительно почувствовали, что можем делать по 12 деталей в смену. Иногда так и получалось, но мы никогда не сдавали больше 10 штук, а все, что сверх этого, прятали в тумбочку и сдавали на другой день, сами работали в этот день спустя рукава.

Только много позднее, когда по Советскому Союзу прогремело имя Алексея Стаханова, мы поняли, что, скрывая свои возможности, вели себя тогда неправильно.

Проработав полгода в тракторном цехе, мы попросили перевести нас обратно в инструментальный. Так надоела однообразная работа, что не прельщал и высокий заработок. Мы заявили мастеру, что нас три с половиной года учили делать инструмент, а тут мы теряем свою квалификацию.

Однако нам сказали, что цех еще не вышел из прорыва, мы, дескать, хорошо работаем и потому отпустить нас невозможно, надо поработать здесь еще три месяца.

За все время работы на заводе мне не довелось видеть рабочих высшей квалификации. На потоке токарной обработки не было токарей выше 5-го разряда. Это были очень опытные, отлично знавшие свое дело, уже немолодые токари. На их работу было приятно смотреть: так у них все ладно получалось. Но я знал, что существуют токари 6-го и 7-го разрядов, а в инструментальных цехах и токари-лекальщики 8-го разряда. Не раз задавал себе вопрос: что же делают на своих станках эти неведомые мне токари 7-го разряда, если старшие товарищи, работавшие рядом со мной с поистине виртуозной ловкостью, имеют только 5-й разряд?

Я тогда даже отдаленно не представлял себе, какие большие знания нужны токарю 7-го разряда наряду с виртуозной ловкостью в работе. Однажды я спросил у мастера:

— Есть у нас на заводе токарь 8-го разряда?

Мастер спокойно ответил:

— А как же, есть. Геннадий Тимофеевич Скворцов из инструментального цеха — вот он и есть токарь 8-го разряда.

— А можете вы мне его показать?

— Ну, до инструментального цеха далеко, нужно на трамвае ехать. Ты сам сходи, спроси: «Где работает Геннадий Тимофеевич?» — тебе каждый покажет.

И вот я пошел в инструментальный цех смотреть на Геннадия Тимофеевича. В дальнем конце цеха за стеклянной перегородкой неторопливо двигался человек лет пятидесяти в черном халате. И тут я вспомнил: я уже видел его, когда начинал работать тут, в инструментальном. Мне он тогда показался очень занятым инженером или каким-то начальником. В черном сатиновом халате, с галстуком и белым воротничком, он казался чем-то очень озабоченным и очень серьезным. Так вот какой он — живой академик токарного дела! Впоследствии мне пришлось выполнять самые разнообразные работы, не раз встречаться с самыми большими мастерами токарного искусства, но эту первую встречу с настоящим токарным «зубром» я никогда не забуду.

Правда, встреча вышла односторонней: Скворцов даже не заметил стоящего за перегородкой, раскрывшего рот паренька. Но зато я глядел во все глаза.

Все здесь было непонятно: и невиданной системы токарный станок с двумя ходовыми винтами, и специальные заточные станочки, и оптические приборы с горящими зелеными глазками.

В первое мое знакомство с высшим мастером токарного дела я так и не понял, что же все-таки делает этот удивительный человек. Зайти за перегородку и спросить что-нибудь я не решился, хоть и было мне уже 20 лет. Вернулся в свой тракторный цех с чувством подавленности. Думалось, что на конвейере я всю жизнь буду точить одни и те же тракторные детали и самое большее доберусь до 5-го разряда.

Созрело твердое решение: уйду обратно в инструментальный цех. Написал заявление, отдал мастеру, тот сходил к начальнику цеха и очень быстро принес резолюцию: «Отпустить не могу». Написал заявление об увольнении «по собственному желанию» и через шесть дней был свободен.

Тогда, в начале 30-х годов, это было просто, и меня никто особенно не задерживал: еще было немало безработных, и в Ленинграде действовали две биржи труда. Правда, друзья не одобряли моего ухода, говорили, что месяца через три нас всех перевели бы в инструментальный цех. Но и они решили, что если через три месяца их не переведут в инструментальный, то они тоже уйдут с завода.

В эту весну, перед уходом с завода «Красный Октябрь», в моей жизни произошло одно знаменательное событие: я разговаривал с Сергеем Мироновичем Кировым. Я и раньше видел Кирова, знал, что он руководитель большевиков Ленинграда, очень хороший человек, настоящий ленинец. «Наш Мироныч», — говорили о нем на заводе рабочие.

Первый раз я увидел Сергея Мироновича зимой на стадионе «Динамо», что на Крестовском (теперь Кировском) острове. Шли соревнования по скоростному бегу на коньках. Я со своими товарищами стоял в толпе болельщиков подле самой беговой дорожки. Зрители на трибунах подняли невообразимый шум: наш скороход Кудрявцев выигрывал бег у чемпиона Финляндии! Я тоже кричал что было сил. Вдруг сосед толкнул в бок: «Не ори, смотри, Киров рядом!» Я обернулся и через два человека от себя увидел невысокого мужчину в шапке-ушанке и коротком пальто. Он кричал ничуть не меньше других, яростно хлопал руками в варежках, подбадривая нашего конькобежца.

Кирова окружили узнавшие его болельщики, и он, смеясь и восхищаясь, стал обсуждать с ними победу нашего скорохода.

Таким простым, жизнерадостным, веселым и общительным запомнился он с первой встречи. Потом я видел Сергея Мироновича не раз на том же стадионе «Динамо» на хоккейных матчах (это был хоккей с мячом, в шайбу тогда еще не играли). И всегда вокруг Кирова был народ, все старались пожать ему руку, перекинуться с ним словом. Крепко любили в Ленинграде Мироныча.

Весной я часто ходил с работы пешком на Петроградскую сторону. Путь был неблизкий, но в хорошую погоду я с удовольствием топал целый час с Выборгской стороны на улицу Красных Зорь, как тогда назывался Кировский проспект. Каждый раз я проходил мимо дома №  26/28, где жил Киров. В Ленинграде все знали, где жил Сергей Миронович. Однажды, когда я шел с работы, вижу: с Троицкого моста (теперь это Кировский мост) медленно спускается открытый автомобиль, а впереди его, шагах в двадцати, идет Киров и беседует с какими-то двумя товарищами.

Мне надо было идти в том же направлении. Я немного отстал и пошел сзади, наблюдая за Кировым. По-видимому, он ехал домой из Смольного и, решив пройтись, на Троицком мосту вышел из машины. Шофер не захотел оставить его одного и поехал потихоньку сзади.

Прохожие, конечно, узнали Мироныча, и двое уже оживленно о чем-то с ним беседуют. Так мы вышли на улицу Красных Зорь и уже приближались к дому, где жил Киров. Вдруг он остановился, подошел к группе рабочих, ремонтировавших мостовую, и о чем-то спросил их. Сразу вокруг них стал собираться народ. Я тоже подошел и встал поближе к Сергею Мироновичу, чтобы услышать, о чем он говорит. Он расспрашивал рабочих, как они живут, откуда приехали, сколько зарабатывают, как у них с жильем. Потом Киров спросил у рабочих:

— А почему вы сидите, не работаете?

— Не подвезли асфальт, вот уже третий час сидим без дела.

Киров удивился:

— Как так не подвезли? А вы говорили бригадиру, прорабу? Если так будем работать, мы никогда этот проспект не отремонтируем. Надо добиваться, чтобы вы, как на заводах, работали — без простоев!

Вот вы, товарищ, где работаете? — обернулся он вдруг ко мне.

Киров, обращаясь ко мне, не назвал меня «молодой человек» или «паренек», а сказал «товарищ». Это мне очень понравилось. Я ответил, что работаю на заводе «Красный Октябрь».

— А кем работаете?

— Токарем.

— Так вы как, тоже ждете по три часа, пока вам подвезут детали к станку?

— Нет, когда я прихожу на смену, заготовки уже лежат около моего станка — только работай!

Ну вот, видите, — сказал Киров, обращаясь к рабочим, — надо добиваться, чтобы и вы так же работали, тогда и улицы наши скорее будут красивыми, и вы будете больше зарабатывать! Где ваш прораб?

Прорабу, видимо, сказали, что на его участке Киров, и он был уже тут, весь потный и красный.

— Сейчас будет асфальт, Сергей Миронович, машина застряла на Вульфовой улице, — скороговоркой выпалил прораб.

Киров повернулся к нему и начал что-то говорить, но народ заслонил его от меня, и я больше не слышал его слов.

Эта встреча запомнилась. Я тогда подумал: «Какой хороший, душевный и в то же время деловой и энергичный человек, наверное, таким же был и Ленин». Потом я не раз встречал Сергея Мироновича на улице Красных Зорь, здоровался с ним, и он всегда приветливо кивал в ответ. Он со всеми так здоровался: приветливо и доброжелательно.

О скромности и доброте Кирова по городу ходило множество рассказов. Будь я в то время постарше, я, конечно, записал бы их, но тогда мне это не пришло в голову.

Одевался Киров очень просто: русские сапоги, брюки галифе, гимнастерка с ремнем и короткое пальто.

* * *

Но вернусь к своим заводским делам. Итак, я уволился с завода «Красный Октябрь» и уехал под Лугу, в деревню Поддубье, где жили знакомые моей матери. Полтора месяца бездельничал — ловил рыбу, собирал грибы, играл с деревенскими парнями в городки. От нечего делать научился косить и помогал на сенокосе.

В июле, вернувшись в город, узнал, что мои товарищи тоже ушли с «Красного Октября» и работают в разных местах. Петр Жбанов потянул меня на завод металлоконструкций, и я решил пойти туда сдать «пробу».

Я до сих пор считаю, что сдача «пробы» очень полезна для молодых рабочих. Приступая к сдаче «пробы», самый отъявленный сорванец становился серьезным, собранным, сразу забывал обо всем, кроме порученного задания. Ведь от «пробы» зависел твой разряд, а следовательно, и заработок, и положение в рабочем коллективе. Что такое «проба»?

Приходит в цех новый рабочий — токарь, слесарь, фрезеровщик — все равно какой специальности. Мастер задает ему вопрос: «На какой разряд будешь сдавать пробу?» И, отвечая, рабочий должен учесть все: свои знания и опыт, уровень мастерства новых товарищей по профессии, состояние оборудования, на котором тебе придется сдавать экзамен, состояние инструмента, имеющегося в цехе и инструмента, который ты принес с собой (в те времена еще плохо было с инструментом), и много других факторов.

К сожалению, на московских заводах в настоящее время «пробу» не сдают. В большинстве случаев молодой рабочий, пришедший на завод, проболтается в цехе шесть дней, и мастер определяет ему самый низкий разряд: «Давай поработай полгодика или годик, а там посмотрим, прибавим тебе разряд».

Думается, что прежняя «проба» была лучшим способом определения способностей и навыков молодого рабочего: сумел собраться весь, использовать все свои знания и смекалку, сделал заданную работу — получай соответствующий разряд, не сумел — пеняй на себя. Провалив «пробу», рабочий обычно не оставался на этом заводе: работать по более низкому разряду считалось зазорным.

Мой товарищ Петя в свое время не рискнул сдавать на 5-й разряд, он легко сдал «пробу» на 4-й и работал токарем на сравнительно простых деталях. Однако заработок у него был высокий, и он был вполне доволен своей судьбой. Присмотревшись к работе, я понял, что общий уровень мастерства здесь ниже, чем на заводах «Красный Октябрь» и имени Свердлова, и смело решил сдавать «пробу» на 5-й разряд.

Несколько месяцев пришлось проработать токарем по авторемонту. Это были очень полезные месяцы, так как работа по авторемонту требовала большой смекалки и развивала у токаря творческую изворотливость. Из-за скудности оборудования приходилось на токарном станке выполнять расточные, фрезерные и даже строгальные работы.

Мастером у нас был латыш, дядя Володя Эроман. Он ходил по цеху быстрой походкой, размахивая руками и оттопырив в сторону мизинцы, словно боялся запачкаться. Сперва показалось, что он чистюля и вряд ли много понимает в нашем токарном ремесле. Однако вскоре один случай показал, чего он стоит.

В цех привезли большие фланцы с внутренней резьбой 120?1,5 и 140?2. Под них надо было нарезать резьбу на довольно больших валах. Эти валы поручили изготовить пожилому опытному токарю. Токарь выточил их, подготовил под резьбу и остановил работу. В цехе имелись сравнительно небольшие станки, на которых можно было нарезать резьбу, но валы на них не помещались. А на больших станках, где эти валы обтачивались, не было ходовых винтов — это были старые токарные станки со ступенчатым шкивом и плоской станиной. Что делать: валы выточены, а резьбу нарезать негде! Пришел дядя Володя.

— Ну что остановились? — спросил он у токарей, столпившихся у большого станка, на котором был установлен вал.

— Негде резьбу нарезать, придется валы отправлять на другой завод, — ответил пожилой токарь, хозяин станка.

Дядя Володя с минуту постоял в раздумье, потом быстро снял пиджак, закатал рукава белой рубашки и сказал токарю:

— Дай-ка резьбовой резец.

Тот удивленно посмотрел на мастера и подал ему резец. Дядя Володя осмотрел инструмент, остался доволен, взял ключ и стал устанавливать резец на суппорт. Мы все с недоумением смотрели на него.

«Что он хочет делать? — мелькнула мысль. — Неужели он не видит, что станок без ходового винта и без шестерен? На нем не нарежет резьбу сам господь бог». То же думали, наверно, и другие токари, стоявшие вокруг станка. Однако то, что не смог бы сделать «господь бог», сделал дядя Володя. Даже теперь, когда я познал почти все тайны образования любых резьб, работа дяди Володи, кажется мне каким-то фокусом. Он включил станок на небольшое число оборотов, снял фаску резьбовым резцом и спросил у хозяина станка:

— Здесь какая должна быть резьба?

— С шагом два, — сказал токарь.

Дядя Володя подвел резец поближе к фаске и весь как-то собрался, стал внимательно-напряженным.

На какие-то секунды он замер, а потом уверенно повел резец маховичком суппорта вдоль вращающегося вала. На валу обозначилась резьбовая канавка. Быстро выхватив резец ручкой поперечного суппорта, он отвел его назад в исходное положение, снова подал резец к валу, прицеливаясь, секунду помедлил, снова повел резец уже по резьбовой канавке.

Так он проделал четыре или пять проходов и остановил станок. Отодвинул заднюю бабку и… легко навернул фланец на резьбу вала!

Мы все стояли, открыв рты от изумления. Дядя Володя выпрямился, чуть смущенно сказал:

— Фу, черт, даже пот прошиб — давно не работал! Давай следующий вал устанавливай, — скомандовал он и вытер руки концами.

Так он нарезал резьбу на всех валах. Уходя, дядя Володя похлопал по плечу пожилого токаря и сказал:

— Ну вот и вся работа. А ты — «на другой завод отправлять»! Не такие задачки решали!

После этого случая я понял, как бывает обманчива внешность человека. Сейчас, когда довелось побывать на очень многих заводах по всей нашей стране, я могу твердо сказать, что многие нынешние мастера на заводах совсем не похожи на мастеров 30-х годов.

Могут возразить: дескать, пожилые люди всегда говорят, что в дни их юности все было лучше, чем теперь. Но дело не в этом. Сейчас мастером назначают обычно человека, окончившего какой-нибудь техникум или учащегося в техникуме. По существу, о подлинном мастерстве такого мастера нельзя и говорить. Его обязанности сводятся к выдаче нарядов, подсчету часов и рублей, к наблюдению за выполнением плана участка. Короче говоря, мастер сейчас — это чаще всего в основном конторщик с дипломом, который не в состоянии помочь квалифицированному станочнику, если у того не получается сложная работа.

Мастера, под руководством которых мне пришлось работать в начале трудового пути, были иные. Это были рабочие высшей квалификации, «короли» своей профессии, которые хотя и оставили свой станок для административной работы, но никогда не забывали своего искусства и всегда готовы были помочь самому квалифицированному рабочему, если у того не ладилась даже очень сложная работа.

В то время для мастера было вовсе не обязательно иметь диплом об окончании какого-нибудь техникума. Обязательно было одно — быть настоящим мастером своего дела. В наше время такой мастер, вероятно, запутался бы в новой технике.

На этом заводе я проработал недолго, скоро «заскучал» здесь, почувствовал, что как инструментальщик я тут не вырасту.

Как-то осенью ко мне зашел старый приятель Иван Круглов. После «Красного Октября» он устроился на опытный завод Института телемеханики и телевидения, ныне ВНИИ телевидения. В то время эти названия были настолько новы и удивительны, что в ходе одного разговора моя судьба была решена.