1900

1900

29 января, Москва. Мне хочется рассказать про разговор Л. Н. с экономистом Деном в тот вечер, когда был Шаляпин.

Л. Н. работает теперь над статьей по рабочему вопросу — «Новое рабство», и разговор касался рабочего вопроса.

Л. Н. сказал:

— Мы переживаем новую стадию развития рабства: рабство рабочего человека, страдающего под гнетом достаточных классов.

— Ни одно рабство не прекратилось только снизу, исключительно движением рабов. Мы видели это в Америке, у нас с крепостным правом. Так это должно совершиться и теперь. Только когда мы поймем, что иметь рабов постыдно, тогда только мы перестанем быть рабовладельцами и добровольно откажемся от эксплуатации рабочих классов.

— От рабов не может исходить освобождение. Единичные рабы, освободившиеся от рабского гнета, делаются в большинстве случаев особенно грубыми теснителями и насильниками своих прежних собратий. Да и не может быть иначе. Как можно требовать от них, забитых, измученных, чего?либо иного? Только когда мы добровольно откажемся от постыдного пользования рабским трудом наших братьев — кончится рабство.

— Наука, поскольку она описывает и выясняет настоящее положение вещей, делает полезное и нужное дело. Но как только она начинает предписывать программы будущего — она делается несостоятельна.

— Все эти идеи восьмичасового рабочего дня и пр. только увеличивают, узаконивают зло. Труд должен быть не рабским, а свободным, и в этом все.

— Когда мужик встает до солнца и целый день трудится в поле, он не раб. Он общается с природой, он делает нужное ему дело. А когда он стоит на Морозовской фабрике у станка всю жизнь, выделывая какие?нибудь ткани, которых он никогда не увидит и которыми ни он и никто из его среды пользоваться не будет, — тогда он раб и гибнет в рабстве.

— Железные дороги, телефоны и другие принадлежности цивилизованного мира — это все полезно, хорошо. Но если бы стоял выбор: или вся эта цивилизация — и для нее не сотни тысяч гибнущих жизней, а только одна жизнь, которая должна неминуемо погибнуть, — или не нужно цивилизации, тогда Бог с ней, с этой цивилизацией, с этими железными дорогами, телефонами, если они непременно обусловлены гибелью человеческой жизни!

24 февраля. 18–го, и 20–го был у Толстых. 18–го Л. Н. ходил «под Девичье» в балаган и потом в какой?то грязный трактир, где особенно много пьянства и разгула, — для наблюдений. Л. Н. сказал:

— Я двадцать лет назад видел «под Девичьим» «Чуркина», которого сочинил какой?то золоторотец — пропойца, а теперь смотрел «Стеньку Разина» — и это все то же самое. Разбой, насилие представлены как подвиг и приветствуются толпой. И замечательно, что, в то время как всякое слово в книжке, могущее внести свет в народное сознание, тщательно вычеркивается цензурой, такие представления допускаются с готовностью — цензурирует их квартальный. В течение двадцати лет этих «Чуркиных» и «Разиных» пересмотрело, наверное, миллион народу.

Говоря это, Л. H. вспомнил, как ему пришлось быть в работном доме, когда священник толковал Евангелие.

— Было прочитано место, где Христос говорит, что сказано: не убий, а я говорю вам: не гневайся напрасно и т. д. Священник стал говорить, что не нужно только напрасно гневаться, а что когда начальство гневается — это так и должно быть. «Не убий» тоже не значит, что убивать совсем нельзя. На войне или при казнях убийство нужно и не грех. Эго единственный случай для неграмотного человека вникнуть в смысл Евангелия, так как в церкви все чтения или невнятно бормочутся дьячком, или орутся диким голосом дьяконом, что делает их совершенно непонятными — и вот в каком виде толкуется народу Евангелие!

Много говорили о бурах и англичанах. Л. Н. сказал:

— Я всегда считаю нравственные мотивы двигающими и решающими в историческом процессе. И вот теперь, когда так ясно выразилась эта всеобщая ненависть к англичанам, — я не доживу, но мне кажется, что могущество Англии сильно пошатнется. Я это говорю не из бессознательного русского патриотизма. Если бы восстала Польша или Финляндия и успех был бы на их стороне, мое сочувствие принадлежало бы им как угнетенным.

— Русский народ, беспристрастно говоря, пожалуй, самый христианский по своему нравственному складу. Это отчасти объясняется тем, что Евангелие все?таки читается русским народом уже девятьсот лет; католические народы до сих пор его не знают, а другие узнали только после реформации.

— Меня поразило, как в Лондоне при мне вели по улице какого?то преступника, и полиция должна была энергично охранять его от толпы, угрожавшей разорвать его на части. У нас — наоборот: конвой отгоняет подающих милостыню, деньги и хлеб. У нас преступники, арестанты — «несчастненькие». Но теперь, к сожалению, это начинает изменяться к худшему, и наше мерзкое правительство всеми силами старается возбудить ненависть к осужденным. В Сибири назначены даже денежные премии за убитого беглого каторжника.

18–го были именины Л. Н. Он рассказал:

— В этот самый день на Кавказе (в 1853 году) наводил пушку, а в это время неприятельская граната ударила в обод колеса этой пушки, вогнула колесо, а мы все остались целы. Это было дело, которое у меня описано в рассказе «Рубка леса». Потом, уже вечером, страшно усталые, мы ехали, и опять раздались выстрелы, и как трудно было снова поднять свои уже опустившиеся нервы, чтобы быть бодрым в виду опасности. А потом на ночлеге у казаков был такой вкусный козленок, какого мы никогда не ели. И спать легли в одной хате восемь человек рядом на полу. А воздух был все?таки отличный, как козленок…

29 апреля. Как?то говорили о Шекспире. Л. Н. его мало любит. Он сказал:

— Шекспира и Гете я три раза в жизни проштудировал от начала до конца и никогда не мог понять, в чем их прелесть.

По словам Л. H., Гете холоден. Из его сочинений ему нравятся многие лирические стихотворения и «Герман и Доротея». Драматических произведений Гете он не любит, а романы считает совершенно слабыми. О «Фаусте» Л. Н. не говорил.

Шиллера Л. Н. очень любит и говорит: «Это — настоящий». Он любит у него почти все. Особенно «Разбойников» и «Дон — Карлоса» (Маркиз Поза), также и «Марию Стюарт», «Вильгельма Теля», «Валленштейна».

Тогда же дядя М. С. Сухотина, Александр Михайлович Сухотин, старик лет семидесяти с небольшим, прекрасно прочитал «Старые портреты» Тургенева.

Л. Н. не помнил этой вещи и очень ею восхищался. Он сказал:

— Только после всех этих новых, которых читаешь, действительно ценишь Тургенева.

Л. Н. с большой любовью вспоминал Тургенева. Между прочим он сказал:

— Когда Тургенев умер, я хотел прочесть о нем лекцию. Мне хотелось, особенно ввиду бывших между нами недоразумений, вспомнить и рассказать все то хорошее, чего в нем было так много и что я любил в нем. Лекция эта не состоялась. Ее не разрешил Долгоруков (московский генерал — губернатор).

Говорили о Чехове и Горьком. Л. Н., как всегда, очень хвалил художественное дарование Чехова. Огорчает его в Чехове отсутствие определенного миросозерцания. В этом отношении Л. Н. отдает предпочтение Горькому. О Горьком Л. Н. сказал:

— Его знаешь из его произведений, какой он. Большой и очень существенный недостаток Горького — слабо развитое чувство меры, а это чрезвычайно важно. Я указывал самому Горькому на этот недостаток и как на пример обратил его внимание на злоупотребление приемом оживления неодушевленных предметов. Тогда Горький сказал, что, по его мнению, это прием хороший и указал на пример из рассказа «Мальва», где сказано: «море смеялось». Я ему возразил, что если в некоторых случаях этот прием может быть и очень удачным, тем не менее злоупотреблять им не следует.

Вчера Ушаков (Федор Андреевич). В 1900 г. за распространение произведений Л. Н. Толстого он был дважды арестован и после второго ареста и допроса в жандармском управлении лишен права жительства в столицах. Л. Н. усиленно хлопотал о нем и в своих письмах к нему старался поддержать его душевное равновесие: «Поднимитесь духом, милый Ф. А., — писал он, — и живите в настоящем во всю нравственную силу, а события жизни предоставьте судьбе. Ничего не важно, кроме того, чтобы делать что должно». (Из письма от 9 июня 1900 г.) Спросил Л. Н. про Громеку (Михаил Степанович Громека, писатель — критик). Л. Н. и Татьяна Львовна довольно много рассказывали о нем.

Л. Н. сказал:

— Это был симпатичный, страстный и талантливый человек. Он застрелился еще молодым человеком, говорят, вследствие душевного расстройства.

Татьяна Львовна говорит, между прочим, что Громека был первым ее поклонником и сделал ей предложение, когда ей было 16 лет.

Л. Н. очень ценит критику Громеки. Он сказал:

— Мне было дорого, что человек, сочувствующий мне, мог даже в «Войне и Мире» и «Анне Карениной» увидеть многое, о чем я говорил и писал впоследствии.

Л. Н. сказал еще:

— Когда я написал рассказ «Чем люди живы», Фет сказал: «Ну, чем люди живы? Разумеется, деньгами». Я заметил, что Фет, вероятно, пошутил. Л. Н. возразил:

— Нет, это было его убеждение. И как это часто бывает, то, чего люди очень упорно добиваются, того и достигают. Фету всю жизнь хотелось разбогатеть, и потом он и сделался богат. Его братья и сестры, кажется, посходили с ума, и все их состояние перешло к нему.

К Татьяне Львовне в альбом Фет написал, что самый несчастный день его жизни был, когда он увидал, что разоряется.

11 мая. Недавно на Курском вокзале я провожал Л.H., уезжавшего в Ясную, и испытывал тяжелое, странное чувство, что больше его не увижу.

2 июля. Ясная Поляна. Приехал сюда нынче утром. Л. Н. нездоров. Вчера ему было очень плохо, а нынче несколько лучше. Л. Н. много работает: заканчивает «Рабство нашего времени». Чужих нет никого. Здесь только гостят Андрей Львович с женой и ее сестра, Мария Константиновна Дитерихс. Софья Андреевна и Андрей Львович приедут нынче ночью от Татьяны Львовны.

Я нынче довольно много говорил с Л. Н. Он сказал о теперешних событиях:

— Меня не столько ужасают эти убийства в Трансваале и теперь в Китае, как то открытое провозглашение безнравственных начал, которое так нагло делается всеми правительствами. Прежде они хоть старались лицемерно прикрываться якобы благими целями, теперь же, когда это стало невозможно, они открыто высказывают все свои безнравственные и жестокие намерения и требования.

Говорили об отмене ссылки. Л. Н. считает это ухудшением. Он сказал:

— Вместо того чтобы человек мог снова устроить свою жизнь на новом месте, его сажают в острог. Уже ассигновано шесть с половиной миллионов на расширение тюрем. И их опять сдерут с того же мужика, потому что больше взять неоткуда.

О судах Л. Н. сказал:

— Как нелепы наши суды, видно на каждом шагу. Например, дело тульского священника (Тимофеева, за убийство). Каким образом тульский суд его оправдал, а после кассации орловский присудил к двадцатилетней каторге?! Если такие колебания возможны, чего стоят подобные решения? Действительно, это зависит от тысячи случайностей: настроение присяжных, поведение подсудимого — подсудимый расплакался, и это впечатление заставило его оправдать. Настоящая игра в орлянку! Проще и легче было бы загадать: орел или решетка, и решать на этом основании дело. Для меня просто загадка, как порядочные люди могут судить?!

О деле Саввы Ивановича Мамонтова Л. Н. сказал:

— Разумеется, его очень жаль: он старый, несчастный. А с другой стороны, когда посмотришь, что вот человек растратил 12 миллионов — что ни говори, он проживал, наверное, 100–200 тысяч в год — и оправдан, а другой несчастный стащил какую?нибудь мелочь — и его осуждают. А тут все?таки были деньги на дорогих адвокатов. Это мне напомнило анекдот, который я прочел где?то в газете, как к одному адвокату пришел кассир, укравший двадцать пять тысяч и просил его защищать. Адвокат спросил: а есть ли там еще деньги? Кассир сказал, что там есть еще двадцать пять тысяч. Тогда адвокат и говорит: возьмите остальные и дайте мне, тогда я вас буду защищать.

— И почему присяжные могут прощать? Простить могут потерпевшие; а судьи, которых он не обидел, — им нечего прощать.

— Я говорил как?то с Н. В. Давыдовым (председателем окружного суда) и сказал ему, что можно было бы отменить всякое наказание, но следствие все?таки производить и, доказав виновность, прийти к совершившему преступление и при всех сказать ему, что он сделал и какие есть доказательства его вины. Вполне вероятно, что он скажет: «Да убирайтесь вы к черту — мое дело!» Но все?таки я думаю, что эта мера чаще оказывала бы положительные результаты, чем современная система наказаний.

Говоря о правительстве, Л. Н. сказал:

— Удивляюсь, как это они меня до сих пор не посадят куда?нибудь?! Особенно теперь, после статьи о патриотизме. Может быть, они еще не читали? Надо бы им послать.

Л. Н. опять говорил о своем отрицательном отношении к современной усложненной музыке.

Между прочим, он сказал:

— Я тоже искусился в теперешних диссонансах, но это все извращение вкуса. Современный композитор возьмет какую?нибудь, иногда и милую, музыкальную мысль и ворочает ее без конца и меры, соединяет с другими темами и когда наконец опять повторит просто, то хочется вздохнуть и сказать: слава Богу!

3 июля. Вчера Л. Н. сказал мне:

— Будда говорит, что счастье в том, чтобы делать другим как можно более добра. Как ни странно это при поверхностном наблюдении, но это несомненно так: счастье возможно только при отречении от стремления к личному, эгоистическому счастью.

Потом Л. Н. улыбнулся и сказал:

— А вы вот на фортепианах играете! Но, разумеется, это все?таки лучше, чем многое другое: вы по крайней мере никого не должны судить или убивать.

Л. Н. сказал о газетах:

— В настоящее время газетный гипноз дошел до крайних пределов. Все вопросы дня искусственно раздуваются газетами. Самое опасное то, что газеты преподносят все в готовом виде, не заставляя ни над чем задумываться. Какой- нибудь либеральный Кузьминский или тот же Кони возьмет утром за кофе свежую газету, прочитает ее, явится в суд, где встретит таких же, прочитавших такую же газету, и заражение совершилось!

Л. Н. сказал еще:

— Мне вдруг стало необычайно ясно, что все зло в узаконениях, т. е. не в том главное, что люди делают дурно, а в том, что насильно заставляют других делать дурное, признанное законным. До сих пор ни одно из самых крайних социалистических учений не обошлось без принуждения. Между тем только тогда не будет рабства, когда каждый будет свободен выбирать свою работу и время, на нее затрачиваемое.

— Люди всегда портят тем, что спрашивают: «Ну, мы освободим рабов, а дальше что? Как это устроится?» Я не знаю, как это устроится, но знаю, что существующий порядок есть величайшее зло и поэтому должен стараться как можно меньше участвовать в поддержании этого зла. А что будет на месте этого зла, я не знаю и не должен знать. Откуда мы, обеспеченные классы, взяли на себя роль каких?то устроителей жизни? Предоставим освобожденным рабам самим устраиваться. Я знаю только, что скверно быть рабом и еще хуже иметь рабов, и поэтому должен избавиться от этого зла. Больше ничего.

Л. Н. хотел эпиграфом к своей новой работе «Рабство нашего времени» взять изречение Маркса о том, что с тех пор, как капиталисты стали во главе рабочих классов, европейские государства потеряли всякий стыд.

Л. Н. хвалил немецкую книгу Эльцбахера об анархизме, в которой излагаются теории семи анархистов: Годвина, Прудона, Штирнера, Бакунина, Кропоткина, Таккера и его, Толстого. Он сказал:

— Я помню, на моей памяти, при начале социалистического движения слово «социалист» в России говорили только шепотом, и когда Иванюков в начале восьмидесятых годов впервые открыто написал книгу о социализме, на Западе это было уже широко распространенное учение. Так же теперь большинство относится к анархизму, часто грубо отождествляя это учение с бросанием динамитных бомб.

О книге Эльцбахера Л. Н. сказал еще:

— В конце книги приложен алфавитный указатель слов, употребляемых этими семью анархистами. Оказывается, слово «Zwang» — принуждение, насилие — не встречается только при изложении моих взглядов.

П. А. Сергеенко сказал Л. Н. про книгу Волынского о Леонардо да Винчи, что это очень хорошая книга.

Л. Н. заметил:

— Да, это, кажется, одна из тех книг, которые хороши тем, что их можно не читать.

Вчера Л. Н. сказал о врачах и вообще о науках:

— Как ничтожны и мало нужны все наши науки! Разумеется, точные науки — математика, химия и др., — хотя и очень не важны для улучшения нравственной жизни, но по крайней мере точны и положительны. А медицина, хотя и знает многое, но это многое — ничто по отношению к тому, сколько нужно знать, чтобы действительно знать что — нибудь. А к чему все это?

Я возразил Л.H., что если в теории и так, то на деле, когда кто?нибудь болен, всегда хочется ему помочь.

На это Л. Н. ответил:

— Часто бывает, когда кто?нибудь тяжело болен, окружающие в глубине души желают ему умереть, чтобы освободиться, — он им мешает.

Л. Н. сказал Софье Андреевне:

— Нам с тобой пора умирать, — и вспомнил стихи Пушкина:

А там наследник в добрый час Придавит монументом нас.

4 июля. Нынче Л. Н. гулял со мной и П. А. Сергеенко. Мы прошли в прекрасную казенную еловую посадку по левой стороне дороги на Козловку (станция Козлова Засека). Л. Н. сказал:

— Я стараюсь любить и ценить современных писателей, но трудно это… Достоевский часто так скверно писал, так слабо и недоделано с технической стороны; но как у него всегда много было, что сказать! Тэн говорил, что за одну страницу Достоевского он отдал бы всех французских беллетристов.

— А техника теперь дошла до удивительного мастерства. Какая?нибудь Лухманова или Дмитриева так пишет, что просто удивление; где уж Тургеневу или мне, она нам сорок очков вперед даст!

Л. Н. недавно перечитал почти все небольшие рассказы Чехова. Нынче он сказал о Чехове:

— У него мастерство высшего порядка. Я перечитывал его рассказы, и с огромным наслаждением. Некоторые, например «Детвора», «Спать хочется», «В суде», — истинные перлы. Я положительно все подряд читал с большим удовольствием. Но все?таки это мозаика, тут нет действительно руководящей внутренней нити.

— Самое важное в произведении искусства — чтобы оно имело нечто вроде фокуса, т. е. чего?то такого, к чему сходятся все лучи или от чего исходят. И этот фокус должен быть недоступен полному объяснению словами. Тем и важно хорошее произведение искусства, что основное его содержание во всей полноте может быть выражено только им.

Л. Н. находит большое сходство в дарованиях Чехова и Мопассана. Последнего он предпочитает за большую в нем радость жизни. Зато Чехов чище Мопассана.

Сергеенко, не помню по какому поводу, вспомнил какой?то стих Лермонтова. Л. Н. сказал:

— Вот в ком было это вечное, сильное искание истины! У Пушкина нет этой нравственной значительности, но чувство красоты развито у него до высшей степени, как ни у кого. У Чехова и вообще у современных писателей развилась необыкновенная техника реализма. У Чехова все правдиво до иллюзии, его вещи производят впечатление какого?то стереоскопа. Он кидает как будто беспорядочно словами и, как художник импрессионист, достигает своими мазками удивительных результатов.

Л. Н. очень нравится Горький как человек. В его сочинениях, однако, он начинает разочаровываться. Л. Н. сказал о нем:

— У Горького отсутствует чувство меры. У него есть какая?то развязность, которая неприятна.

Л. Н. написал небольшое предисловие к роману фон — Поленца «Крестьянин». По этому поводу он сказал:

— Читая этот роман, я говорил себе: «Отчего ты, дурак, не написал этого романа?» Действительно, я этот мир знаю, а так важно отметить всю поэзию крестьянской жизни! Люди со своей культурой вырубят вот эту липу, этот лес, устроят мостовые, дома с высокими трубами и уничтожат бесконечную прелесть естественной жизни.

На мой вопрос, не начинал ли Л. Н. такого романа, он сказал, что давно и несколько раз.

Л. Н. сказал о Григоровиче:

— Он теперь и устарел и кажется слабым, но это важный и прекрасный писатель, и дай Бог Чехову иметь десятую долю того значения, какое имел Григорович. Он принадлежал к числу лучших людей, начинавших важное направление. У него есть много и художественных достоинств. Например, в начале «Антона Горемыки», когда мужик приезжает домой и приносит сыну или внуку какую?то веточку — это трогательная подробность, характеризующая и старика, и простоту и незатейливость той жизни.

О Тургеневе Л. Н. сказал:

— Это был типичный представитель людей пятидесятых годов, либеральный в лучшем смысле этого слова. Замечательна его борьба против крепостничества, и потом — его любовь к тому, что он описывает. Например, как он описывает в «Старых портретах» старика. Потом, его чуткость к красотам природы.

Говоря о роли критики, Л. Н. сказал:

— Значение критики в том, чтобы отметить все то хорошее, что есть в тех или других произведениях искусства, и руководить таким путем мнением публики, вкусы которой большею частью грубы и большинство которой не чутко к прекрасному. Насколько трудно быть критиком действительно хорошим, настолько легко самому бездарному и ограниченному человеку сделаться критиком; и насколько первые нужны, настолько вторые прямо вредны. Особенно бессмысленно и дешево обыкновение критиков высказывать по поводу чужих произведений все свои, мало имеющие с ними связи, мысли; это — самая бесполезная болтовня.

7 июля. Л. Н. сказал как?то, что все людские пороки можно свести к трем главным категориям: 1) гнев, недоброжелательство, 2) тщеславие и 3) похоть в самом широком смысле этого слова. Последнее — наиболее сильное.

Как?то утром, за кофе, Л. Н. вздохнул и сказал:

— Да, трудно, трудно… Трудно оттого, что в высших сферах царят ложь, насилие, а в народе много тьмы. Вот у меня на днях были два сектанта из Тулы, беспоповцы. Один молодой, видно, малопонимающий, а другой старик, который при разговоре надевал очки. Старик оказался умный, понимающий, говорил много дельного, как будто соглашался с моими религиозными взглядами, а все?таки, когда я предложил им напиться чаю, они отказались, потому что не захватили своей посуды.

По поводу войны в Китае Л. Н. сказал:

— Ужасно, что это совершается таким страшным путем, но хотя и трудно предвидеть, но можно думать, что после войны произойдет более значительное, чем теперь, смешение европейцев с китайцами; и я думаю, что китайцы должны оказать самое благотворное влияние на нас, хотя бы уже своим необыкновенным уменьем работать и на небольшом пространстве земли добывать и растить больше и лучше, чем у нас на в десять раз большем пространстве.

Настоящее положение Европы Л. Н. сравнивает с концом римской империи. Китайцы исполняют, по его мнению, роль «варваров».

Л.Н. сказал нынче:

— Все наши поступки разделяются на такие, которые имеют цену перед лицом смерти, и такие, которые не имеют перед нею никакого значения. Если мне скажут, что я должен завтра умереть, я не поеду верхом; но если я должен сейчас умереть, а вот Левочка (сын Льва Львовича, который проходил в это время с няней мимо балкона) упадет и заплачет, то я подбегу и подниму его. Мы все находимся в положении пассажиров парохода, приставшего к какому- то острову. Мы сошли на берег, гуляем, собираем ракушки, но должны всегда помнить, что когда раздастся свисток, все ракушки надо будет побросать и бежать поскорей на пароход.

Софья Андреевна, присутствовавшая при некоторых разговорах, все время спорила и чисто по — женски возражала Л. Н.

За прогулкой, когда Софья Андреевна сказала, что женщина в то время, как муж пишет романы или философские статьи, должна носить, рожать, кормить детей — и как это тяжело, Л. Н. возмутился и с редкой для него резкостью сказал:

— Какие ты, Сонечка, ужасные вещи говоришь! Женщина, тяготящаяся и не желающая детей, — не женщина, а стерва!

Вечером мы сидели на балконе: Л.H., Сергеенко и я. Л. Н. удивлялся женскому кривотолку и, обращаясь ко мне, сказал:

— Это мы с Петром Алексеевичем можем говорить, а вы не имеете права. Для этого надо иметь жену и дочерей. Второе, пожалуй, еще важнее. Дочери — это единственные женщины, которые совсем для человека не «женщины» и которых можно знать вполне от начала. С сестрами не может быть таких отношений, потому что идешь рядом: является некоторое соревнование и нельзя так знать всего человека.

Сергеенко советовался с Л. Н. о том, как воспитать сына в половом отношении.

Л. Н. сказал ему:

— Эти вопросы так опасны, что лучше об них родителям не говорить с детьми совсем. Надо только наблюдать за влиянием окружающей среды. Иногда один гадкий, даже не совсем гадкий, а в этом отношении испорченный мальчик, может развратить целый круг мальчиков. Лучше всего, чтобы подрастающий юноша был побольше среди молодых девушек. Хотя среди теперешних барышень есть такие, что хуже молодых людей. Если тут возникнет поэтическое чувство к девушке, оно будет лучшей защитой от всякой грязи.

— Как я люблю так часто встречающееся в Евангелии слово «посланник»! Действительно, мы все — посланники. И, как послы, мы должны дорожить своим достоинством. Человек, предаваясь разврату, нарушает этим свое посланническое достоинство.

Потом Л. Н. сказал:

— Жизнь складывается так ужасно… — Л. Н. оглянулся — мы сидели на освещенном балконе, а кругом в саду была черная темнота — и сказал:

— Я не люблю говорить на балконе: мне все кажется, что кто?то подслушивает… Вот даже и на детей не можешь радоваться. Их воспитывают в кружевах — вырастут дармоеды и будут грабить народ. Это ужасно!..

Раньше в разговоре Л. Н. привел чье?то, ему очень понравившееся, изречение:

— Счастье не в том, чтобы делать всегда что хочешь, а в том, чтобы всегда хотеть того, что делаешь.

12 июля. Вчера вернулся домой. В день моего отъезда на прогулке Софья Андреевна рассказывала, что они продали самарское имение, купленное когда?то Л. Н. по семи и тринадцати рублей за десятину, за четыреста пятьдесят тысяч рублей. Таким образом, Андрею Львовичу, Михаилу Львовичу и Александре Львовне досталось по сто пятьдесят тысяч. Все эти дни шли разговоры о покупке сыновьями того или другого имения, об этих деньгах и т. д. В конце прогулки мы со Л. Н. оказались немного впереди остальных. Вдруг он тяжело вздохнул.

Я спросил его:

— Что это вы, Л.H., так вздыхаете?

— Если бы вы знали, как тяжело мне все это слушать! Всегда лежит у меня на совести, что я, желая отказаться от собственности, сделал тогда какие?то акты. Мне теперь смешно думать, что выходит, как будто я хотел хорошо устроить детей. Я им сделал этим величайшее зло. Посмотрите на моего Андрюшу. Ну что он из себя представляет? Он совершенно не способен что?нибудь делать. И теперь живет на счет народа, который я когда?то ограбил, и они продолжают грабить. Как ужасно мне теперь слушать все эти разговоры, видеть все это! Это так противоречит моим мыслям, желаниям, всему, чем я живу… Хоть бы они пожалели меня!..

Л. Н. замолчал и потом сказал:

— Что же это я вдруг стал вам жаловаться?..

В это время подошла Татьяна Львовна, разговор оборвался и перешел на другое.

Как?то вечером, во время прогулки, мы на полянке увидали издали человека, который над чем?то возился на земле.

— Вероятно, он собирает муравьиные яйца, — сказал Л. Н. И действительно, когда мы подошли к нему, это так и оказалось. Л. Н. стал его расспрашивать, и он подробно рассказал, как это делается. Он сказал, что ночь проведет на берегу реки, взял с собой чайник и чай, будет чай пить. Когда мы отошли от него, Л. Н. сказал:

— Вот говорят, что народ стремится из деревни, а посмотрите — этот человек служит зимою самоварщиком на Тульском заводе, а теперь, летом, достает здесь муравьиные яйца. Он весь изъеден, вся кожа с рук слезла от едкости этих яиц, а он радуется, мечтает, как будет чай пить и спать на траве ночью. Очевидно, тут важен не ничтожный заработок от продажи яиц, а для него это дело просто «partie de plaisir» (увеселительная прогулка).

За ужином Л. Н. рассказывал про этого человека и удивил меня изумительной передачей всех деталей его рассказа и движений. Но главным образом поразительно было для меня сопоставление этого рассказа Л. Н. с его же рассказом накануне. Говорили что?то о бешеных собаках, и Л. Н. сказал:

— Хотите, я расскажу вам про бешеного волка?

И Л. Н. рассказал, как накануне его отъезда с Кавказа он сидел поздно вечером с ребятишками, которые его очень любили. Вдруг в станицу забежал бешеный волк. Л. Н. побежал в хату за ружьем, а офицер, бывший тут, сказал, что ружье не заряжено. Л. Н. возразил, что в одном стволе есть заряд. Он перегнулся через забор и наткнулся прямо на волка. Л. Н. нажал курок, но офицер оказался прав: ружье было не заряжено и не выстрелило. К счастью, волк убежал. Л. Н. передавал все подробности: слова Епишки («Ерошка» из «Казаков»), ребят, офицера. С одинаковым художественным совершенством и так же подробно Л. Н. рассказывал про нынешнего охотника за муравьиными яйцами и про случай, бывший с ним пятьдесят лет назад.

Л. Н. сказал как?то:

— Когда я пришел к миросозерцанию, отрицающему всякую церковь и какие бы то ни было церковные обряды, — тяжелой стороной была рознь в этом отношении с массой народа. И я понимаю, что страх совсем разойтись с народом может некоторых удержать от последнего шага в этом направлении.

Л. Н. читал дневник Бомонда, изданный его детьми после его смерти, и сказал по этому поводу:

— Это очень хорошая книга. Она мне очень полезна, несмотря на то, что Бомонд евангелик, преданный своему вероисповеданию, постоянно говорит об искуплении и т. п. Удивительно, как часто люди, в сущности по убеждению настоящие христиане, не могут свободно признать это, а нуждаются в каких?то лесах. Как леса закрывают собою постройку, так их истинное миросозерцание скрыто за разными вероисповеданиями.

Л. Н. вспомнил и привел на память по — английски изречение Кольриджа, которое тут же перевел: «Тот, кто начнет с того, что полюбит христианство более истины, очень скоро полюбит свою церковь или секту больше христианства и кончит тем, что будет любить только себя».

Л. Н. сказал недавно:

— Основанием всякой школы следовало бы сделать учение величайших моралистов и мыслителей, как Лао — Цзы, Сакья — Муни, Конфуций, Сократ, Паскаль и др. А между тем у нас часто твердо знают какие?нибудь греческие неправильные глаголы, а учения величайших людей остаются большинству совершенно неизвестными.

Л. Н. говорил с А. В. Цингером о трудности жить жизнью простого народа, о том, как обесценен труд.

Между прочим, говоря об усовершенствованных земледельческих орудиях, Л. Н. сказал:

— Нельзя преждевременно заводить дорогие усовершенствованные орудия. Вы знаете, был такой известный американский писатель Торо, который удалился от городской жизни и стал жить трудами рук своих. Когда ему друзья стали говорить — как это он живет в нескольких часах езды от прекрасного озера и никогда не соберется съездить туда, когда поездка по железной дороге стоит всего два доллара, Торо возразил им, что прекрасно чувствует себя и у себя дома, но если бы и решился отправиться на озеро, то скорее сделал бы это пешком, так как, чтобы отработать два доллара ему нужно четыре дня, а пешком он сделает эту прогулку в два. Часто это рассуждение применимо и у нас, когда улучшение сельского хозяйства хотят начать с введения дорогих усовершенствованных орудий.

Л. Н. говорил о стихах:

— Когда в стихах говорится про любовь, цветы и т. п., то это сравнительно невинное занятие до шестнадцати лет. Но выразить важную, серьезную мысль в стихах почти невозможно, не исказив ее. Как трудно просто словами выразить свою мысль так, чтобы всякий понял именно то, что хочешь высказать. Насколько же это труднее, когда писатель связан еще размером и рифмой? Это удавалось, и то редко, только самым большим поэтам. За стихами часто прячутся совершенно ложные мысли.

К Л. Н. приезжал какой?то студент — поляк из Харьковского университета. Он написал статью о Л. Н. в возражение Нордау. (Последний назвал Толстого «выродившийся субъект высшего порядка».) Студент оказался бестолковый.

Л. Н. все эти дни не совсем здоров и очень дурно настроен, так что после разговора со студентом он вышел к нам совершенно расстроенный и сказал:

— Нет, пора мне, право, умирать! Привяжутся к какой- нибудь одной мысли, выхваченной произвольно из целого, и твердят на все лады: непротивление, непротивление! Да чем я виноват?!.

Софья Андреевна сказала мне:

— В биографиях всегда искажают интимную жизнь знаменитых людей. Вот и из меня, наверное, сделают Ксантиппу. Вы тогда, Александр Борисович, заступитесь за меня…

Когда мы все гуляли, Софья Андреевна показала мне место, которое называется «пчельник» и сказала:

— Здесь когда?то действительно был пчельник. Л. Н. одно время очень увлекался пчелами и целые дни проводил на пчельнике. Иногда мы приезжали сюда с самоваром и пили чай. Раз как?то приехал Фет, и мы отправились к Л. Н. на пчельник. Была чудная ночь; мы долго сидели, а в траве было много светляков. Л. Н. сказал мне:

— Вот ты, Соня, все хочешь иметь изумрудные серьги; возьми двух светляков, вот и будут серьги.

После этого Фет написал стихотворение, в котором были такие два стиха:

В моей руке твоя рука — какое чудо!

А на земле два светляка, два изумруда.

В другом месте Софья Андреевна показала мне поляну, где Л. Н. и Тургенев стояли на тяге, и она была с ними.

Софья Андреевна сказала:

— Это было в последний приезд Тургенева в Ясную, уже незадолго до его смерти. Я спросила его: Иван Сергеевич, почему вы ничего не пишете? Он мне ответил:

— Для того чтобы написать что?нибудь, мне всегда нужно было быть немного влюбленным. Теперь же я стар, влюбиться уж не могу, вот и писать перестал.

П. А. Сергеенко и Татьяна Львовна уже довольно давно, наполовину в шутку, затеяли вместе написать драму. Драма эта никогда, разумеется, не будет окончена.

Л. Н. шутя сказал Татьяне Львовне:

— Когда вы окончите свою драму, дайте ее мне, я сделаю свои замечания.

Татьяна Львовна возразила:

— Ты ведь все равно не станешь читать, а тем более писать критику.

— Я поступлю, как Вольтер, который, когда ему дал какой?то писатель свое произведение, возвратил по прочтении рукопись с благодарностью и сказал, что сделал на ней свои замечания. Автор обрадовался, взял рукопись, но не нашел на ней ни одного замечания. Тогда, обиженный, он опять пришел к Вольтеру. Вольтер сказал ему, что написал свое мнение в конце произведения. Действительно, в конце стояло по — французски: «Fin», а Вольтер зачеркнул «п», и осталось «Fi».

31 июля. Из Ясной вернулся Ив. Ив. Горбунов и передал мне просьбу Л. Н. расцеловать меня и благодарить за «тронувшее» его мое письмо.

9 ноября, Москва. На днях я был у Толстых. Л. Н. только что приехал в Москву. Когда я пришел, мне сказали, что Л. Н. нездоров, но через несколько минут он вышел. Никого не было. Мы играли с ним в шахматы, а потом довольно долго разговаривали.

Л. Н. пишет что?то по поводу дел в Китае. Он опять проводил параллель между теперешней европейской цивилизацией и Римом и сказал:

— Рим, как при своем начале был шайкой разбойников, так до конца ею и остался. Все могущество его, так же как и современных культурных государств, заключалось в отсутствии чего?либо нравственно недозволенного.

— Какое религиозное учение ни взять, в нем можно найти прямые установления о том, чего не следует делать; например, в еврейском законе: «не убий,» «не прелюбодействуй»… А в так называемых христианских государствах нет такого преступления, которое не покровительствовалось бы церковью. Хочешь развестись с женой — церковь это устроит. Убивать хотя и нельзя, но если это убийство называется казнью или войною, то оно делается вполне законным. Кражи и все самые ужасные преступления допускаются в христианском обществе, как справедливое и законное дело.

10 ноября. Я получил от Софьи Андреевны записку с приглашением прийти вечером, так как хотел быть С. И. Танеев и принести свою симфонию. Я пошел вечером в Хамовники, и мы с Сергеем Ивановичем играли в четыре руки его симфонию. Сочинения Танеева никогда не производят на Л. Н. впечатления.

27 декабря. Вчера вечером я был у Толстых. Застал там Л.H., Илью Львовича и Андрея Львовича. Только что получилось известие о том, что Татьяна Львовна родила преждевременно мертвую девочку, а накануне узнали о смерти в Ясной Левочки, старшего, двух — трехлетнего сына Льва Львовича. Софья Андреевна уехала в Ясную. Настроение было грустное.

Л. Н. играл со мною в шахматы. Позже пришел Павел Сергеевич Усов, врач, который тоже сыграл с Л. Н. партию в шахматы. Завязался разговор. Л. Н. оживился. Принесли почту. От Черткова сразу три письма. В одном из них довольно много мелко исписанных листков какой?то рукописи.

Л. Н. посмотрел и сказал:

— Должно быть, это какой?нибудь дамы… Хорошо бы, тогда, наверное, можно не читать.

Рукопись, однако, оказалась не дамской, так что Л. Н. отложил ее для прочтения.

По поводу несчастья Татьяны Львовны Л. Н. сказал:

— Я не огорчаюсь, что у дочерей моих нет детей, я не могу радоваться внукам. Я знаю, что из них непременно вырастут дармоеды. Конечно, мои дочери очень желают, чтобы это вышло не так, но в той среде, где им придется воспитываться, избежать этого так трудно. Я всю жизнь окружен этим, и сколько ни борюсь, ничего не могу сделать. Теперь на праздниках я не могу видеть этих безумных трат кругом, этих визитов. Что это за ужасная нелепость!

Усов рассказывал, в каких случаях врач имеет право производить искусственные роды, убивая этим ребенка.

Л. Н. возразил:

— Это всегда безнравственно. Вообще, когда существуют разные средства, облегчающие больного, — кислород и т. д., то трудно воздержаться от пользования ими, но лучше было бы, если бы их не существовало. Все мы непременно умрем, а деятельность докторов направлена на борьбу со смертью. А ведь умереть что через десять дней, что через десять лет — все равно. Как ужасно, что от больного всегда скрывают, что он умрет! Мы все не привыкли прямо смотреть смерти в глаза.

Усов защищал деятельность докторов, считая ее полезной.

Л. Н. сказал:

— Вот почему я считаю деятельность докторов даже вредной: собирают людей в города, заражают сифилисом, чахоткой, держат в ужасных условиях, а потом тратят миллионы на устройство больниц и клиник. Что, если эту энергию употребить не на лечение, а на улучшение жизненных условий народа? В то время, когда множество здоровых, нужных крестьян заражаются всякими болезнями и надрываются непосильной работой, доживая до тридцати лет, вместо того чтобы жить до семидесяти, в это время всеми средствами медицины лечится какая?нибудь никому не нужная больная старуха, которой не могут уже помочь никакие средства.

— Все современные науки исполняют совершенно обратное своему назначению: богословие скрывает нравственные истины, юридические науки всячески затемняют понятие о справедливости, естественные науки насаждают материализм. История скрывает истинную жизнь народа.

Теория Дарвина совпадает с грубым рассказом Моисея. Все споры о дарвинизме — это полемика с Моисеем.

— Всякий вырастающий у нас молодой человек проходит через страшное заражение, какой?то нравственный сифилис: сначала православие, а потом, когда он отрешится от этого, — материалистическое учение. Все лучшие физиологи, как Крафт — Эбинг или Клод Бернар, прямо признают, что как бы точно ни исследовали мы даже простую клеточку, в основании ее всегда будет лежать х, которого мы не знаем. Следовательно, вся совокупность организмов и все социальные условия жизни являются х в степени х. А если мы не можем познать клеточку до конца, то где же нам познать законы жизни людских обществ? А какой?нибудь тупица вроде В. уверяет, что все это очень просто и что историческая наука может вывести какие?то непреложные законы, по которым совершается жизнь человеческая.

— Вы посмотрите на всех наших историков, что это за тупые, глупые люди. Например, Соловьев. Ведь это был невероятно тупой человек. А как только явится среди них талантливый — какой?нибудь Грановский, Костомаров, Кудрявцев, и спросишь, что же они написали в конце концов? Оказывается, что ничего значительного, важного. Посмотрите, например, на Ключевского, ну что он сделал? Что он талантливо говорит или либеральничает по поводу Екатерины и говорит, что она была блядь, так это мы и без него знаем. А вот этот еще, что мазурку танцует в «Московских Ведомостях», — Иловайский — и это тоже историк!

— Чему учить? Я давно еще, когда занимался педагогией, пришел к заключению, что школьное преподавание должно состоять только из двух отраслей знания — языки и математика. Только здесь можно дать учащемуся положительные знания. Хотя бы посмотреть, как теперь на экзаменах какой?нибудь Василий Маклаков наболтает, ничего не зная, столько и так, что надует всякого экзаменатора. А в знании языков и математики не может быть никакого обману. Или знаешь, или нет. Кроме того, в дальнейшем — из этих основных знаний можно развить все науки. Из математики: астрономию, физику, естественные науки. Из языков: историю, географию и т. д. А чему учат, и кого учат у нас? Нынче я шел по улице. Идут пьяные, ругаются по — матерну, тащат за собой женщин. Кто и когда сказал хотя бы одно слово о каких?нибудь нравственных потребностях этим людям? Чему мы их научили?

— А вот на днях я возвращался вечером из бани и шел мимо театров. Там, подбоченясь, на лошадях сидят жандармы, стоят околоточные; кучера с эдакими (Л. Н. показал руками) задницами, с рядами пуговиц назади, сидят на козлах. А там в освещенных, наполненных публикой театрах совершается священнодействие: играют какого?нибудь «Садко» — глупую сказку, да еще исковерканную, или «Когда мы мертвые пробуждаемся» Ибсена! Просто безумие!