1906

1906

30 января. На днях получил письмо от Софьи Андреевны от 23 января. Вот отрывок из него: «Известие о том, что вы, может быть, приедете поиграть с Сергеем Ивановичем, было встречено у нас в Ясной Поляне шумно — радостно. Жаль будет, если это не осуществится! Теперь беспрестанно говорят: «А вот когда приедут Гольденвейзер и Танеев, то будет то?то, поедем туда?то кататься и т. д.» Утешать своей музыкой пришлось бы, главное, троих, никогда теперь не имеющих этой радости. А именно: Льва Николаевича, немощную Марию Александровну и связанную своей дочкой Татьяну Львовну. На днях перетащим наверх рояль и пошлем за настройщиком». (Второй рояль стоял в то время в Ясной внизу у Александры Львовны, а мы собирались играть на двух фортепиано.)

В двадцатых числах января Мария Львовна с мужем и Александра Львовна уехали за границу.

12 февраля. 10 и 11 февраля мы с женой и С. И. Танеев провели в Ясной.

Л. Н. сказал Сергею Ивановичу и мне:

— Кантовский категорический императив — не случайное понятие, а в нем — вся сущность его философии. Все величайшие философы в своих учениях не совпадают только наружно. «Воля» Шопенгауэра, «субстанция» Спинозы, «категорический императив» Канта — это только с разных сторон освещенная одна и та же духовная основа жизни. И у величайших не научных, а религиозно — нравственных учителей их учения в главном совпадают. Учение Христа и учение Будды очень близки друг другу. Сознание долга — это борьба человека с его материальной природой. Дуализма в сущности нет. Материальное «я» — тело и вообще материя — это только ряд отношений, иллюзия, из которой в нашей временной жизни нельзя выйти. Я сознаю себя духовным существом, но я отделен от всего остального мира известными пределами, которые и суть материальный мир. В расширении этих пределов и есть сущность духовной жизни.

— Еще нынче я подумал: я скоро умру, и ясно почувствовал всю условность понятия «скоро». Для эфемерного существа этот мой остаток жизни кажется страшно продолжительным, для существа, живущего десять тысяч лет, — одним мгновением. Длинный, короткий, большой, маленький, твердый стол, мягкая скатерть — все это одинаково нереально.

Л. Н. спрашивал Сергея Ивановича об Аренском (композиторе), который очень плох (чахотка) — умирает где?то недалеко под Петербургом. Л. Н. интересовался — сознает ли Аренский свое положение и как к нему относится.

С. И. сказал:

— Он знает, кажется, что близок к смерти, но я думаю, что лучше бы хотел выздороветь.

Л. Н. просил Танеева передать Аренскому экземпляр «Круга Чтения», на котором сделал надпись. Л. Н. сказал при этом:

— Вы, может быть, сочтете меня наивным, но я надеюсь, что ему нужна будет эта книга. Есть вещи, которые перед лицом смерти становятся ненужными, ничтожными, а есть такие, которые никогда не могут потерять свою значительность. Я чувствую, что, умирая, говорить своим палачам: «Прости им Господи, не ведают бо, что творят» — это нужно, важно; а сыграть самую лучшую симфонию или читать лучшую повесть — не нужно. Про Боткина (Василия Петровича) Машенька (сестра Л. Н.) рассказывает, что, умирая, он просил играть ему «Реквием» Моцарта — это нехорошо…

Раньше С. И. Танеев сказал Л.H.:

— Читая партитуру давно умершего композитора, вступаешь с ним в духовное общение.

Л. Н. с ним согласился и сказал, что, разумеется, то же и по отношению к чтению книг.

Л. Н. читает с младшим сыном М. С. Сухотина, Дориком, «Мысли мудрых людей», объясняя прочитанное. Занятие это, кажется, одинаково радостно для обоих.

Мы много играли с Сергеем Ивановичем на двух фортепиано: вторую сюиту Аренского, девятую симфонию Бетховена и др. С. И. играл четвертый концерт Бетховена, а я — концерт Шумана, причем мы друг другу аккомпанировали. Против моего ожидания, Л. Н. очень понравился концерт Шумана и сравнительно мало — бетховенский. Я объясняю себе это отчасти тем, что С. И., превосходно играющий этот концерт, на этот раз играл его менее удачно (довольно грубо), чему способствовал и разбитый яснополянский инструмент, к которому он, давно не бывавший в Ясной, не мог сразу приноровиться. Девятая симфония произвела на Л. Н большое впечатление.

Л. Н. давно, в молодости, сочинил вальс. Хотя он сам не вполне уверен в своем авторстве, все?таки он по нашей просьбе сыграл нам его, и мы с Сергеем Ивановичем его записали. (Это единственный раз, что я слышал, как Л. Н. играет на фортепиано. Вальс Л. Н. в записи С. И. Танеева напечатан в «Толстовском Ежегоднике» за 1912 г. Моя запись, почти буквально совпадающая с записью Танеева, приложена к настоящей книге.)

15 апреля. Письмо Л. Н. ко мне: «Как жаль, что вы хвораете милый Александр Борисович. Ждем вас. Спасибо, что написали. Радуюсь тому, что написали.

Привет Ан. Ал. (моей жене). Любящий вас Л. Толстой».

Из письма Александры Львовны от 27 апреля. «У нас так хорошо, что лучше быть не может. Яблони осыпаны цветом, сирень и ландыши распускаются, а соловьи так и разливаются весь день… У нас все хорошо. Отец здоров и много занимается».

6 мая. Ясная Поляна. Говорили о розни между интеллигенцией и народом. Л. Н. сказал:

— Я сам интеллигент и вот уже тридцать лет ненавижу в себе интеллигента!

11 июня. Мы опять в Телятенках. У Толстых царит какой- то чуждый, неприятный дух, так что общение с ними мало радует. Л. Н. здоров, работает. У нас пока был только один раз и то верхом, не слезая с лошади.

23 июня. Л. Н. вчера захворал сильным гастрическим припадком, сопровождавшимся повышением температуры. К вечеру ему стало лучше. Нынче мы еще не имеем сведений. Сейчас еду в Ясную; надеюсь, что там все благополучно.

4 июля. Сергей Львович женится на графине М. Н. Зубовой.

7 июля. Л. Н. мы видим у себя реже прошлого. Он последнее время все нездоров желудком и мало ездит верхом. Впрочем, дней пять — шесть тому назад он был днем у нас, сидел около часу, пил чай. Он все такой же удивительно прекрасный, как всегда.

К сожалению, того же нельзя сказать про большинство близких. Возможность лишиться земельной собственности разбудила в них нехорошие инстинкты. Куда девалась их хваленая «любовь к народу»?

19 июля. Л. Н. работает уже месяца три — четыре над статьей о современном положении русского народа («О значении русской революции»). Статью теперь, кажется, кончает. Я читал ее, еще далеко не законченную, с месяц назад.

22 июля. Вчера я застал в Ясной Н. В. Давыдова. Л. Н. в разговоре с ним сказал:

— Теперь момент, когда Россия, шедшая всегда позади других стран, как бы призвана стать впереди всех проведением земельной реформы (Генри Джордж). Крайние революционные элементы только и сильны поддержкой народа. Народ же, если прекратится вековая несправедливость владения землей как собственностью, несомненно оставит их и вернется к мирной жизни.

Давыдов говорил, что сейчас взаимные убийства и ненависть дошли до такой степени, что остановить их не знаешь чем. Л. Н. сказал:

— Где?то, в одной из американских республик, кажется в Аргентине, чуть не сто лет подряд продолжалась революция. Все жители так измучились, что когда явился наконец какой?то диктатор, переказнил и перевешал без конца народу и водворил порядок, так его чуть не боготворить стали… Так и у нас в роли Наполеона явится какой?нибудь Трепов, наставит на каждом перекрестке виселиц и пулеметов, водворит порядок, и ему еще, пожалуй, памятник в Кремле поставят…

— Наше правительство теперь, как дикий зверь, которого повалили вверх ногами, и он отбивается всеми лапами во все стороны без всякого смысла.

По поводу ареста С. Т. Семенова (писателя из крестьян), Л. Н. сказал:

— Правительство теперь совершенно не знает и не может знать, кого арестовать. Собственно, теперь в России все разделяются на подлежащих аресту и арестующих. Вот и мы с вами, — обратился он к Давыдову, — я должен быть арестован, а вы — арестующий (он председатель Окружного суда).

Л. Н. говорит, что все зло происходит от того, что мы, как народ говорит, «Бога забыли».

У Л. Н. были в этот день фабричные, с которыми он тщетно пытался говорить на эту тему.

Л. Н. сказал:

— Я чувствую, что когда начинаешь говорить с ними о нравственных вопросах, о Боге, то это проходит мимо — так, старичок из ума выжил.

Л. Н. сказал еще:

— На моей памяти отцы моего поколения исполняли церковные обряды только внешним образом: засунул голову попу под фартук, попил вина с водой и все. Но внутри у них был свой, правда довольно низменный, нравственный кодекс — дворянские традиции, честь и т. д. Теперь же ничего нет, и это ужасно.

— Когда я был маленький, лет около семидесяти тому назад, в Казани, пришел раз из гимназии Володя Милютин и сообщил нам, как новость, которую он только что узнал в гимназии, что Бога нет. Так и теперешнее поколение.

25 июля. Л. Н. сказал мне вчера:

— Мы часто говорим: я этого не могу. Между тем мы не имеем на это никакого права. Мы можем только говорить: я не мог. Перед человеком всегда может открыться возможность того, что было невозможно. Все может оказаться возможным. В области материальной желание неосуществимо, так как его осуществление зависит от цепи причин. В духовной области желание также неосуществимо, но возможно постепенное приближение к совершенству. Вопрос о так называемой свободе воли неправильно поставлен. Здесь смешивается видимое, временное, пространственное — с духовным. Между тем в мире материальном свободы нет, так как все находится в причинной зависимости одно от другого. В области же духовной вопроса не может быть, так как в духовной жизни нет зла, а одно благо, так что нет свободы. Добро — благо в духовной жизни только одно, а если является зло, то это уже не духовная жизнь, следовательно, опять не может быть речи о свободе.

— Я повторяю последнее время старые мысли, — сказал JT. H., — трюизмы и нахожу в них новое. Я как будто глубже в них проникаю. Например, слова: «все люди, все человеки». Я с особенной ясностью вижу теперь, до какой степени все люди: японцы, китайцы, русские, кафры — все одинаковы. Везде те же страсти, те же слабости, те же стремления.

Л. Н. расспрашивал Давыдова про Боборыкина, про которого сказал при этом:

— Боборыкин писатель, по произведениям которого можно будет изучать быт современного общества. В этом отношении его писания являются ценным материалом. Впрочем, у него есть один рассказ, не помню, как он называется, там описана акушерка, которую разорил родственник (кажется, муж дочери), и кончилось тем, что она дошла до ночлежного дома. Там, лежа в полном отчаянии на нарах, она вдруг услыхала, что внизу женщина рожает. — Л. Н. не мог говорить, его душили слезы. — Она спустилась вниз, стала помогать этой женщине и поняла, что жизнь не кончена… Этот рассказ можно, пожалуй, поместить в «Круг Чтения».

— Странные наши личные отношения с Боборыкиным, — продолжал Л. Н. — Я был еще совсем молод, когда вышла его первая вещь, кажется, «В путь — дорогу». Я прочитал этот роман, и, помню, он тогда мне очень понравился. Я даже пришел в такой восторг, что решил написать автору, и написал, но потом почему?то письма этого не отправил. Недавно я нашел у себя это письмо.

— Вы это расскажите ему, — прибавил Л.H., обращаясь к Давыдову.

— Потом, уже значительно позже, Боборыкин был у меня в Москве. Помню, все ходил по комнате и говорил разные похвалы моим произведениям. После этого он как?то еще бывал у меня и вдруг перестал. Он, кажется, враждебно относится ко мне, как будто что?то против меня имеет. Впрочем, за последнее время был случай, о котором он узнал и мне говорили — ему это было приятно. Когда меня выбрали в академию, то мне, как и другим членам, прислали предложение назвать шесть лиц, которых я считал бы достойными избрать в академики. Я отослал лист и написал на нем шесть раз — Петр Боборыкин.

О Боборыкине Л. Н. сказал еще:

— Вот как говорят: «Каждый недостаток заключает в себе некоторые достоинства и каждое достоинство — некоторые недостатки». Эта культурность, это обилие всяких часто ненужных познаний в различных областях, несмотря на свои отрицательные стороны, имеет одно важное преимущество — скромность и осторожность в суждениях. Кто много знает, тот видит, как осторожно надо высказывать свое суждение, чтобы не ошибиться. А нахватавшийся верхов самоучка с необыкновенной смелостью судит обо всем.

Накануне мы со Л. Н играли в шахматы, и он сказал почти то же самое:

— Автодидакты всегда с необыкновенной дерзостью и смелостью высказывают свои, как им кажется, новые мысли, совершенно не подозревая, как уже много люди об этом думали.

28 июля. У Л. Н. тяжелая драма: Софья Андреевна и сыновья упорно не понимают и отрицают его отношение к жизни. Софья Андреевна хочет посадить в острог мужиков, срубивших несколько дубов в их лесу. Все это невыносимо тяжело Л. Н. Я знаю от Александры Львовны, что Л. Н. этим летом два раза был близок к тому, чтобы уйти из дому. Раз из?за сыновей, Андрея и Льва Львовичей, грубо защищавших смертную казнь, а другой раз теперь, из?за этих мужиков.

Пять — шесть дней назад я пришел в Ясную. Там кончили обед. Л. Н. не было уже на балконе. Чертков (он в это лето приезжал из Англии в Россию), П. А.Сергеенко, Александра Львовна и даже Лев Львович уговаривали Софью Андреевну простить мужиков, стоявших тут же в стороне от балкона без шапок. Софья Андреевна несмотря на все доводы, стояла на своем.

Я не выдержал и пошел вон с балкона. Я вышел в сад и увидал Л. Н. на верхнем балконе. Он сидел, а около него стояла Александра Львовна. Оказывается, он говорил ей, что почти готов сложить чемоданчик и уйти.

Увидав меня, он ласково сказал:

— А, здравствуйте, что же вы ко мне не зайдете?!

Я пошел наверх. Мы сели в гостиной играть в шахматы. Л. Н. сказал мне очень взволнованным голосом:

— Там делается что?то ужасное и для меня непостижимое!

А потом, когда Софья Андреевна согласилась на странный и, кажется, юридически неосуществимый план простить мужиков после приговора у земского начальника, Л. Н. сказал ей кротко и спокойно:

— Ты лишила себя радости простить, а в них вместо доброго чувства вызовешь только озлобление. Их будут таскать по судам.

В книге «В чем моя вера» Л. Н. рассказывает, как ему раввин говорил, что все заповеди Христа, часто в весьма близких выражениях, можно найти в Ветхом Завете. Не оказалось только заповеди о непротивлении. Л. Н. снова рассказал этот случай по поводу письма какого?то молодого профессора или доцента московской духовной академии, который пишет ему о своей диссертации, написанной на эту тему («Учение Нового Завета в Библии»). Этот профессор говорит, что нашел и заповедь о непротивлении у кого?то яз пророков, и цитирует это место.

Л. Н. сказал:

— Это совершенно естественно. Нравственный, божеский закон один во всех людях и у всех народов; только выражение и понимание его часто скрыто за большим количеством лишнего, ненужного, ложного. Вот, например, талмуд: это целая пропасть книг. Я сколько ни пробовал, где ни открою, такая чепуха, так ненужно, запутано. А между тем я знаю, что там есть удивительные мысли; только они перемешаны с ненужным, лишним.

Говорили о патриотизме. Л. Н. сказал:

— Насколько я испытываю чувство, часто близкое к ненависти к русскому правительству, настолько мне близок и дорог народ. Я, может быть, и пристрастен, и преувеличиваю в этом своем чувстве. Впрочем, когда я жил в Содене с братом Николаем — тогда соденские воды считались полезными от чахотки, — я там старался сходиться с народом, ходил косить с крестьянами. И тамошние крестьяне мне были почти так же близки. Мешала только меньшая свобода общения из?за чуждого языка. Помню также из разговоров с Ауэрбахом, которого я так любил всегда за его понимание и любовь к народу, я видел, что народ везде один и тот же.

Л. Н. часто теперь повторяет:

— Я только теперь понял истину, простую, как дважды два, что все люди в существе своем одинаковы. В каждом есть возможность всего того, что есть в тебе и других. Как бы чужд или далек ни был человек от того, что тебе ясно, никогда нельзя знать, что еще перед ним откроется.

Л. Н. рассказывал про телятенского мужика, сапожника Осипа Цыганова (братья его Петр и Федор и сейчас живут в Телятенках):

— Он жил с семьей; хорошо работал, и вдруг в один прекрасный день бросил работу, надел какой?то халат и пошел по миру. Про него говорили мужики, что он пошел «по древности», т. е. стал, как в старину бывали юродивые. Многие его считали помешанным. А он вовсе не был помешанный, а перед ним вдруг открылись вся ложь и неправда жизни, и он не мог больше продолжать жить так. Помню, раз он пришел ко мне. В первый раз я ему просто дал, в другой раз разговорился. Халат на нем весь расползся от ветхости продольными полосами. Я дал ему что?то и спрашиваю: «Что же, ты смерти боишься?»

— А нешто я от него отрекся?

— Когда он умирал, я был у него. Он умирал совершенно сознательно и спокойно. Когда его хотели приготовить к смерти, причастить, он отказался и сказал:

— Мне ничего не нужно. Хозяин не обманет.

— Так и каждому человеку всегда может открыться истина.

12 августа. Говорили о детской литературе, о Жюль Верне и занимательности его рассказов. Кто?то сказал, что чтение его рассказов дает много полезных сведений.

— Ну, это уж не искусство, — возразил Л.H., — «смешивать два эти ремесла есть тьмы охотников — я не из их числа».

Л. Н. припомнил, со слов Тургенева:

— Раз у Виардо были гости, и должен был приехать Жюль Верн. Все с нетерпением его ждали. «И представьте, — рассказывал мне Тургенев, — это оказался самый глупый человек во Франции».

В другой раз, говоря о замечательной плеяде американских писателей: Чаннинг, Паркер, Эмерсон, Гаррисон, Торо, — Л. Н. сказал:

— А между тем принято думать, что у англичан есть великие писатели, а в Америке их не было. Я помню, Тургенев, который был очень образованный человек, совершенно серьезно говорил, что в Америке совсем не было значительных писателей.

Как?то, говоря о Герцене, Л. Н. выразил удивление, что Герцен, зная с детства Евангелие, мог увлечься и быть под таким влиянием запутанной, неясной и схоластической философии Гегеля. Душан Петрович (Маковицкий, домашний врач в семье Толстых), слышавший этот разговор, решил, что Л. Н. стал отрицательно относиться к Герцену, и так как он все записывает, переспросил в другой раз об этом Л. Н.

Л. Н. сказал, что это не так. Особенно ценит Л. Н. в Герцене его понимание русского народа. Л. Н. сказал:

— Герцен как бы совершил этот круг: начал с увлечения западной философией Гегеля и западноевропейскими революционными теориями, а в конце концов обратился к общинному складу жизни русского народа и в нем увидал спасение. Я думаю, что для России большое несчастье, что Герцен не жил здесь и что писания его проходили мимо русского общества. Если бы он жил в России, его влияние, я думаю, спасло бы нашу революционную молодежь от многих ошибок.

21 августа. Говоря об искусстве, Л. Н. сказал:

— Великие произведения искусства — вне времени. Они есть. Их надо только освободить, снять лишнее, как говорил Микеланджело.

По поводу этих слов Микеланджело, Л. Н. вспомнил про одного мужика, который прекрасно вырезал самоучкой из дерева разные фигуры и на удивление его искусству сказал совершенно то же, что Микеланджело:

— Она там, а я только с нее снимаю.

Л. Н. рассказывал, что Тургенев, восхищаясь описанием смерти Ленского в «Онегине», говорил, что удивительная рифма — ранен, странен — как бы предопределена.

Потом Л. Н. припомнил некоторые стихотворения Тютчева, которого он чрезвычайно высоко ценит.

Я спросил его, знал ли он Тютчева. Л. Н. сказал:

— Когда я жил в Петербурге после Севастополя, Тютчев, тогда знаменитый, сделал мне, молодому писателю, честь и пришел ко мне. И тогда, я помню, меня поразило, как он, всю жизнь вращавшийся в придворных сферах — он был другом императрицы Марии Александровны в самом чистом смысле, — говоривший и писавший по — французски свободнее, чем по — русски, выражая мне свое одобрение по поводу моих севастопольских рассказов, особенно оценил какое?то выражение солдат; и эта чуткость к русскому языку меня в нем удивила чрезвычайно.

По поводу непротивления злу насилием Л. Н. сказал:

— Мне всегда делают это возражение — что если бы ребенок хотел прыгнуть из окна или сумасшедший кого?нибудь зарезать, как тут обойтись без насилия? Я помню, когда у меня был Брайан (известный американский политический деятель) — мне почему?то кажется, что он будет президентом в Соединенных Штатах, — мы ехали верхом; он мне тоже привел это возражение, а я ему сказал: мне все приводят один пример, что если бы кто?нибудь на моих глазах хотел изнасиловать девочку, а у меня был бы револьвер, — было бы злом выстрелить, чтобы спасти ее? Я могу только сказать, что живу уж скоро восемьдесят лет и ни разу такого случая с девочкой, который бы оправдывал насилие, не встречал, а между тем на каждом шагу ежедневно наблюдаю зло, производимое насилием. Этот пример в лучшем случае только доказывает, что на всякое положение можно подыскать возражение, или — что всякое правило имеет исключение. Для меня нисколько не умаляет значения заповеди о непротивлении злу насилием то, что можно подыскать один из миллионов случаев, когда со злом иначе как насилием бороться нельзя.

Софья Андреевна сказала, что про Герценштейна дурно рассказывают, будто он брал взятки.

Бирюков сказал на это:

— De mortuis aut bene aut nihil. (О мертвых — или хорошее, или ничего.)

А Л. Н. сказал в то же самое время:

— Ну Бог с ним — чужой грех прикроешь, Бог два простит.

А Бирюкову возразил:

— Это нехорошее правило, какая?то обычная неправда — восхвалять мертвых и судить живых. Я всегда предпочитаю пословицу: чужой грех прикроешь, Бог два простит.

Михаил Сергеевич (Сухотин) говорил по поводу политических убийств о той опасности, с которой они сопряжены, и о том нервном напряжении, которое должны переживать их исполнители, скрываясь на лихачах и т. п.

Л. Н. сказал:

— Да, да, и это несомненно смягчающее обстоятельство. Я помню, на Кавказе считалось особенным молодечеством ездить ночью на дороги и там убивать встречных немирных татар. И эта опасность, риск совершенно закрывали собою для идущих на них весь ужас такого дела. Я помню, что я даже колебался, не отправиться ли мне. Так затемнено во мне было сознание…

О книжке Менделеева «К познанию России» Л. Н. сказал:

— Поразительно, как такой ученый и знаток в своей области, который не позволит себе в своей химии слова сказать, не обосновав его, рубит с плеча что попало, рассуждая об общих вопросах. В его книжке много интересного материала, но его выводы ужасают своей глупостью и пошлостью. Достаточно сказать, что идеалом человеческого существования он считает размножение. Я понимаю, что о кроликах можно говорить так, но сказать про человека, что его идеал — возможно большее размножение, — просто удивительно. И он рассуждает, что когда человечество так размножится, что негде будет хлеб сеять, то будут питаться химическим способом. Ну, а когда, как по Мальтусу, люди будут стоять вплотную друг к дружке — как тогда? И не понимать простой и давно известной истины, что идеал человечества никак не размножение, а целомудрие, и целомудрие не во имя рассуждений о тесноте — это мерзость, а во имя нравственного сознания.

Раньше как?то, говоря со мной об этой же книжке (мы сидели вдвоем в его комнате), Л. Н. сказал, возмущаясь на так называемых людей науки:

— Это черт знает что такое! — один (Мальтус), чтобы спасти человечество, советует онанизмом заниматься, а другой придумывает химическое питание! — и не могут понять той простой истины, что идеалом, к которому человечество должно стремиться, может быть только возможное целомудрие.

1 сентября. Софья Андреевна тяжело больна. Здесь Снегирев и три его ассистента, тульский доктор, Душан Петрович, фельдшерица. Снегирев не берет на себя ответственности за результат операции и вызвал по телеграфу еще какую?то петербургскую знаменитость, которую ждут нынче в ночь. Завтра, вероятно, состоится операция.

3 сентября. Снегирев сделал Софье Андреевне операцию, которая прошла благополучно. Петербургского доктора не дождались. Оказывается, если бы промедлили еще немного, спасение было бы невозможно. Л.H., когда делали операцию, ушел в Чепыж (лес, примыкающий к яснополянской усадьбе). Он был страшно взволнован. Съехались все дети.

14 сентября. 5–го ночью мы уехали из Телятенок в Москву. Софье Андреевне стало лучше, но опасность далеко еще не миновала. Александра Львовна почти ежедневно извещала нас об ее здоровье.

8–го она писала: «Дело все идет на поправку… Папа здоров, повеселел».

12–го, сообщая, что у Софьи Андреевны сняли швы и она поправляется, Александра Львовна прибавляет: «Папа повеселел, статья («О значении русской революции») кончена, маленькая статья о Генри Джордже тоже».

23 сентября. Из письма Александры Львовны: «У нас все пока хорошо. Мама хотя медленно, но поправляется, стала даже приходить в залу часа на три, четыре. Мы все ожили, и жизнь налаживается опять по — прежнему».

21 октября. Из письма Александры Львовны: «У нас все хорошо. Немного отец хворал обычными желудочными болями, но теперь лучше. Маша с Колей (Мария Львовна с мужем) все у нас».

29 ноября. На днях узнали о тяжелой болезни Марии Львовны, а нынче получили известие о ее смерти.

Вот письмо Александры Львовны от 27 ноября: «Вчера ночью в половине первого Маша тихо скончалась после сильнейшего воспаления легких (крупозного). Жар семь дней не спускался ниже 40,1. Вчера сердце начало ослабевать, пульс бился все слабее, и конец. До последнего дня она была в сознании, т. е., хотя не могла говорить, узнавала нас и за три часа до смерти сказала Коле: «Умираю». Для папа потерян самый близкий человек на свете.

До свиданья, мне не хотелось, чтобы вы узнали это из газет».

К этому ужасному известию прибавить нечего…

7 декабря. Провел вчерашний день в Ясной. Там все подавлены горем. Л.H., увидав меня, сказал со слезами:

— Мы еще с вами не видались после нашего горя…

29 декабря. Из письма Софьи Андреевны: «У нас совсем не радостно; не говоря уже о горе — нашей потере — кончине Маши, в двух домах наших завелась такая инфлюэнца, что нет почти ни одного человека здорового. Сама я после поездки в Москву тотчас же захворала и, приехав, застала больным и Льва Николаевича. Ему стало было гораздо лучше, он вчера даже вышел на пятнадцать минут погулять. Но вечером наш доктор, Маковицкий, его слушал и сказал, что хрипы в легких прибавились, что силы у Л. Н. убывают и есть перебои. Всю ночь я не спала, прислушиваясь к кашлю Л.H., но он встал и теперь занимается, пишет.

В его годы все страшно и, говорят, всякий бронхит опасен».