Крючок в губе

Крючок в губе

Вернувшись в Кристианию после поездок по странам Европы, Нансен прежде всего заглянул в скромный дом Марты Ларсен.

— Ты опять пришел ко мне?.. — Старушка крепко расцеловала своего любимца. — Приводи ее, и живите пока у меня. Или она привыкла к роскоши, а?

В тот же вечер Нансены перебрались к Марте Ларсен. Она недавно открыла небольшой пансионат.

В доме все было старомодным, крепким. На окнах цвела розовая герань. В расписанном красными и зелеными узорами буфете красовалась оловянная посуда. Возле старого просиженного кресла Марты стояла корзина с цветной шерстью для вязания.

Марта выросла в деревне, где на земляных крышах кустилась полынь и закрома в амбарах пустовали с середины зимы. «Железные ночи», когда внезапные заморозки губили посевы, часто оставляли семью без хлеба. Уйдя из деревни на заработки, Марта поступила в прислуги к матери Фритьофа, да так и прожила в этой семье большую часть жизни, нянча ребят и заправляя всем несложным хозяйством. Фритьоф жил у нее в доме перед защитой диссертации. Она ухаживала за ним, как за сыном. В памятное майское утро, когда Кристиания встречала героев Гренландии, Марта стояла на крыльце своего дома и глядела на приближавшийся по улице Карла Иохана торжественный кортеж. Она увидела Фритьофа, который был с важными господами. И что же? Фритьоф подбежал к крыльцу, обнял ее, простую служанку, и расцеловал на глазах у всех.

Старушка прослезилась, рассказывая об этом Еве. Ева не была растрогана. В обществе, к которому она привыкла, слуги были слугами, и их не обнимали. Ева вообще предпочла бы жить либо у матери, либо в хорошей гостинице. Но стоило ли перечить Фритьофу?

Старушка относилась к ней доброжелательно и сердечко. Однако Еве порой казалось, что старой Марте хотелось бы видеть жену Фритьофа несколько иной — может быть, более привязанной к дому, более простой и работящей.

Когда Фритьоф уходил, Ева придвигала стул к креслу, где сидела с вязанием Марта, и слушала ее рассказы.

— Да, покойный батюшка вашего мужа был достойнейшим человеком, это святая правда, — начинала Марта. — Уж если возьмется за что-нибудь, то разберется до конца. А собой был нехорош, невидный такой, хмурый, болезненный. Фрнтьоф-то в мать. Вот посмотрели бы вы, что это была за женщина! Высокая, статная! На лыжи встанет — не всякий парень угонится. Все умела: и шить, и гряды копать, и пирог испечь. Бывало, стираю, а она подойдет: «Ну-ка, Марта, отдохните, дайте я», — и к корыту. Вот как! А сана ведь из знатных, урожденная баронесса Аделаида Ведель-Ярлсберг-Форнебо.

— А Фритьоф? — перебивала Ева.

О, этот сорвиголова доставлял столько хлопот фру Аделаиде и Марте! Чего только с ним не случалось!

— Да, ему было тогда года два, не больше. Он вертелся возле кухни, и вылетевшая из печки искра зажгла его рубашонку. А шрам у него над бровью? Это он в пять лет расшибся на льду. Прибежал весь в крови, бледный, но чтобы хныкать — ни-ни. В другой раз оба — и Фритьоф и Александр — провалились под лед. Фритьоф выкарабкался, да и брата вытянул за волосы. Александр-то рос тихим, смирненьким — отцова радость… А что, Фритьоф не рассказывал, как он попался на крючок?.. На какой крючок?.. На самый простой, которым рыб ловят. Они рыбачили, братья, ну Фритьоф разбаловался, дразнил Александра, нырял, хватал приманку. А тот и дерни леску. Крючок-то — в нижнюю губу. Фритьоф — к матери. А та: «Будет больно, но ты сам виноват». Взяла бритву, спокойненько разрезала губу и вынула крючок…

Потом Марта рассказала, как, начитавшись книг об индейцах, мальчики наделали себе луков со стрелами и гонялись за белками. Только у них ничего не выходило, у этих охотников. Александр, тот забросил лук, да и всё. А Фритьоф — не-ет! Разыскал мухомор, намазал стрелы ядовитым соком. Но только и это не помогло — стрелы не долетали до белок… Вы думаете, Фритьоф отступил? Набил какую-то железную трубку порохом, навел на белку да и подпалил. Ну, белки кто куда, пушка — в куски, а Фритьоф… Мать полдня выковыривала ему из кожи крупинки пороха. Как он вытерпел — одному богу известно!

Если уж говорить правду, то Фритьоф никогда не был пай-мальчиком. Вечно ходил с синяками. Хотя сам драк не затевал, но за себя умел постоять, да и за тихоню Александра тоже. Его сводные братья и сестры — они все были постарше — только и твердили, что из этого шалопая ничего не выйдет. Фритьоф учился совсем не плохо, но учителя говорили в таком смысле, что, мол, от мальчика следовало бы ждать большего при его способностях.

Но вы, может быть, думаете, что Фритьоф ленился? Ну, он был не очень-то усидчивым, это святая правда. Но главное тут в другом. Мальчуган все хотел знать, что да почему. Он столько спрашивал о всякой всячине, что с ума можно было сойти. А то докапывался сам. Подумайте, разобрал швейную машину матери — всю до последнего винтика. Машина была хорошая, новая. Фру Аделаида рассердилась, но Фритьоф собрал всё, что разобрал. Он мог целыми днями возиться с разными пилками, молотками, клещами.

Мальчикам давали на расходы но двадцать пять оре в месяц. На такие деньги, конечно, не наешься леденцов досыта. Но как-то на праздник семнадцатого мая они получили несколько лишних монеток — и что же? Истратили свое богатство на инструменты, только Александр купил себе два ржаных пряника. А ведь дома ребят не закармливали сластями, за обедом им не подкладывали на тарелку лучшие куски. Тут было строго! Малыши сами по очереди прислуживали за столом взрослым, а то и посуду мыли. Фритьоф ловко управлялся с тарелками, не хуже судомойки.

— А когда фру Аделаида умирала, — старушка, достав из вышитой бисером сумочки платок, утерла слезу, — она позвала меня и говорит: ты помогла мне воспитывать мальчиков, замени им теперь мать, будь строга и справедлива. И еще фру Аделаида сказала, что она не боится за Фритьофа. Пусть говорят что хотят, но Фритьоф — чистая душа. Ева слушала, кивала головой. Ее детство было другим. Мыть сальную обеденную посуду?! Но ведь не помешало же это в жизни Фритьофу! А может, даже помогло? Он все умеет, ему ничто не страшно.

У Марты Ларсен нельзя было жить вечно. Ева осмотрела несколько премилых квартир в Кристиании; однако Фритьофу пришлась не по вкусу та, в которую они ненадолго переехали. Уж если обзаводиться своим домом, сказал он, то, конечно, не в центре города, а где-нибудь подальше.

Он выбрал берег Черной бухты, где в детстве стрелял уток. Не так далеко от города, скалы, сосны, море — стоит ли дальше тратить время на поиски? Еве это место — оно называлось Люсакер — тоже понравилось.

Фритьофу хотелось, чтобы новый дом походил на старинные норвежские постройки. Денег у него были в обрез — он получил от издателя задаток за будущую книгу о походе через Гренландию. Пока плотники рубили стены, Нансен поселился поблизости, в летнем павильоне железнодорожной станции.

Здесь он целыми днями сидел над рукописью. На первых же страницах будущей книги Фритьоф возражал против привычки некоторых людей приписывать успех экспедиции только ее начальнику, оставляя других в тени. Это было бы особенно несправедливо, писал он, по отношению к гренландской экспедиции, «результаты которой целиком зависели от стойкости каждого ее участника».

Фритьофу нетрудно было переноситься мыслью в Гренландию: зимой в легком павильоне замерзала вода в умывальнике, а ветер чувствовал себя хозяином больше, чем обитатели дома. Фритьоф твердил, что лучшую обстановку для того, чтобы приучить себя к холоду, трудно найти.

Ева называла павильон «собачьей конурой», но не жаловалась.