Поляки

Поляки

До того, как я попал в армию, с поляками мне встречаться не приходилось. Во время оккупации на ул. Писаржевского дислоцировалась немецкая автомобильная военизированная организация, в которой было много шоферов-поляков. Изредка их можно было видеть на базаре и отличать от остальных по характерной речи.

Хозяин дома, где мы жили, когда я попал в действующую армию, был первым поляком, с которым мне, да и всему нашему взводу, пришлось общаться. Этот район Польши, а тогда Западной Белоруссии, называемый ныне Мазурией, с необычайно красивыми лесами и озерами, был населен в то время примерно поровну поляками и белорусами. Хутора в междулесье, небольшие деревни вдоль преимущественно грунтовых дорог были очень бедными даже по нашим скромным меркам. Бревенчатые почерневшие дома, покрытые деревянной дранкой, камышом или соломой, иногда по самые окна занесенные песком, окруженные изломанными штакетниками или плетнями, производили удручающее впечатление. Но была война и то, что они были не сожжены, казалось великим благом, ибо было где разместиться и переночевать.

Контакты с хозяином начались с того, что он стал интересоваться, не вернутся ли немцы. Мы посмеялись, но его это не устроило: он дождался, когда к нам зашел капитан Кудрявцев, и спросил у него. Когда тот твердо ответил, что нет, не вернутся, хозяин еще не один раз переспросил, а потом сказал, что надо картошку из ямы в лесу перевезти в погреб. Там он прятал ее от немцев.

Бедность в доме даже нас, не в роскоши выросших, приводила в удивление. Теплый бушлат был сплошь в латках, а то, что было на ногах, с трудом можно было назвать обувью. Так же были одеты его два подростка-сына и жена. В хозяйстве были корова и лошадь. Свинью и птицу «герман злапав», как он объяснил. Мебель: в каждой комнате по большому столу, две скамьи вдоль него и большая, метра три, лавка. За печью — уголок хозяйки с кухонной утварью.

Чтобы как-то компенсировать неудобства, которые мы ему причиняли, взводный командир приглашал всю хозяйскую семью на ужин. Те, кто ходил с термосом на кухню, получал задание попросить поваров дать больше. Мы выкладывали еду, а это, как правило, была гречневая, перловая или пшенная каша с приличной дозой свиной американской тушенки, в кастрюлю, разогревали и садились за стол все двадцать два человека. Чай из кухни мы не носили, нам давали пачку заварки и сахар. Первое удивление у хозяина вызвал чай, который он никогда не пил, а только видел, как его пил староста. Но больше этого он удивился, когда все вышли покурить и прикуривали каждый своей спичкой. От него мы узнали, что до войны коробка спичек стоила шесть злотых, и он покупал одну пачку в год, поддерживая постоянно огонь в лампаде. Много это или мало шесть злотых, мы не знали. Когда говорили ему, что спички у нас стоят пять копеек, он не верил. А когда дали ему десять коробочек, он радовался, как ребенок.

Кушала его семья два раза в день, утром и вечером. Что они завтракали, мы не видели, а ужинали мелкую картошку, сваренную в кожуре, запивая ее кислым молоком.

Когда мы хорошо раззнакомились и у нас уже установились доверительные отношения, он стал нас опрашивать всех по очереди о том, что будет с Польшей. Будет ли она суверенной страной или станет одной из республик Советского Союза. Очевидно, этот вопрос беспокоил его больше всего и, несмотря на нищенское существование, ему хотелось жить в Польше.

Почти все поляки, которых нам пришлось видеть, в том числе освобожденные из плена бывшие военнослужащие, из концлагерей, работавшие рабами в сельском хозяйстве и промышленности, задавали в той или иной форме один и тот же вопрос. Если хоть немного знать историю Польского государства, вековые страдания его народа, то вполне можно понять и обостренное до боли чувство характерного польского патриотизма.

В один из дней пришлось немало удивиться и нам. Выпал первый снег. В воскресенье хозяин вытащил из сарая красивые разъездные сани с расписанными цветами и лакированным кузовом, запряг в них светлого, почти белого, прекрасно ухоженного красавца-жеребчика и собрался с супругой в гости к родне. Вышел он из дома готовый к отъезду: в роскошной шубе, большой шапке-малахае из дорогого песцового меха и красивых сапогах. Супруга под стать ему: в расшитой цветами шубе, большой красивой шапке. Они совсем не были похожи на бедных и немощных. Завернувшись в огромный овчинный, размером в две солдатских плащ-палатки, полог, они гордо тронулись в путь. А мы с открытыми от удивления ртами смотрели им вслед, понемногу постигая польский склад ума.

Еще один случай запомнился на всю жизнь. Мы были на марше, длинном и изнурительном, и уже подходили к месту 12-часового привала, но деревня оказалась дотла сожженной. Пошли к следующей — тоже пепелище. В третьей или четвертой остановились и разместились по домам. Но не успел я прилечь, как Зайцев назначил меня на пост у дома, где я должен был простоять два часа.

Когда, разбудив своего сменщика, я вошел в помещение, все спали вповалку на полу на подстеленной соломе. За низеньким столом у керосиновой лампы сидела хозяйка — старенькая седая полька. Я стал разуваться, чтобы перемотать портянки и, увидев свои ноги, испугался: они были растерты до крови, местами кровавые пузыри лопнули и портянки приклеились к ранам. Я отдирал их, кривясь от боли, а старушка сидела и, глядя на меня, плакала, что-то причитая на своем языке: не то молитву, не то слова сочувствия. Вдруг она быстро встала, достала из печи казан с горячей водой, вылила в тазик, опустила туда пучок каких-то трав и прикрыла куском одеяла. Потом заставила меня опустить ноги в таз и держать полчаса. С трудом перетерпев боль, я все же сделал, как велела хозяйка, достал новые фланелевые портянки, обмотал ноги, натянул сапоги до середины голенища и лег спать. Когда после обеда подали команду на движение, я пошел дальше на совершенно здоровых ногах. Всю жизнь я вспоминаю эту старушку-польку с чувством глубокой сердечной благодарности.

Недавно, находясь в Польше в кругу своих коллег-поляков, во время застолья по их просьбе я рассказал этот случай, как наиболее запомнившийся из периода войны, многие, а там были и молодые, украдкой вытирали слезы.

Еще одну интересную сцену я наблюдал во дворе госпиталя в Торне. День был теплый, солнечный и мы, два или три ходячих, вышли из помещения на воздух. В углу двора, где было несколько деревянных навесов, что-то делала группа девочек-школьниц. Присмотревшись, мы увидели, что они стирают окровавленные бинты. Очень сноровисто: одни носили горячую воду, другие стирали, а третьи сушили их утюгами, скатывали в рулончики и укладывали в большие плетеные корзины. Из госпиталя выходили медсестры в белых халатах и уносили корзины. Когда забрали последние, одна из девочек, очевидно, старшая, сказала медсестре, что придут они завтра в двенадцать. Они уже направились к выходу со двора, когда им навстречу вышел высокий мужчина в длинной черной сутане. Он что-то говорил им, складывая ладони у груди, а затем они все вместе куда-то дружно зашагали. Стоявший рядом с нами пожилой поляк объяснил, что это их учитель позвал девочек в костел помолиться за быстрейшее выздоровление раненых русских солдат.

Когда война окончилась, контактов с поляками стало меньше. Они жили своей гражданской жизнью, а мы их видели только на улице. По манере одеваться и поведению в общественных местах они очень напоминали наших людей и порой, глядя на них, мы забывали, что находимся за границей. Если бы не звучавшая польская речь.

Однажды мы колонной в пять «студебеккеров» ехали из Тарнобжега в Опельн и перед небольшим городком Величко, почти предместьем Кракова, одна из машин поломалась: сгорела катушка зажигания. Командир послал нас в Краков, снабдив канистрой бензина, за которую мы должны были выменять эту самую катушку. Вдвоем, одев поверх формы джинсовые американские брюки и блузы, спрятав пилотки в карманы и сунув за пояса пистолеты, мы на попутных машинах добрались до центра города. Этот маскарад был предпринят, чтобы избежать попадания в Краковскую комендатуру, известную своим злодейством на всю Северную группу войск.

Плутая по городу с тяжелой канистрой в руках, мы наконец отыскали таксопарк. Когда мы подошли к его воротам, увидели, что он осажден полусотней женщин с детьми, а вход закрыт наглухо. Потолкавшись у ворот, мы от изредка выходивших оттуда мужчин узнали, что сегодня день получки и женщины ожидают своих мужей, чтобы помешать им пропить зарплату. Нам же советовали прорваться в гараж и спросить Янека-электрика, единственного, кто мог нам помочь.

Преодолев каким-то образом заслон забаррикадировавшихся шоферов, мы попали на территорию парка и без труда нашли помещение, где пропивалась зарплата. За большими столами, заставленными бутылками с мутным бимбером и закусками: аккуратно нарезанной колбасой, огурцами, помидорами на расстеленных газетах, сидела огромная кампания. Некоторые, уже покончив с выпивкой, играли в домино. Без труда разыскав Янека, мы подождали, пока он закончит партию, предложили ему бартер. Он обрадовался, а когда узнал, что бензин отдаем вместе с канистрой, дал нам две катушки.

Представьте себе на минутку такое застолье где-нибудь в Германии, Дании или, не дай Бог, в Великобритании. На газетах закуска, в бутылках мутный самогон, а в глазах счастье от наконец-то состоявшегося истинно славянского общения.

— Какое варварство! — воскликнули бы чопорные западники. А у нас возможно. И у поляков тоже. Ведь и мы, и они — славяне.

Мы вышли из таксопарка, когда стало совсем темно. Походив по городу, мы узнали, что автобус до Величко будет только в девять вечера от оперного театра. В 21.00 закончился спектакль, люди стали выходить и сразу же подали автобус. Не торопясь мы купили у водителя билеты, вошли и сели. Пассажиров было немного и мы, уставшие за день, присели на свободные места там, где освещения почти не было. Перед самым отправлением вошли и сели напротив нас красавица-полячка, одетая в черное вечернее панбархатное платье со множеством украшений, и такой же красивый молодой человек в темном костюме. Когда автобус тронулся, она сначала шепотом, а потом все громче стала просить своего спутника пересесть на другое место.

— От этих солдат сильно воняет потом, — разобрал я польскую речь красавицы-пани и подумал, чем бы завоняло от нее, если бы погонять ее целый день с канистрой по Кракову.

На заднем сидении сидел одинокий молодой мужчина, как мне показалось, осторожно поглядывающий на нас. Когда все стали выходить, он загородил нам выход и предъявил удостоверение капитана Управления контрразведки Северной группы войск. Выйдя из автобуса, мы объяснили ему кто мы, куда и зачем ездили. Он проводил нас до наших машин, примерно 2–3 километра по пустынному в это время шоссе, поговорил с нашим командиром, доехал до Кракова и ушел.

И последняя встреча с поляками в тот период была в магазине перед нашей границей, где мы тратили оставшиеся у нас польские злотые. В маленький магазин нас вошло человек десять и негде было повернуться. Молодая продавщица, предвкушая подвалившую прибыль, ласково щебетала с нами и вдруг спросила:

— Паны солдаты уже домой едут?

— Так, пани, так, — хором ответили мы.

Из открытых дверей за спиной продавщицы вышла пожилая полька, очевидно, хозяйка магазина, слышавшая наш разговор:

— Спасибо вам, солдатам Красной Армии. Вы здесь большое кровопролитие прекратили. Еще бы полгода и тут бы живых людей уже не было.

В то время мы не знали, что это был район, где сражались насмерть, каждая за свое, две «героические армии» — УПА и Армия Крайова.

Уже в наши дни, в последние лет пятнадцать, я много раз бывал в Польше, часто пересекая ее на автомашине вдоль, поперек и по диагонали. Самый последний раз из Щецина мы ехали по самым разным дорогам: автобанам, магистральным шоссе и просто проселочным. Я, глядя в окно, придирчиво искал ямы на дороге, участки без линий разметки и отсутствие столбиков с катафотами. Не нашел до самой границы.

Вдруг вспомнились осторожные, наболевшие, с достаточной деликатностью задававшиеся поляками вопросы:

— А какой будет Польша, самостоятельная или в составе вашего Союза?

Вот вам и патриотизм, и любовь к своей стране, и колбаса на газете, и выпить могут, и даже подраться, а ям на дорогах нет. И тоже славяне, как и мы.

О новой Польше можно написать много интересного. Какой, например, стала Мазурия, превратившаяся в красивый, богатый и гостеприимный край, где можно отдохнуть, собирая грибы, ягоды, рыбачить или охотиться. Но это совершенно другой рассказ: о новой стране и о людях новой, такой же, как и у нас, генерации.

Однажды мы ехали из Никополя поздно вечером и увидели, как дядька ломал скамейки в только что построенных будках на автобусных остановках. Крепкие, только покрашенные бруски он привязывал к велосипеду. Остановились, пристыдили, думали смутится, а он нам в ответ:

— А кто тут на них сидеть будет, кому они здесь нужны?