XXXII

XXXII

Примерно в сентябре при моем представительстве был организован "Специальный Отдел Экстренных Заказов" или сокращенно "Спотэкзак", подчиненный note 124формально и дисциплинарно мне, но представлявший со­бою по существу, закупочную организацию военного ве­домства. Гражданская война, войны с лимитрофами и про­должавшаяся еще в то время война с Польшей требо­вали чрезвычайного напряжения правительства для снабжения и обеспечения армии, которая просто бедствовала. Сол­даты были полуодетые, плохо вооружены и армия нужда­лась во всем: в сукне, в обуви, в белье, в медикаментах, в вооружении.

И вот, однажды, уехавший, было, в Москву Седельников, возвратился в Ревель и привез с собой двух сотрудников — инженера Хитрика и кожевенника Бреслава. (Ныне заместитель торгпредав Париже. —Автор.) Они привезли с собой шифрованное письмо от Лежавы, в котором мне сообщалось распоряжение об организации отдела "Спотэкзак" и об откомандировании ко мне прибывших в качестве сотрудников этого отдела. Они привезли с собой составленный и утвержденный центром обширный список специальных товаров, ко­торые следовало заказать и поставить.

Необходимо отметить, что в правовом отношении "Спотэкзак" был очень нелепо регламентирован. Он был какой то дважды подчиненный: во - первых, мне, а во - вторых, центральному отделу (носившему тоже название "Спотэкзак"), находившемуся при НКВТ и подчи­ненному, помимо его, еще и военному ведомству. Без одобрения центрального отдела я не мог приобрести никаких товаров. Таким образом, сотрудники этого от­дела, под моим наблюдением, рассматривали, испыты­вали предлагаемые товары, одобряли или отвергали об­разцы их, узнавали цены, торговались… но все это, так сказать, в совещательном порядке. Окончательное же решал цену и все условия поставки я.

Но note 125мои "спотэкзаковцы", боясь своего центрального начальства, посыла­ли ему на апробацию отобранные и подходящие, по их мнению, образцы (с ценами и прочими условиями), а в более сложных случаях ездили в Москву с этими об­разцами. И лишь после того, как товары и условия их поставки прошли все эти инстанции, я окончательно сговаривался с поставщиками и заключал договоры. Ко­нечно, порядок этот был довольно сложный и в самом принципе его уже таились всякие возможности конфликтов и междуведомственных трений. Но мне лично он был удобен, так как снимал с меня значитель­ную долю ответственности и возможных нареканий, ибо, как оно и понятно, мое мнение и мнение центра часто расходились. Не соглашаясь с ним, я делал свои возражения и, в случае непринятия их центром и настаивания им на его решениях, я спокойно подписывал точно и подробно разработанный договор, чисто по чи­новничьи, чувствуя себя покрытым решением центра. Однако, хотя это и было мне лично удобно, такая си­стема до некоторой степени и обезличивала меня, сводя значение моей подписи к чисто юридической фикции или проформе…

Но наличие Седельникова в качестве сотрудника "Спотэкзака" создавало при его нервной невменяемости для меня массу неудобств. И мне тем труднее вспоми­нать о нем с упреком (недавно, в июне 1930 он скончался), что лично ко мне он относился очень хоро­шо, что не мешало ему закатывать мне самые нелепые сцены. Не понимая ничего в коммерческих делах и особенно в правовой стороне вопроса, он часто наседал на меня, требуя, чтобы я немедленно подписал тот или иной договор, в принципе уже решенный, но по которому я еще не пришел к окончательному note 126соглашению с поставщиком в деталях. Укажу на конкретный случай.

Голландская фирма "Флессинг" предложиламне двести тысяч комплектов солдатского обмундирования. Комплект состоял из френча, штанов и шинели. Фир­ма представила образцы, которые я передал в отдел "Спотэкзака". Отдел долго исследовал эти образцы испытывал их и, не решившись взять на свою ответ­ственность апробацию их, просил меня о командировании кого-нибудь из сотрудников в Москву. Я командировал инженера Хитрика. Он возвратился из Мо­сквы с сообщением что в центре образцы вполне одобрены и что центр просит меня, выторговав сколь­ко можно в цене, заказать эти двести тысяч комплек­тов как можно скорее. Я вступил лично в перегово­ры с фирмой как о цене так и о разных других условиях. Поставщик упорно торговался, отказываясь пой­ти на ряд условий, которые гарантировали бы интересы государства. Это тянулось несколько дней. Седельников, горевший искренним желанием честно служить интересам России, но не знавший, как и к чему именно прило­жить свои руки и силы, нервничал по поводу неизбеж­ной задержки, ругал моего юриста мне, обвиняя его в ненужной придирчивости, из - за которой теряется-де дорогое время. Разумеется, я не мог заключить в уго­ду ему скороспелый договор, не проведя в нем всех необходимых пунктов, гарантирующих интересы госу­дарства и, несмотря ни на что, вел неукоснительно свою линию… А это было нелегко. Седельников врывалсяко мне…

— Долго ли вы будете тянуть с подписанием до­говора? — накидывался он сразу на меня, начиная свои иеремиады низким, сдавленным голосом. — Наша note 127армия неодета, необута, гибнетна поле битвы, исполняя свой священный долг… Вместо шинелей, она одета в рогожевые плащи! Она мерзнет! А вам нет дела до этого! Вместо того, чтобы лететь на помощь ей, вы копаетесь в юридических тонкостях с вашими юриста­ми… вы крючкотворствуете вырабатывая пункт за пунктом!.. А армия, — совсем уже хриплым от душившего его волнения, каким то гробовым голосом заканчивал он, — мерзнет, гибнет!… Вы.. просто циник.!! — и он с гневом выходил от меня, хлопая дверью…

Он мешал мне работать, все время совещался с представителем поставщика, резко критиковал мое по­ведение. Разумеется, это было на руку поставщику, ста­равшемуся обойти неудобные ему пункты договора, и он настраивал его и других сотрудников "Спотэк­зака". Седельников жаловался на меня в Москву. От­туда меня бомбардировали телеграммами, вызывали к прямому проводу, торопили, угрожали… Скажу тут же, что, несмотря на все принятые предосторожности при заключении этого договора, поставка была проведена со­вершенно мошеннически: обмундирование было доставле­но старое, и не только поношенное, но, по-видимому, да­же снятое с убитых, так как многие предметы были окровавлены… И это дело повлекло за собой грандиозный процесс…

Было трудно работать. Большинство поставщиков были просто аферистами, с которыми приходилось дер­жать ухо востро. Между тем, работа все расширялась, а сил было мало и не хватало работников. В Ревеле бы­ло не мало русских, предлагавших свои услуги, людей с хорошим служебным прошлым, но они были эми­гранты, и я не мог пользоваться их услугами, ибо вер­хи относились ко мне с недоверием, как не к note 128настоящему большевикуи, таким образом, руки мои были связаны. Я — о чем ниже — был окружен чекистами, следившими за мной и налагавшими свое "вето" на боль­шинство моих кандидатов… Я требовал командировать ко мне разных служащих и специалистов, но и там шла задержка со стороны ВЧК, в свою очередь налагав­шей свое "вето" на представляемых Наркомвнешторгом кандидатов…

Положение создавалось совершенно невозможное. Я требую, например, для пополнения штата бухгалтерии счетовода и конторщиков. Спустя долгое время ко мне являются два субъекта: они профильтрованы через ВЧК. Я радуюсь. Начинаю их расспрашивать об их служебном стаже.

— Вы знакомы, товарищ — спрашиваю я одного из них, — со счетоводством?

— Нет, товарищ, — застенчиво отвечаетон, — я не счетовод…

— А что вы умете делать?

— Да как сказать… по профессии я… парикмахер…

— Так зачем же вас командировали ко мне? Он рассказывает. Оказывается, что он "ответственный" парикмахер, все время бривший и стригший "са­мого Ильича", который всегда были очень довольны" его работой и брились только у меня"… И вот этому советскому Фигаро пришла фантазия побывать "заграни­цей". Он обратился к Ильичу и "они устроили его"…

Вызываю другого командированного. Задаю тотжевопрос…

— Видите, товарищ, — отвечает он развязно, — я могу быть вам очень полезен моим пером… я поэт… и вообще беллетрист… школы Маяковского, — с достоинством заявляет он…

note 129Само собою, откомандировываю их обратно.

Но вот однажды является ко мне командированный ко мне один субъект, по фамилии Нитко, вместе со сво­ей женой. Мне необходимо остановиться на нем немно­го, так как эта фигура, при всей своей незначительно­сти, играла, а, может быть, и сейчас играет, большую роль в сферах советского персонала. Он привозит с собой удостоверение, подписанное Лежавой, из которого я узнаю, что товарищ Нитко "видный партийный работник, бывший член ростовского н/Д Реввоенсове­та, за которым имеются громадные заслуги… почему Наркомвнешторг усердно рекомендует его моему вниманию… он может быть полезен в качестве ответственного работника в любом направлении…"

Кроме этого специального удостоверения, он предъявляет мне и личное письмо Лежавы, который пишет: "Дорогой Георгий Александрович, письмо это передаст Вам това­рищ Нитко, полная офищальная характеристика которого изображена в удостоверении. К ней прибавлю, что я очень рад, что мне удалось залучить этого выдающегося сотрудника для Вас. Не сомневаюсь, что он станет Вашей правой рукой для всех Ваших дел…" Я прочел эту литературу, приветливо принял и Нитко и его жену, хотя оба они произвели на меняпрепротивноевпечатление…

— Ну, товарищ Нитко, — спросил я его, — что же вы умете делать?

— Я? — ухмыляясь переспросил он, — все что угодно, положительно все…

Я глядел на его ничтожную, какую то всю гадень­кую физиономию, с небольшими бегающими и все ощу­пывающими глазами, с небольшой, какого то дряненького вида бороденкой, вроде "Счастливцева" и note 130чувствовал; что мне хочется сказать ему: "вон, гадина!" А он продолжал самодовольно ухмыляясь:

— …положительно все! Велите мне дать любое дело и я буду на месте… До революции я был приказчиком на Волге по ссыпке хлеба, а потому понимаю всю коммерцию…

И он долго и скучно рассказывает мне, захлебы­ваясь от переполняющегося все его нутро самовосхищения, всякий вздор. И желание резко оборвать его и ска­зать ему: "пошел вон, гадина!" растет во мне с не­удержимой силой.

— А кроме того, товарищ Соломон, — понижая голос, говорить он, — если нужно кого либо или что либо выследить (патетический удар себя в грудь), вот он я… Нитко… Только прикажите, и я тонко и незаметно все сделаю… Я незаменим для приемок… каких угодно товаров…

Ломаю голову, куда его назначить?… Увы, откоман­дировать его я не могу: ведь он такой "серьезный" то­варищ…

Вспоминаю, что у меня имеется еще ответствен­ный, никчемный лодырь, Юзбашев, и решаю прикоман­дировать Нитко к нему в помощь для технических приeмов. Зову Юзбашева, знакомлю их и объявляю о назначении. Жена его… но она совершенно безграмотная портниха, еврейка, даже плохо говорящая по-русски. По­мещаю ее в канцелярию складывать бумаги и писать ад­реса на конвертах.

Проходит несколько дней. Ко мне является Нитко. Вид у него, по обыкновению, гнусный, и эта гнусность еще резче проявляется на его лице, ибо сегодня он ликует, и вид у него крайне таинственный. Он сообщает мне, чтов канцелярии неблагополучно: там зреет контрреволюция.. Мне некогда. Я вызываю Маковецкого, note 131передаю ему Нитко и поручаю расследовать… Расследование окончено и Маковецкий приходит ко мне с докладом. Он едва сдерживается от обуревающего его хо­хота.

— Да, Георгий Александрович, — говорить он, — действительно "контрреволющя", ха-ха-ха!.. Но, знаете, — вдруг бросая веселый тон, с глубоким отвращением продолжает он, — в сущности, ужасная мерзость… По заявлению Нитко, я позвал его жену, эту без­грамотную портниху, так как это она то и уловила контрреволюцию. Ничего не делая в канцелярии по пол­ной своей безграмотности, она занимается подслушиванием И вот, она услыхала, как одна сотрудница ска­зала другой, что в Париже начинают носить "ужасно" короткие юбки, и обе дамы поговорили немного на эту тему. "Вы понимаете, товарищ Маковецкий", говорит она мне "я так возмутилась этим… в служебное вре­мя и такие буржуйские разговоры… я и рассказала Исааку (ее муж), чтобы он доложил об этом товарищу Со­ломону…" Я пытался, было, ее урезонить, куда тебе! Кричит: "Мы с мужем этого дела так не оставим! Ес­ли здесь не обратят внимания, мы напишем в Москву"… Что же делать, Георгий Александрович, ведь донесут…

— Что делать, Ипполит Николаевич? — отвтил я. — Да плюньте, и больше ничего, пусть пишут, чорт с ними…

Спустя некоторое время у меня была назначена приемка двух тысяч тонн бертолетовой соли. Согласно техническим требованиям, упомянутым в договоре, эта соль должна была заключать в себе 98% чистой бер­толетовой соли, т. е., не иметь более 2% разных примесей. Я поручил произвести приемку Юзбашеву который просил позволения взять с собой в помощь Нитко. Я note 132преподал Юзбашеву все необходимые правила. Приемка была простая и, закончив ее, Юзбашев рапортовал мне, что, явившись к месту приемки, он констатировал, что вся соль находилась в стольких то бочках такого то веса каждая, что он вскрыл столько то бочек, а потом вновь их опечатал (если не ошибаюсь, 5% всех бочек), взял из каждой по такому то коли­честву проб, смешал их в одну общую пробу и, опечатав ее, передал для анализа в государственную лабораторию. К рапорту Юзбашев прилагал удостоверение лаборатории, из которого было видно, что предъяв­ленная для анализа бертолетовая соль содержит в себе посторонних примесей всего около 0,3 % почему он, Юзбашев, и полагал, что можно принять всю партию соли и передать Транспортному Отделу для отправки ее в Москву. Я утвердил своею подписью приемочный акт и велел передать его Фенькеви для дальнейшего исполнения, а копию в бухгалтерию.

Чуть ли не в тот же день, или на следующий, ко мне явился Нитко. Он весь — одно ликующее торже­ство, одна многозначительность и таинственность…

Ему-де необходимо поговорить со мной по крайне важному неотложному "государственному" делу…

— Вот, товарищ Соломон, — говорить он с тайным злорадством, — вот, каковы наши партийные товарищи…

— В чем дло?

— Да вот, хотя бы товарищ Юзбашев… Мы бы­ли с ним на приемке бертолетовой соли… Ну-с, он брал пробы, а я хе-хе, следом за ним в свою оче­редь брал тоже пробы из тех же бочек… А потом я тоже дал сделать анализ в лабораторию… Хи-хи-хи! — злорадно тонким смешком засмеялся он. — Вот, note 133позвольте вам представить копию удостоверения об ана­лизе. А подлинник я при рапорте с препровождением копии приемочного акта товарища Юзбашева с вашей утвердительной резолюцией, вчера вечером отправил с курьером в Москву…

Я прочел копию этого анализа и у меня что назы­вается, волосы стали дыбом. Лаборатория (частная, но все таки лаборатория) удостоверяла, что в представлен­ной пробе (смешанной из проб, взятых из разных бочек, напоминаю читателю) заключалось чистой бер­толетовой соли только 76,25%, а остальные 23,75% пред­ставляли собою примеси, ничего общего с бертолетовой солью не имевшие, подробного анализа каковых прим­есей не было заказано сделать, но и на взгляд представляющих собою разные нечистоты и воду…

В каком то ужасе я посмотрел на Нитко.Он скромно, но ехидно торжествовал.

— Вот-с, томно - сокрушенным голосом проговорил он, — а вы, товарищ Соломон, изволили еще вчера утвердить приемочный акт… Надо полагать, в Москве очень удивятся… хе-хе-хе…

Я по телефону тотчас же сделал необходимые распоряжения остановить отправку, приостановить производ­ство расчета с поставщиком, и вызвал к себе Юз­башева.

— Вот, какие вам беспокойства, — сокрушенно качая головой с притворным чувством, сказал Нитко, которого я поторопился отпустить, чтобы, говорю по правде, не видеть его гнусной физиономии перед собой.

Пришел Юзбашев. Ничего не говоря, я показал ему анализ Нитко. Он был поражен и сразу же вспотел и покраснел.

— Невозможно,— едва-едва пролепеталон.

note 134— Чего там невозможно, — оборвал я его. — Вот здесь анализ…

И я дал ему распоряжение сейчас же в сопровождении одного ( не помню именно, кого) из сотрудников и в присутствии поставщиков взять вторично пробы и, с соблюдением всех формальностей, разделив их пополам, одну часть передать в государственную лабораторию, а другую в частную. Пока производились эти проверочные анализы, я просто места себе не находил. А донос Нитко уже возымел свое действие: пошли из Москвы срочные запросы, замечания… Мне приходилось отвечать… О "преступной" поставке узнало и военное ведомство… Начались междуведомственные трения, сума­тоха, паника…

Но вот прибыли анализы из обеих лабораторий Они были почти тождественны: одна лаборатория устано­вила 99,70%, а другая — 99,75% чистой бертолетовой соли… Предоставляю читателю судить, что я переживал эти дни, и не только я, но и мои сотрудники: работала канцелярия, машинистки, телеграф, шифровальщик… И едва были получены эти анализы, как я поспешил вы­звать к прямому проводу Москву и сообщить о результатах проверки…

Из Москвы меня просили произвести строгое расследование, по чьей вине произошла эта скло­ка.

Я вызвал Нитко и накинулся на него.

— Ничего не знаю… вот хоть побожиться, —забыв о безбожии, жалобно повторил он.

Но я стал настойчиво его допрашивать. И в конце концов докопался до самой подноготной. Оказалось, что следуя за Юзбашевым, он, крадучись от него, брал пробы из тех же бочек, но не прямо из бочек, а он подбирал, просыпавшуюся при note 135откупоривании бочек, бертолетовую соль с пола. Бочки находились в таможенных складах. Пол был покрыть сором, грязью и талым снегом, и просыпавшаяся соль смеши­валась со всем этим… Я думаю, остальное ясно и я мо­гу не оканчивать этой истории…

Я сообщил о результатах моего расследования в Москву и просил убрать от меня этого прохвоста. Но его оставили у меня и он, хотя и присмирев несколько, продолжал всем надоедать и вызывать всеобщее негодование. Сколько я помню, я отделался от него только тем, что откомандировал "за ненадобностью" его жену, а тогда и он уехал с нею. Но его ревельские проделки не повлияли на его карьеру, — ведь «быль мо­лодцу не в укор», и я слышал, что в Москве он получил какое то очень высокое назначение.

Не лучше обстояло дело с другими командирован­ными на службу лицами. Вот, например, некто Вальтер. Он явился с командировочным удостоверением Наркомвнешторга, но тут же по секрету сообщил мне, что, в сущности, он командирован ко мне "товарищем Феликсом" (т. е. Дзержинским) для исследования "корней и нитей" контрреволюции и для надзора за эмигрантами.

— Вы имеете удостоверение от товарища Фелик­са ко мне? — спросил я его.

— Простите, товарищ, я его потерял дорогой… это была просто записка на ваше имя…

— В таком случае я не могу вас принять, поезжайте обратно в Москву и привезите мне удостоверение товарища Феликса…

Он уехал и не возвратился.

Вот далее какая то жалкая и несчастная женщина, фамилии которой я не помню. Она представляет note 136удостоверение от Наркомвнешторга и сообщает мне, что она, в сущности, командирована ко мне (если не ошибаюсь), товарищем Аванесовым, у которого она состояла по чекистским делам… Но у нее тоже кроме словесного утверждения, нет никаких рекомендательных писем… Я и ее откомандировываю. А она такая жалкая, полугор­бунья…

И вот появляется некто товарищ Николаев. Он командирован ко мне (для меня открыто), как чекист. Его миссия — следить за белогвардейскими движениями и за служащими, конечно. Он вполне аккредитован и производит хорошее впечатление искреннего рабочего коммуниста, гнушающегося создания дел путем провокации. Он имеет право пользоваться у меня кредитом. Но вслед за ним является, в качестве его помощни­ка, Колакуцкий. Это имя прославил в своей известной книге Борис Седерхольм ("В стране Нэпа и Чеки"). ,Колакуцкий морской офицер царской эпохи. Но и тогда уже, как он сам мне говорил, он занимался не столь­ко своей специальной службой, сколько был шпионом, Очевидно, ЧК не питала к нему полного доверия, почему он был назначен только помощником скромного Ни­колаева.

И вот, они с Николаевым начинают "рабо­тать". Я не вникаю в их работу и, из осторожности, прошу готового мне все разболтать Колакуцкого не посвящать меня в тайны своей работы. Он через Нико­лаева постоянно требует от меня массу денег, которые-де нужны им для того, чтобы посещать всякие ре­стораны, кафе и прочие увеселительные места, где ютятся-де белогвардейцы и другие контрреволюционеры. Они тратят громадные деньги "на дело". Колакуцкий стара­ется сойтись со мной "дружески" советуя мне не сидеть вечно в моем кабинете за письменным столом. Нет, note 137в интересах моего дела я должен иметь общение с деловыми сферами, угощать и принимать угощения, выезжать в загородные рестораны.

— Это прямо в интересах вашего дела, Георгий Александрович, так вы можете лучше узнать ваших поставщиков, — явно провоцировал он меня, старого, испытанного работника. — Ну вот, давайте сегодня вечером пойдемте с нами туда то и туда то. Там бывают чудные женщины, а вино такое, что пальчики об­лижешь…

Я резко прошу его замолчать и говорю ему, что мне некогда ездить по кабакам. Но он часто возвра­щается к этому, стараясь меня соблазнить, чтобы потом впутать меня… Я вижу насквозь все его подвохи неумного провокатора. Мне скучно слушать его, и я его обрываю.

— Да полно вам, — не выдержав однажды, говорю я ему, — не тратьте время на меня, вам меня не спровоцировать и уж, поверьте, мое имя не окажется скомпрометированным "в числе драки" или "по ба­бьему делу"…

— Ха-ха-ха! — нагло и откровенно хохочет он. И рассказывает мне интересные эпизоды из своей провокационной практики, как он уловил такого то и та­кого то… — Вот я и думал, что мои искушения так или иначе подействуют и на вас, и вы пойдете, ха-ха-ха, на удочку… а там бы мы вас сфотографировали бы. Ну, да ничего не поделаешь… сорвалось…

Но однажды Колакуцкий явился ко мне с Нико­лаевым. Оба они были настроены очень серьезно и на их лицах было сугубо значительное выражение. Забегаю немного вперед. В то время в моем денежном несгораемом шкапу хранилось на миллион фунтов note 138стерлингов бриллиантов… Дняза два, за три до того, я получил письмо, в котором мне угрожала смертью ка­кая то "организация свободных социалистов - революционеров". Я столько получал угрожающих писем, что и на это письмо не обратил внимания. Но в этом письме было упоминание о хранившихся у меня бриллиантах, которые мне "организация" предлагала отдать "доброволь­но"… Я принял только одну меру, посвятил в эту угрозу моего приятеля, курьера Спиридонова, действитель­но преданного мне и просил его ночевать в моем кабинете на диване, на что он и согласился (конечно, во­оруженный).

— Георгий Александрович, — довольно торжествен­но обратился ко мне Колакуцкий, — мы узнали… вот вы все негодовали, что мы массу денег тратим на кутежи, а вот, благодаря этому то, мы и узнали, что здешние эсеры готовят на вас покушение с целью отобрать у вас какие то драгоценности… Да и вообще, помимо этого, они решили покончить с вами…

Он встал и подошел к окну моего кабинета, не­далеко от которого помещался мой письменный стол. Напротив, через довольно узкую улицу, находился ка­кой то частный дом, окна которого смотрели в мое окно.

— Нет, — сказал он тоном специалиста, — мне это совершенно не нравится… Ведь что же это такое: тут можно вас простым револьвером отправить на тот свет, особенно ночью, когда вы, по обыкновенно, работаете долго… Нет, это не годится… Вы так, сидя, представляете собою великолепную мишень… Необходимо, чтобы вы хоть ночью опускали шторы, все-таки это будет затруднять прицел.

Узнав далее, что я днем и ночью хожупо улицам (жил я по ревельским понятиям довольно далеко от note 139своего бюро) и что у меня даже нет никакого оружия, он заставил меня взять у них карманный (для жилетного кармана) браунинг и просил, чтобы я не выходил один, а непременно с провожатым… Не буду на этом долго останавливаться, скажу просто, что я отказался следовать их советам, и вовсе не в силу моей «безумной» храбрости, а по соображениям личного характера. Я поторопился поскорее от них отделаться и, едва они ушли я пригласил Маковецкого, Фенькеви и Спиридонова. Все мы вооружились и тотчас же, не обращая на себя внимания вышли из «Петербургской Гостиницы» и, нагруженные одиннадцатью довольно большими пакетами (тщатель­но опечатанными) с бриллиантами, отправились в банк, где и спрятали драгоценности в сейф…

Колакуцкийна моих глазах развращал скромного по началу Николаева. Требования денег все увеличива­лись и учащались. Кутежи "на пользу России" принимали какой то катастрофический характер Не говоря уже о Калакуцком, я часто встречал самого Николаева с мут­ными воспаленными глазами…

И наконец "кончился пир их бедою". Колакуцкий и Николаев жили в "Золотом Льве". В то время я уже не жил там, найдя небольшую квартиру. И вот, однажды ночью в "Золотом Льве" произошел гала-скандал, героем которого явился Колакуцкий. Вдребезги пьяный, он завел какую то драку, не помню уж с кем и из за чего, но он стрелял и кого то ранил… Словом, ему пришлось как можно скорее ухатьизРевеля.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.