Глава 8

Глава 8

Уже было заявлено: в этой книге не будет подробно рассказано о самой грандиозной Трансгималайской экспедиции Николая Константиновича Рериха, ибо у этого беллетризированного исследования другая цель.

Достижение этой цели и диктует необходимость сделать лишь некоторые извлечения из череды событий и приключений миссии нашего великого соотечественника в Азии в 1923 — 1928 годах.

На Алтае экспедиция пробыла недолго — до семнадцатого августа.

Опять в дневнике Елены Ивановны появилась эта дата: «17 августа. Явите память о семнадцатом числе, данном в Москве. Сегодня видели Белуху и долину города».

То, ради чего Рерих рвался на Алтай, не достигнуто: заветная тропа, начинающаяся у подножия горы Белухи (в разговоре с Николаем Константиновичем мистический ученый Барченко называл ее «китайской дорогой»), проходит через Кочуроу по правому берегу реки Катунь.

— Но чтобы выйти на нее, — говорил профессор Барченко академику Рериху во время их беседы на Лубянке, — надо на высокой скале увидеть развалины старого буддистского храма. От него начинается тропа, ведущая в Тибет, а потом в Шамбалу. Но эти священные руины могут быть явлены только достойным, «продвинутым», тем, кого владыки Шамбалы ждут. От всех прочих, ищущих тропу с корыстными, эгоистическими целями, Белуха спрячет руины, скрывая их или в туманах, или в облаках и тучах, или погружая развалины то в дождевую мглу, то в снежную заметь. Так говорили мне голбешники, с которыми я встречался.

А Глебу Ивановичу Бокию после того, как под утро, когда закончилась их встреча и Рериха на дежурной машине повезли в гостиницу «Метрополь», Александр Васильевич сказал:

— Этот человек никогда не найдет тропу в Шамбалу. Ни ту, которая начинается у подножия Белухи, ни любую другую, ведущую туда.

— Полно вам! — запротестовал начальник спецотдела и встревожился. — Вы просто завидуете Николаю

Константиновичу и тому, что у него есть такая возможность — идти своей экспедицией. Погодите, дорогой Александр Васильевич, будет подобная возможность и у вас…

— Не найдет! — перебил профессор Барченко, и горькое сожаление было в его голосе.

— Но почему? Объясните… Мистический ученый не ответил.

…Две недели они кружили вокруг Белухи с проводниками, которые слышали и о руинах буддистского монастыря, и о «китайской дороге», представляли, где это заветное место должно быть, но все поиски были тщетны: шли дожди, наплывали туманы; однажды, вопреки календарю, резко похолодало, небо заволокло тяжелыми тучами, вдруг на зеленую августовскую землю большими мокрыми хлопьями повалил снег — священная гора исчезла во внезапном снежном буране: Белуха хранила свою тайну от Рериха и его спутников.

Среди местных проводников был древний старик Семен Иванов. Когда кончился внезапный буран и выглянуло ослепительное солнце, он отозвал в сторону Рериха и тихо сказал ему:

— Я знал голбешников, которые по китайской дороге проходили в страну тех, к кому ты стремишься. Но страна одна, а путей к ней много. Верно?

— Верно, — вздохнул живописец.

— Я знаю об одном из них. Голбешники же и поведали. Собирался сам дойти… Не судьба, все что-то держало. Запомни один монастырь: Сага-дзонг.

— Сага-дзонг, — как эхо, повторил Рерих.

— Если попадешь в те края, дальше путь к Шамбале… Ведь ты ищешь ее?

— Да.

— Дальше путь такой… Запомнишь или запишешь?

— Лучше запишу.

— Тогда пиши. Если пройти от восточной башни триста шагов…

Он записал все, что продиктовал старец Семен Иванов, а вечером прочитал короткую запись Елене Ивановне.

— Похоже на легенду, — сказала Лада. — Сколько легенд мы слышали в разных краях о путях в Шамбалу! Но записку сохрани. Кто знает! Может быть…

Снежный буран у подножия Белухи разразился пятнадцатого августа 1926 года. Время торопило, и уже не они распоряжались им.

А 17 августа начался первый вариант продолжения операции «Тибет-XIV», и Рерихи были уже не властны в своих поступках.

Лагерь экспедиции, пока совсем малочисленной (и доктор Рябинин, и американская чета Лихтманов, встретившись в Москве, должны были приехать в Монголию, в Улан-Батор позже: «Вы будете вызваны телеграммой»), находился в деревне Верхний Уймон, недалеко от Белухи.

17 августа, на заре, с первыми петухами, лагерь покинули на лошадях четверо: Николай Константинович и Юрий Николаевич Рерихи, лама Рамзан, новый член экспедиции, и местный проводник. Путь по еле приметной тропе через тайгу был недолог — всего несколько километров. Не прошло и часа, как путники оказались на Чуйском тракте, ведущем в Монголию, в условленном месте, где их ждали три автомобиля марки «Додж». Захлопали дверцы машин. Спешившихся путешественников встретили сотрудники НКВД, естественно, в штатском, но вооруженные, как любили говорить в те далекие времена, «до зубов» (если иметь в виду человеческую жизнь).

— Здравствуйте, товарищи. Времени в обрез. По машинам.

Отца и сына Рерихов предстояло тайно доставить в Пекин.

Живописец верен себе: в пути он продолжает делать записи в своем дневнике, который потом превратится в книгу «Алтай — Гималаи». Записи эти по-прежнему скупы, отстранены от основных событий и их задач, непосвященный ничего не поймет.

«На пути из Улисутая в Кабдо выскочили какие-то дикие люди в мехах и кидали камнями в машину»56 Не правда ли, какая колоритная картина: «дикие люди в мехах» с перепугу, наверно, в машину, которую, скорее всего, увидели в первый раз в жизни, кидают камни. А ведь Кабдо в девятистах семидесяти километрах от горы Белухи, и это уже давно глубинная Монголия.

Или:

«Чуйский тракт делается моторным до самого Кабдо. Уже можно от Пекина на „додже“ доехать до самого Урумчи»57.

Но ведь это уже вовсе не Чуйский тракт — он перешел в Калганский, и Китай в буквальном смысле слова не за горами.

Еще одна дневниковая запись неутомимого путешественника: «По пути в Манчжурию из скалы течет в пустыню минеральное масло. И такие магнитные места, что даже машина замедляет ход»58.

Еще бы не замедлить! Машины мчатся со скоростью пятьдесят километров в час, и это для «доджа» по тем временам — предел даже на лучших европейских и американских трассах. Притом они едут по пятнадцать— семнадцать часов в сутки, у шоферов вахта по шесть часов, они сменяют друг друга в буквальном смысле слова на ходу.

За двое суток покрыто огромное расстояние через пустыни и горы — в две тысячи километров.

Двадцатого августа 1926 года рано утром три запыленных усталых «доджа» были замечены на окраинах Пекина…

Что же заставило Николая Константиновича Рериха, исследователя Азии, знатока буддизма, поборника сближения России и Индии, борца за сохранение культурных ценностей во время войн, революций и прочих подобных потрясений проделать этот трудный, изнурительный и опасный путь?..

Дело в том, что Таши-лама, сбежавший из Лхасы после убийства своих родственников, в конце концов оказался в Китае — еще в начале 1925 года. Ему были оказаны высшие почести: поезд духовного отца Тибета встречала делегация высших китайских чиновников, для высокого гостя был приготовлен специальный лимузин золотого цвета, с салоном, обтянутым золотым шелком; под резиденцию Таши-ламы отвели бывший дворец императора на Игейском острове.

В Китае в это время шла гражданская война (военные действия велись перманентно, то прекращаясь, то вспыхивая вновь) между «новой страной» — Гоминьданом, где были силы, ориентированные на самостоятельность страны и демократический путь развития, и «традиционной партией», которая сотрудничала с Великобританией. Между этими политическими противниками шла борьба за Таши-ламу: сделать одного из самых авторитетных лидеров буддизма в Азии своим знаменем — это означало если не победу, то верный путь к ней.

Как только в Москве на Лубянке узнали о том, что в Пекине объявился Таши-лама, была разработана операция (первый вариант продолжался) «миссия Рериха» — «Тибет-XIV».

Сводилась она к следующему.

Таши-ламу необходимо переправить в красную Монголию, лучше добровольно, и сделать знаменем похода на Тибет, в Лхасу, с целью «освобождения тибетского народа от ига Далай-ламы XIII, продавшегося англичанам».

План был разработан строго по месяцам и числам.

С июля 1926 года на границе Монголии в провинции Ганьсу начали сосредотачиваться противники Далай-ламы. Это было небольшое вооруженное ополчение, готовое к боевым действиям. Предполагалось, что, как только они начнутся, ополченцы будут поддержаны гоминь-дановскими отрядами. Было определено и время, когда совместные тибетско-китайские силы выступят в свой поход на Лхасу по дороге паломников под знаменами Таши-ламы и Шамбалы, чтобы встретиться еще с одной силой — сентябрь-октябрь.

К этому времени Рерих, вернувшийся в Монголию, завершив свою миссию в Пекине (на Лубянке очень надеялись, что она будет удачна), двинется из Улан-Батора со своим караваном — Трансгималайская экспедиция продолжается, дамы и господа! Правда, это будет не совсем караван — вместе с ним в путь отправится большой отряд монгольской конницы, в боевой арсенал которой входит артиллерия — последние образцы орудий, созданных на советских заводах. Самое же главное заключается в том, что в караване Рериха будет следовать Таши-лама, а Рерих явится изумленному Тибету вовсе не в образе американского путешественника, а в ипостаси Далай-ламы XIV. Ведь реинкарнацию временного жильца дома Талай Пхо Бранг, русского белоэмигранта и американского путешественника Рериха в Великого Пятого в 1924 году признали монахи и ламы монастыря Морулинг — оппозиция «английскому» Далай-ламе XIII, группировавшаяся вокруг изгнанного Таши-ламы: он было объявлен новым правителем Тибета — Далай-ламой XIV со светским именем Рети Ригден, что означает в буквальном переводе «царь Шамбалы». Сконструированный на Лубянке миф будет реанимирован.

В географической точке, которая будет определена в зависимости от того, как начнут развиваться события, встретятся: ополчение противников Далай-ламы XIII, укрепленное отрядами гоминьдановцев, и караван Рериха, сопровождаемый грозной монгольской конницей, вооруженной артиллерией, и вся эта армада сопроводит до Лхасы возвращающегося в свою резиденцию Таши-ламу и нового правителя Тибета Николая Рериха в образе Далай-ламы XIV по имени Рети Ригден. -

Если на пути к освобождению тибетского народа и торжества справедливости миссия Рериха встретит вооруженное сопротивление армии Далай-ламы, которому на помощь придут англичане, военные силы каравана и двух лам окажут сопротивление, и тут же им на помощь придут две красных страны — Монголия и Советский Союз, всей своей боевой мощью: возможная военная операция, рассчитанная на безусловную победу, разработана во всех деталях.

Таков был первый вариант операции «Тибет-XIV» на завершающей стадии. Но его только предстояло воплотить в жизнь.

Первый пункт грандиозного плана — получение согласия и Таши-ламы, и Гоминдана на переезд духовного вождя Тибета в Монголию.

Для этих переговоров и проделали Рерих, отец и сын, стремительный бросок на «доджах» через Монголию и Китай в Пекин.

Тайные трехсторонние переговоры начались днем 20 августа 1926 года в одном из пекинских буддистских монастырей. За круглым столом встретились: сам Таши-лама и его дипломаты, Гоминьдан в лице представителя Чан Кайши, маршала Фын Юйсяна и ламы Конгока Юн-гаса (гоминьдановцы находились в Пекине тайно: столица Китая в это время была в руках главного противника Чан Кайши маршала Чжао Цзолина) и «американцы» Рерихи. Именно американцы, представители «Всемирного союза западных буддистов»; только это обстоятельство давало им возможность с американским экспедиционным паспортом легально пересечь границу Тибета на законных основаниях: по тибетским законам горное королевство объявлялось абсолютно закрытым для иностранцев, под которыми подразумевались прежде всего русские, англичане и японцы. О существовании такой страны, как Соединенные Штаты Америки, в Лхасе имели самое смутное представление. Хотя советскую сторону на начавшихся переговорах курировали люди НКВД, за ними в Пекине пристально следили также советский посол Лев Карахан и военный атташе посольства командарм Александр Егоров, с которым перед началом трехсторонней встречи у Николая Константиновича Рериха состоялась короткая конфиденциальная беседа.

Переговоры велись на трех языках — английском, китайском и тибетском. Переводчиком был советский востоковед и тайный разведчик полиглот Борис Панкратов, который тоже на несколько часов превратился в американца, дабы ни с какой стороны не «засветиться» как представитель России.

Есть смысл привести одно примечательное свидетельство товарища Панкратова о том памятном событии. Вот оно:

«Николай Константинович Рерих прибыл в Пекин с границы Тибета, куда попал, приехав по Монголии через Ургу. Художник хотел въехать в Тибет как 25-й князь Шамбалы59, о котором говорили, что он придет с севера, принесет спасение всему миру и станет царем света. Носил он по этому случаю парадное ламское одеяние».

Похоже, наш живописец не сомневался в успехе переговоров и заранее вживался в отведенную ему историей роль. Николай Константинович не ошибся: результат переговоров, которые заняли всего лишь несколько часов, был просто блистательный: Таши-лама дал согласие на переезд в Улан-Батор, Гоминьдан благословил это решение и обещал военную помощь в разработанной операции. Оставалось организовать безопасную транспортировку духовного отца тибетцев в Монголию. Но этим займутся люди НКВД, которых к моменту переговоров в Пекине скопилось вполне достаточно.

Вечером того же двадцатого августа 1926 года оба Рериха на отдохнувших и подремонтированных «доджах» в сопровождении тех же новых «друзей» стремительно двинулись в обратный трудный и опасный путь и уже двадцать второго августа были в своем алтайском лагере, в неприметной деревне Верхний Уймон.

Быстрые сборы и поспешный путь в Монголию, в Улан-Батор.

«Куй железо, пока горячо!» — ликовала Елена Ивановна, целеустремленная и волевая Лада, страстная вдохновительница всего происходящего: «Явите память о семнадцатом числе, данном в Москве»: И вот — явлено. Явлено!

Страшный удар ждал миссию Рериха в Улан-Баторе: в игру вступила Япония. Страна восходящего солнца тоже намеревалась создать вокруг себя некое сверхгосударство или объединение государств, и в Таши-ламе видела то знамя, под которым следует бороться за объединение окрестных народов. Очевидно, состоялись тайные переговоры Таши-ламы и с японцами, ему были сделаны соответствующие предложения, которые, надо полагать, сначала смутили покой религиозного вождя тибетцев и всех буддистов, а потом побудили отказаться от переезда в Монголию и советского варианта возвращения в Лхасу. Впрочем, того факта, что этот вариант разработан в Москве и оттуда финансируется его осуществление, Таши-лама не знал: для него Рерих был американцем, представителем «Всемирного совета западных буддистов». Японская карта тоже отпала: ее побил сам Таши-лама, вознамерившись самостоятельно вернуть себе религиозный престиж в Лхасе, и на это ушли годы…

Так или иначе первый вариант продолжения операции «Тибет-XIV» рухнул.

Но оставался второй вариант.

Он заключался в следующем: экспедиция Рериха преображается в делегацию «Всемирного союза западных буддистов» (кстати, эту тайную организацию масонского толка Николай Константинович создал в Америке еще в 1922 году), и следует в Лхасу к Далай-ламе XIII с «миссией сотрудничества и дарами» для переговоров, благородная цель которых — объединение буддистов Востока и Запада для плодотворного труда на благо страждущего человечества. Действительная цель переговоров — если миссия Рериха достигнет столицы Тибета и переговоры с Далай-ламой состоятся — достижение в «сердце Азии» тех задач, которые поставила перед руководителем Трансгималайской экспедиции Москва.

Первый этап второго варианта операции «Тибет-XIV» — достичь Лхасы. Второй этап — провести переговоры с Далай-ламой XIII и добиться поставленных целей. Третий (и о нем знают только трое Рерихов и в Москве — Бокий) — из Лхасы найти путь в Шамбалу.

Начались сборы, которые растянулись почти на год. «Политкомиссар» экспедиции Яков Григорьевич Блюмкин получил новый пост — он теперь советник государственной внутренней охраны Монголии (аналог советского НКВД) и, прибыв в Улан-Батор, становится деятельным куратором «миссии Рериха»; он не отправится в путь вместе с исследователями Азии — он слишком заметная фигура в ближайшем окружении Николая Константиновича для спецслужб «враждебных стран» и может провалить все дело. Руководство акцией, корректировка действий будет осуществляться бывшим «ламой» (теперь он официальное лицо) из столицы красной Монголии.

В Москве встречаются, оповещенные телеграммами, доктор Рябинин и супружеская чета Лихтманов — они вместе приезжают в Улан-Батор: доктор Николай Константинович становится членом экспедиции, Лихтманы проводят экспедицию до монголо-китайской границы: у них важные дела в России — и свои, коммерческие, и совместные с Рерихом: с ним подробно обсуждаются проблемы возможной реализации художественных произведений из музеев и галерей России, а так же «церковного хлама», как выразилась, проявив классовую ненависть, жена Каменева Софья Давыдовна, глава Всесоюзного общества культурных связей с заграницей.

Наконец получены все необходимые документы. Снаряжен огромный караван. Вначале движение начнется на легковых машинах — необходимо скорее затеряться в монгольских пространствах, с глаз долой даже из такого захолустья, как Улан-Батор: везде шныряют агенты Англии, Японии, Китая. Рерих, разумеется, не знает, что начальник охраны экспедиции, бывший белый офицер полковник Кардашевский еще с времен Гражданской войны завербован в стане Колчака британской разведкой и сейчас является тайным агентом подполковника Бейли, которому в далеком индийском княжестве Сикким станет известным каждый переход каравана американского знатока буддизма, и, безусловно, он знает о целях и задачах миссии Рериха. Согласитесь: в этом факте заключена высокая трагедия. Но… Это уже другая тема. Или, точнее, другой драматический роман.

Итак, около шестисот километров в глубь Монголии на машинах, часто по бездорожью, по степи, затем все пересаживаются на верблюдов — их больше ста, поклажи огромны: продовольствие, снаряжение для разнообразных исследований, медикаменты, походное снаряжение, подарки Далай-ламе и всем прочим ламам, с которыми произойдут встречи, а подарки — существенная и неизбежная часть ритуала подобных аудиенций, и — оружие, много оружия…

А теперь только несколько дат и никаких подробностей— драматических красочных, фарсовых и прочих (их было много во время грандиозного путешествия, на которое ушло больше года).

Тринадцатого апреля 1927 года экспедиция покинула Улан-Батор. За двенадцать дней на машинах путешественники проехали пустыню Гоби и достигли первой цели маршрута — монастыря Юм-Бейсе на границе с Китаем.

Дальше по верблюжьей тропе — к первому китайскому городу Аньси. За двадцать один день встретился лишь единственный купеческий караван… Вот когда можно почувствовать, что Земля огромна, и вовсе не перенаселена, а пустынна.

За Аньси — высокогорные пастбища Шара-гола. Здесь на берегу безымянной речки экспедиция разбивает лагерь и проводит в нем июнь, июль и первую половину августа.

Подчеркну еще раз: ни на день не прекращаются изыскания, научные работы, раскопки; Рерих не расстается с мольбертом; в походных условиях Елена Ивановна не прекращает работы над первыми книгами своего фундаментального и многотомного эзотерического труда «Живая этика, или Агни-йога» (первые две книги — «Зов» и «Община» созданы за год жизни в Улан-Баторе, во время первого этапа экспедиции). Но эта воистину подвижническая деятельность Рерихов — не главная тема нашего повествования.

Девятнадцатого августа караван Рериха продолжает путь — теперь уже по Тибетскому нагорью, через солончаки Цайрама — к городу Нагчу, от которого прямая дорога в Лхасу: недельный переход на верблюдах, не больше. Но на Нагчу многие сотни километров пути через пески, нагорья, опять солончаки, и снова пески и горы…

Начало сентября 1927 года. Перевал Эликте-дабан. Высота — тысяча четыреста метров над уровнем моря. Внезапная, небывалая для этого времени года мощная гроза с сильным снегопадом. И — через два перехода — двадцатого сентября — первый тибетский пост. Изучив документы, представленные Рерихом, командир поста пропускает экспедицию дальше, но впереди ее мчится на быстрой лошади гонец…

Шестое октября 1927 года, высокогорное плато Гантанг, урочище Чунарген. Экспедиция остановлена крупным войсковым подразделением тибетской армии.

И все… В /Лхасу миссия Рериха не прошла. Семь долгих месяцев она простояла в Чунаргене, встретив там высокогорную суровую зиму в летних палатках.

А дальше — два документа, которые помогут нам понять и ситуацию — что же произошло? — и настоящую драму, которая разразилась зимой 1927 года в рериховском лагере.

Конечно, великолепным свидетельством о второй половине Трансгималайской экспедиции Рериха (Улан-Батор — Дарджилинг, 1927-1928 годы) является уже упоминавшийся труд доктора Константина Николаевича Рябинина «Развенчанный Тибет», но это более чем объемная книга — 730 страниц. Есть Другой документ замечательного медика и исследователя, написанный, правда, не его рукой, но с его слов. Там все сжато, сконцентрировано и продумано в каждой фразе. Вот извлечение из него:

«Совершенно неожиданно для меня, так как с профессором Н. К. Рерихом я не виделся более десяти лет, я получил приглашение через его брата Б. К. Рериха60 сопровождать профессора, проживавшего с 1926 г. в Урге, в его экспедиции по Монголии и, может быть (это я узнал позже), в Тибет к Далай-ламе. После долгих колебаний из-за болезни сердца, непривычки вообще к путешествиям — никогда до того не садился верхом на лошадь — и наконец после полного моего отказа по телефону я все-таки согласился, так как снова была получена телеграмма с приглашением, да и интересно было повидать красочный, как мне думалось, Восток и дикие страны.

13-го марта 1927года я был вызван дома к московскому телефону Б. К. Рерихом, который сообщил мне, что приехали из Нью-Йорка друзья проф. Н. К. Рериха в Москву и что я вечерним поездом должен выехать в Москву, чтобы получить паспорт. После чрезвычайно скоропалительных сборов — я должен был взять белье, одежду, медикаменты, инструменты хирургические и зубные — мы выехали 17-го марта, в четверг, в Ургу по Сибирской железной дороге вчетвером: М. М. Лихтман (вице-президент Общества друзей Музея Рериха в Нью-Йорке), его супруга 3. Г. Лихтман, Б. К. Рерих и я.

Приехали мы в Ургу (Улан-Батор-Хото) в двадцатых числах того же марта. Нам с Б.К. Рерихом была уже приготовлена отдельная, для двоих, комнатка минутах в пяти ходьбы от дома Петрова, где жил профессор Н.К. Рерих с супругой своей и сыном Ю.Н. Рерихом — они занимали очень маленькое помещение из трех комнат. Супругов Лихтманов поместили в том же дворе во флигеле. Мы застали полную суету приготовлений к долгому и трудному пути.

Супруга Н. К. Рериха вела общее руководство по хозяйственному снабжению ~ закупалась провизия, дорожные вещи и одежда для проводников. Мне же приходилось весь день ходить по кооперации и магазинам за покупками дополнительно для себя теплых вещей, одежды, белья, недостающих медикаментов из аптеки и предметов ухода за больными. Виделся я с профессором и его супругой и сыном только кратко в это время за утренним чаем в 9 час, обедом часа в 3-4 пополудни и вечером часов в 8 за вечерним чаем и легким ужином. Лихтманы по вечерам, а иногда и днем, в комнате супругов Рерих беседовали по накопившимся за долгое время отсутствия профессора Н. К. Рериха из Нью-Йорка, как мне сказали на мой вопрос, делам музея, а также испрашивая его распоряжений как почетного президента музея на все время его долгого путешествия, так как переписка в пути через Монголию, пустыню Гоби и Тибет невозможна. Тут я впервые более определенно услышал, что придется быть в Лхасе у Далай-ламы — Лихтманы привезли ему в подарок ковер из бизоновой шкуры стоимостью в пятьсот долларов, мексиканское седло с лукой, очень хорошее, серебряные старинные кубки и старинную парчу (что любит Тибет). О целях путешествия пока в Урге говорилось мельком. Но, с одной стороны, я уже тогда предполагал, что имелась в виду какая-то буддистская цель, так как видел из разговоров и окружающих вещей большой интерес к буддистским вещам — были священные изображения на шелку (танки), статуэтки, предметы культа — раковина, чашечки с воском и светильней, колокольчик и др. Вместе все мы осматривали буддистский дацан (храм) в Урге, молитвенные барабаны на площади. Все это мне было ново и интересно, как быт и этнография. Потом профессор повез нас, с разрешения Церен Дорджи (глава Монгольской Народной Республики), показать в его служебном кабинете позади письменного стола картину, написанную профессором: «Владыка Шамбалы на коне». В это же время я застал брошюрку небольшой книжки о Будде и печатание книжки «Община». Если только я не ошибаюсь, несколько экземпляров этих книг предполагалось дать Лихтманам для передачи в Москве членам правительства для ознакомления с ними. http://punjab.narod.ru/

На плату я согласился по 250руб. в месяц, как вообще врачи СССР получают в экспедициях Академии Наук. На меня же в дороге было возложено ведение путевых журнальных записей, расплата за поставляемое в пути продовольствие и караван. Все разговоры с властями и местными людьми вел секретарь миссии (а не экспедиции), старший сын профессора, магистр востоковедения и восточных языков (монгольского, тибетского, китайского и индустана) Юрий Николаевич Рерих. При выезде профессор сказал мне, что в Москве он выхлопотал наконец, благодаря любезности нашего правительства, советский паспорт, что его чрезвычайно радушно и высокомилостиво встретили и отнеслись к нему, был в восторге от виденного в Москве вообще образцового порядками, в частности, во время случившихся в то время (кажется, июнь 1926 г.) похорон тов. Дзержинского, произведших на него огромное впечатление выдержанной стройности и могучего величия скорби и мощности. Присутствовал я и при получении в Урге любезной и сердечной телеграммы от нашего правительства, после которой разрешились все трения с транспортом, который, правда, и по-моему, было очень трудно так быстро и в таком количестве предоставить из Урги — было пять больших дорожных автомобилей. Когда мы выехали из Урги и потом, в дороге, у меня было представление, что на профессора возложено Москвой, с одной стороны, какое-то важное поручение в Тибет, с другой стороны, Музеем Рериха или же обществом друзей этого музея в Нью-Йорке был привезен большой американский флаг и был в Урге заготовлен большой танк Шамбалы на древке. Было сказано в пути, что по буддистским странам придется идти как буддистам, в Тибете — под знаком Шамбалы, в других же под американским, что советского паспорта нельзя показывать — были от монгольского Г.В.О.61 выданы монгольские удостоверения. Кроме того, для стран китайского влияния у профессора Н. К. Рериха были из Москвы (вероятно, из китайской миссии) письма Фын-Юй-Суну (ФЕНГ) и другим властям (какому-то Дар-Таю или Ду-Ту, не знаю кому); а мне было выдано профессором особое удостоверение от него как начальника экспедиции, по-английски, для китайских властей, что я — доктор, вхожу в состав его экспедиции или миссии — оно в делах у Вас, я тщательно всегда хранил все документы, так как привык к порядку в своей жизни холостяка, привычек домашних своих не изменил и после революции.

От пограничного в Северной Монголии (далее идет так называемая Внутренняя Монголия, китайская) монастыря Юм-Бейсе мы уже шли на 41 верблюде караваном, так как там начинались пески великой пустыни Гоби, до Шибочена, это остановка у речки того оке названия, где имелось несколько монгольских юрт и был китайский старшина монгол Ма-чен. Дальше караванщик не вез, так как начиналась (конец мая) линька верблюдов, они слабеют и не идут. Тут в первый раз в лагере у речки, в небольшой отдельной палатке был устроен в наглядность и назидание, так сказать, местному населению, приезжавшему иногда издалека, с которым приходилось считаться, так как дальше от него зависела помощь, храм Шамбалы со священными изображениями по бокам и как бы престолом, что ли, где стояли священные бронзовые изображения и принадлежности буддистского служения. Иногда там служили, вернее, сидя на корточках, нараспев, однообразно читали священные молитвословия наши караванщики-ламы под управлением ламы Малонова, который говорил, что он был раньше в Ленинграде, в бурятском дацане, в Старой Деревне, и что он знает тибетский язык. Здесь мы стояли около месяца, потом нас Ма-чен перебросил за пять дней пути вперед к горам Гумбольдта в Шарагольчжи (это пастбище, куда едут ближайшие монголы, когда в Шибочене или других местах высыхает или кончается трава). Здесь был также устроен в палатке храм Шамбалы (и ламами-караванщиками под руководством ламы Малонова, и мы помогали понемногу, собирая булыжник), устроен был так называемый субурган. Монголы-кочевники стояли далеко от нас за рекой, было лишь две юрты в полуверсте от нас. Сюда приезжал Ма-чен со старшинами и духовное лицо, вроде цайдамского благочинного, который и «освятил» субурган. Приезжали также какие-то китайские таможенные власти, которые содрали с нас пошлину за купленных животных каравана. Профессор показывал им вышеупомянутые рекомендательные письма к китайцам. Сюда оке являлось и «посольство» мелкого владетельного князька цайдамского, монгола Курлак-бейсе, зависящего от влияния Сининского амбаня (Кукунорской области) и в духовном отношении — от Тибета. Он предлагал, если нужно, свою помощь верблюдами для каравана, но были уже закуплены свои животные, и дело ограничилось обменом взаимными любезностями. Здесь стояли до 19 августа 1927года, подкармливая животных и ожидая окончания линьки их и прекращения монсунов (ливней). Перейдя хребет Гумбольдта и Риттера, в Цайдаме мы встретили тяжко больного чиновника из Лхасы Чимпу, которого взяли на свое попечение, обещая довезти до тибетских властей и рассчитывая, при сношениях с ними, на его авторитет и помощь. По его совету было сделано желтое Далай-ламское знамя с надписью по-тибетски «Великий держатель молнии» (один из титулов Далай-ламы), которое следовало впереди.

Первый тибетский пост встретился у озер Олуннор, из местных жителей (милиции), которые спросили, куда едем, и пропустили с подношениями масла и сыра. Второй военный пост мы случайно из-за буруна не заметили и проехали, оставив его в стороне. Далее, уже в горах Тангля (а раньше прошли в Тибете хребты Нейчжи, Марко Поло, Кукушили и Думбуре), перед Шингди, встретили опять милицейский пост и были пропущены до Шингди, где приехали власти от Верховного комиссара народа хор (хор-па) Хорчичаба, генерала и князя Кап-шо-па, он же Командующий Востоком (т. е. восточной областью Тибета — Кам), Вращающий Колесо Правления (это его титул) — в Тибете все очень цветисто, лживо и преувеличено до небывалых размеров, как у восточных полудиких народов. На другой, кажется, день потребовали или разрешили приехать к Кап-шо-па профессору и его сыну, где было объяснено ими, что миссия, или экспедиция, желает проехать в Лхасу. Было разрешено пока, впредь до распоряжений, переехать ближе к лагерю генерала и остановиться в версте от него у речки Чунарген — в низменной болотистой местности (пастбище).

Тут генерал был якобы случайно — выезжал на усмирение каких-то беспорядков среди народа хор, но, по всей вероятности, это была военная застава для преграждения пути, так как из дальнейших слухов было видно, что экспедиции предшествовала какая-то молва, что двигается чье-то войско или какие-то вооруженные силы. Здесь началась, видимо, обычная в Тибете волокита — было категорически заявлено, что от Далай-ламы имеется указ никого из европейцев далее не пропускать и что если насильно поедем, не вслушаемся, то генералам и старшинам отрубят головы. Кап-шо-па, молодой человек 24 лет, бывший далай-ламский гвардеец, сказал, что сам напишет Далай-ламе письмо, а также уведомит гражданского губернатора в Нагчу-дзонге (верст 60 от этого места и в 250 верстах от Лхасы, первое от нас как бы укрепленное место и «город», но войска там нет). Разговор вел по-тибетски секретарь миссии Юрий Николаевич Рерих, переводя профессора и говоря с ним исключительно по-английски, так как было заявлено, что миссия американская, и нельзя было во избежание подозрений обнаруживать знание русского языка.

Генерал дважды отдал визит — один раз торжественно, с большой помпой и свитой, другой попроще, причем рассматривал палатки и разные дорожные вещи и священные буддистские предметы. Ему было сказано, что экспедиция — это западные буддисты, везущие дары Далай-ламе, к которому имеют поручение от западных буддистов, могущее быть передано только лично Его Святейшеству.

Скорого ответа из Лхасы генерал не получил и вскоре со всем лагерем снялся, оставив нас на попечение, вернее, надзор своего майора и человек десять воинов. Здесь мы пробыли около пяти месяцев в чрезвычайно бедственном положении из-за холода и недостатка продовольствия, все время слали письма и Далай-ламе, и нагчуским губернаторам, и резиденту в Сиккиме. Юрий Николаевич переводил и по-тибетски, и по-английски. В дневнике моем все полностью имеется со всеми датами. Из этого места у речки Чунаргена пришлось, ожидая, перебраться, так как она выступила из берегов от таяния на солнце снега где-то в окружающих горах, верст за 5— 7 к востоку у монастыря Бон-no (это противоположная буддизму секта в Тибете, поклонение исключительно разным «темным» силам природы). Сюда, в начале, кажется, января 1928 года приезжали к профессору оба нагчуские губернаторы, т. е. духовный (что выше в Тибете) и гражданский. Потом, тем не менее, опять были и письма, и нарочные. После долгого торга было разрешено всем двинуться в Нагчу и там. ожидать разрешения из Лхасы. Губернаторы уверяли, что разрешения не дадут и придется обратно ехать на восток через Китай (по Сининской дороге) или через Монголию. Переезд состоялся в Нагчу, где был отведен «дом» — глинобитная фанза, окруженная глинобитной же стеной, как и все здесь. Началось вымогательство разных «подарков», а между тем время все шло, и в конце концов профессор совершенно отказался от мысли ехать в Лхасу, где бы сначала бесполезно задержали и начисто обобрали, а затем, ввиду наступления времени года, все-таки воротили бы обратно через Китай или Монголию на выбор, т. е. чрезвычайно длинным и тяжким путем, из Тибета же самый ближний путь к цивилизованным странам через Сикким, откуда уже имеется узкоколейная железная дорога до Силигури, а потом и ширококолейная. Было разрешено наконец выехать, минуя Лхасу, несмотря, по-видимому, на неудовольствие там Далай-ламы и его правительства — де— вашунга, по Чантангу, своротив потом во внутренний Тибет, пересекли самую высокую там цепь юго-западных Трансгималаев, параллельно, к юго-западу, сначала по большой Непальской дороге (пути) до Сага-дзонга, а затем во внутренний и южный Тибет к юго-востоку и к Югу через Тингри, Тинкъе, Шекар и Кампа-дзонг в Сикким через Гималаи (наиболее удобный здесь перевал Сеполя и продолжение его Кару-ля). В Шекаре дошли слухи, что приезжал человек от британского резидента из Гангтока (Сикким), который пробыл дней десять и расспрашивал, кто едет, собирал все слухи, на Востоке обычно бегущие вперед в самом несуразном виде».

Но вернемся на место трагедии, на высокогорное плато Чинтанг: зима 1927 года. В лагере не хватает пищи, теплой одежды: от лютых морозов (в походной аптечке замерзает коньяк), от бескормицы гибнут верблюды: обессиленные животные подходят к палаткам, ища у людей спасения, а утром их находят мертвыми и оттаскивают в нагромождение скальных камней, где стаи диких собак и стервятники уже ждут свою добычу. Погибли почти все верблюды: к весне из ста двух осталось только десять, и те еле держались на ногах. Болеют люди. От простуды и заболеваний за зиму умерло пять человек…

Николай Константинович посылал через тибетских чиновников и представителей власти, которые иногда случались в лагере, отчаянные телеграммы и письма в Нью-Йорк, в европейские столицы (но только не в Москву), в британские миссии в Китае и Индии, а также в Лхасу, Далай-ламе XIII.

Вот одно такое послание, отправленное владыке Тибета:

Я, Рети Ригден, являюсь главою «Всемирного союза западных буддистов», основание которому положено в Америке. Ради высокой задачи воссоединения западных и восточных буддистов под высокой рукой Далай-ламы я, моя супруга, сын и прочий состав посольства согласились предпринять трудное и опасное путешествие из Америки через океан, пустыни и горы, через зной, стужу и все лишения в Тибет, пройдя более шестидесяти тысяч английских миль. Обдуманно пустились мы в такой опасный путь — мы запаслись тибетским паспортом, письмом к властям Нагчу и письмом к Его Святейшеству Далай-ламе; оба эти документа были выданы в Урге доверенным Лхасского правительства. Во всех странах мира документ, выданный консулом, обеспечивает свободный въезд в страну. На деле же оказалось, что несмотря на оповещение о священных целях нашего посольства, мы насильственно задержаны в самых бесплодных местностях всем известного суровостью и вредностью климата Чантанга. Мы задыхаемся, сердечная деятельность ослаблена, и каждый день и ночь грозят неминуемой катастрофой. Вопрос идет о не простом заболевании, но о жизни или смерти. Доктор, уполномоченный американскими организациями заботиться о здоровье членов посольства, вынужден был вывести свое заключение об угрожающей нам каждый час опасности.

Вы понимаете, что гибель первого посольства западных буддистов навсегда разделила бы буддистский мир на две несоединимые части, и вы как буддисты должны понять все проистекающие отсюда непоправимые последствия. Кроме того, 24-го ноября по европейскому исчислению в Америке состоится буддистский Собор. Если бы к этому сроку за моей подписью не пришло удовлетворительное наше сообщение о возложенных на нас поручениях и о личном принятии Его Святейшеством порученных нам для личного вручения Ему грамоты и ордена Будды Всепобеждающего, то буддистский Собор вынужден будет принять решение об избрании самостоятельного Далай-ламы буддистов Запада. Все участники нашего посольства являются горячими сторонниками объединения под рукой Далай-ламы Тибета. И мы понимаем, что раздвоение буддистской мощи было бы для Тибета губительным фактором, принимая во внимание великие возможности сильного государства Америки и высокую образованность и мощь лиц, вновь примкнувших к буддизму. А потому всякие нежелательные последствия обособления нас, как истинных буддистов, были бы чрезвычайно прискорбны. За время нашего служения идее буддизма мы имели радость в построении крупного буддистского храма и нескольких чортенов, а в настоящее время по нашему указанию в Америке сооружается первый там буддистский храм, посвященный Шамбале. Сохраняют о нас память как о жертвователях многие буддистские монастыри — Кумбум, Таши-Люмпо; монастыри в Сиккиме — Гум, Пемайндзе, Санга-Челинг, Далинг, Ташидинг, а также некоторые храмы в Урге, где для пожертвованного мною изображения владыки Шамбалы будет сооружен особый храм. Бы как буддисты должны знать сроки исполнения древних пророчеств и особое значение настоящего времени. Римпоче из Чумби, благословляя в Талай-Потанге около Дарджилинга написанное по нашему заказу изображение Шамбалы и Будды Всепобеждающего, предуказал успех пути нашего служения Учению. Теперь, вместо радостного оповещения об исполнении заветов Благословенного Будды о всемирном распространении Его учения истины, мы сидим в ожидании смерти среди вихрей и стужи Чантанга.

Это послание, исполненное и мольбы о спасении, и скрытых угроз, и недвусмысленных посулов о щедром воздаянии в случае благополучного исхода посольства, было в прямом смысле слова гласом вопиющего в пустыне — никакого ответа на него не последовало. Правительство Тибета во главе с Далай-ламой XIII четко и последовательно выполняло тайное распоряжение британской администрации в Индии: ни при каких обстоятельствах не пропускать миссию Рериха в Лхасу. Инициатором этого постановления был «друг семьи» американских исследователей Азии и знатоков буддизма, резидент английской разведки в Индии подполковник Бейли.

Но я, автор сего повествования, убежден: то, что послание Рериха Далай-ламе XIII осталось без ответа, есть результат не только земных интриг, но и вмешательства Высших Сил, может быть, самих великих Учителей Шамбалы, потому что все написанное в нем руководителем Трансгималайской экспедиции, увы, есть великая ложь и цинизм. И если бы все происходило с христианином, в атмосфере христианского миропонимания, в России сказали бы: то прелесть и искушение диавола.

Между тем до спасения оставалось всего два караванных перехода — крепость Нагчу была рядом, а в ней в избытке все необходимое для нормального жизнеобеспечения экспедиции и продолжения пути. Тем более, что глава миссии обладал неограниченными финансовыми ресурсами московского происхождения.

Только весной, с приходом тепла — четвертого марта 1928 года — экспедиции было разрешено продолжить следование до индийского княжества Сикким, с заходом в Нагчу, естественно, где предстояло закупить все необходимое, включая верблюдов и лошадей, а также нанять новых проводников и слуг. И было категорически запрещено посещение столицы Тибета Лхасы, до которой от Нагчу всего двести километров. Маршрут Рериху до Дарджилинга был строго определен — резко западнее вожделенной столицы «сердца Азии».

Таким образом для Бокия, то есть для Лубянки и Николая Константиновича с супругой и сыном, закончился полным провалом и второй вариант операции «Тибет-XIV».

Но от попытки достичь Шамбалы Рерих не отказался. Еще есть шанс, дамы и господа! И об этом в последнее время постоянно думали супруги Рерихи.

Караван следовал по новому маршруту, определенному правительством Тибета, за которым стояла британская администрация Индии.

Четырнадцатого апреля 1928 года стояла жара, дул сильный сухой ветер. Проводник сказал Николаю Константиновичу:

— Хозяин, к концу дня мы будем под стенами крепости Сага-дзонг, — от этих слов Рерих едва не лишился чувств, чего с ним никогда не случалось раньше. Он едва удержался в седле лошади. Проводник ничего не заметил. — Вы собирались устроить привал, чтобы отдохнуть и пополнить припасы, — продолжал он, — лучшего места не придумаешь.

— Так и поступим, — только и сумел сказать он. Миссия Рериха, достигнув крепости Сага-дзонг, расположилась под ее стенами лагерем на несколько дней.

Еще раньше он и Лада, как только им разрешили следовать в Сикким, разработали тайный план: когда их новый маршрут приблизится на самое близкое расстояние к Лхасе, экспедиция разделится на две части — одна, большая, продолжит путь официально утвержденным маршрутом — на виду у местных властей, другая, малочисленная, во главе с Рерихом, незаметно, стремительно, на самых сильных и выносливых лошадях (такие специально были закуплены в Нагчу) двинется по направлению к Лхасе и достигнет столицы Тибета.

«А если не достигнет?» — спросите вы.

«Пусть всем распорядится судьба», — сказала Лада, когда этот вопрос задал Юрий Николаевич.

В первую же ночь под стенами крепости Сага-дзонг Николай Константинович и Елена Ивановна, проговорив всю ночь, план несколько изменили. Они снова и снова перечитывали то, что продиктовал Рериху старец Семен Иванов у подножья горы Белухи пятнадцатого августа 1926 года: «Крепость Сага-дзонг. Если пройти от восточной башни триста шагов на восток, вы увидите заброшенный колодец, в нем воды нет. Слева камни, и один из них, самый большой, похож на сидящего Будду.

От него прямо на восток, и через несколько часов на лошадях, шагом, вы окажетесь у горного ключа — вода там бьет из глубины в нескольких местах, которые образуют пятиконечную звезду, и начинается ручей. По нему и надо идти. Ручей постепенно превратится в реку, сначала не великую, потом она станет большой, вода в ней будет течь очень медленно. По реке и идти — приведет».

Теперь было решено: если действительно откроется по приметам этот путь в Шамбалу, надо идти по нему. И опять пусть все решит судьба. Их судьба…

Коли этот путь — только одна из легенд, следует повернуть на дорогу в Лхасу. Их от Сага-дзонга две. Лучше избрать старую, от северной башни — она заброшена, по ней почти не ездят — разве что контрабандисты и разбойники.

Горела в палатке керосиновая лампа. Они склонились над картой.

— Мне бы надо идти с тобой, — тихо сказала Лада. — Но я чувствую… Нет, я знаю: я могу только помешать…— «Они меня не пустят», — хотела сказать она, но сдержалась и молвила совсем другое: — Сама не знаю, почему… так чувствую.

«Я знаю почему», — чуть не вырвалось у Николая Константиновича, но сказал он другое:

— Мы должны достигнуть цели, Лада! Мы обязаны!

— Да, любимый!

Через неделю можно было продолжать путь.