Глава одиннадцатая МАДРИД ТОЖЕ ДЕЙСТВУЕТ

Глава одиннадцатая

МАДРИД ТОЖЕ ДЕЙСТВУЕТ

Для человека, который не знает, к какой гавани он направляется, ни один ветер не будет попутным.

Сенека

Г. Франкен, разочарованный тем, что ему не удалось привести в католическую веру всех шведов, по поручению Кристины отправился в Испанские Нидерланды. Его беседы в Антверпене и Брюсселе имели своим последствием решение короля Испании Филиппа IV направить в Стокгольм своего посла генерала дона Антонио Пиментелли дель Прадо. Видно, испанским католикам тоже не терпелось прославиться на миссионерской почве и они, игнорируя указание из Рима, решили лично нанести решающий удар по покачнувшемуся бастиону шведского лютеранства. Предварительная обработка королевы была завершена, и теперь в бой должна была вступить тяжёлая артиллерия. Кристина с нетерпением ждала испанского посла, полагая, что именно испанские «друзья» окажут ей необходимую помощь и поддержку.

…Между тем Паоло Кассати с приветственным письмом от генерала Никкеля отправился из Рима в обратный путь. По дороге он написал письмо Малинесу, но оно, по сведениям С. Стольпе, было перехвачено (кем, писатель не указывает, но, по всей видимости, шведами), и Кристина приказала ему пока оставаться в Гамбурге и оттуда пытаться тайно связаться с Малинесом. Вероятно, к ноябрю 1652 года связь между обоими иезуитами была восстановлена, потому что к этому времени Кристина уже знала, что никаких препятствий для перехода в католическую религию на её пути не было. Итальянцы сделали своё дело, и королева, как мы уже говорили выше, сосредоточилась теперь на переговорах с испанцами.

Базой для исполнения своих далекоидущих личных планов королева выбрала внешнеполитическое поле. Благодаря развитию торговых и политических связей с Испанией она надеялась установить тесный контакт с королём этой страны и сделать в будущем его своим гарантом. При этом она была готова даже пойти на заключение с Мадридом формального союза, направленного против бывшей союзницы Франции. В результате могли разрушиться вся система европейского равновесия и внешняя политика Швеции, над выстраиванием которой долгие годы трудились король Густав II Адольф, Аксель Оксеншерна и шведские дипломаты, но это мало беспокоило королеву Кристину — её собственная судьба была дороже всяких государственных расчётов.

Генерал Антонио Пиментелли дель Прадо, 1604 года рождения, уроженец Леона, выходец из старинной испанской семьи, профессиональный солдат, воспитанный в Италии, лощёный идальго, но не очень опытный дипломат, появился в Стокгольме 12 августа 1652 года, чтобы сыграть в заключительном акте религиозной драмы. Детали его миссии покрыты тайной. С. И. Улофссон пишет, что Мадрид всё ещё с большой опаской наблюдал за реверансами Кристины в сторону Испании и ограничил миссию Пиментелли дель Прадо рамками чисто протокольно-разведывательного характера. Он должен был тщательно разобраться в настроениях шведской королевы и вообще в обстановке в Швеции и в крайнем случае начать переговоры о заключении испано-шведского торгового соглашения.

Верительную грамоту королеве Швеции Пиментелли дель Прадо вручил 19 августа 1652 года. В соответствии с протоколом того времени свою речь он произнёс на испанском языке, а его переводчик переводил её на латынь. Королева говорила по-шведски, в то время как её переводчик переводил её слова на испанский язык.

Первое время Пиментелли дель Прадо не беседовал с королевой Швеции по вопросам религии, но внимательно присматривался к ней. Освоившись, он приступил к переговорам о заключении торгового соглашения, в которых шведскую сторону представлял Оксеншерна. Канцлер приветствовал установление торговых отношений с габсбургской Испанией, но давал понять послу, что решающее слово в этом вопросе принадлежит королеве.

Кристине испанец сразу понравился, и генерал скоро стал постоянным гостем на обедах и участником всех праздников при дворе. Позже он вспоминал, какое сильное впечатление произвела на него шведская королева своими дипломатическими способностями, и пришёл к выводу, что она в этот период вела сложную и запутанную двойную игру, в том числе и на политическом поле. Впрочем, это никоим образом не помешало ему выполнить свою миссию, а у окружения заслужить репутацию её любовника.

Пиментелли дель Прадо тесно сошёлся с Бурдело, который охотно поддерживал циркулировавшие в столице слухи о том, что его испанский друг состоит с Кристиной в особых отношениях. Не исключено, что Бурдело помогал Пиментелли создавать легенду, дымовую завесу, объяснявшую истинную цель его миссии в Швецию. Именно Бурдело уговорил королеву поселить испанского посла в королевском дворце. Объективно получалось, что француз Бурдело действовал во вред Франции, хотя, согласно С. И. Улофссону, было бы напрасно приписывать ему роль политического кукловода при шведском дворе, потому что политикой лекарь интересовался мало.

Слухи о любовной связи королевы с испанским послом показались всем вполне правдоподобными. Они получили косвенное подтверждение и в существовании с конца 1651 года так называемого ордена Амаранта — секретного общества, в котором Пиментелли дель Прадо сразу стал играть ведущую роль. И слухи эти оказались для Кристины хорошим прикрытием. Многие полагали, что эмблема ордена, представлявшая собой две скрещённые буквы «А», означала начальные буквы слов «Антонио» и «Амаранта»[71]. В орден, по некоторым сведениям, кроме Кристины, входили всего 30 человек: 15 мужчин и столько же женщин. Такие шведские аристократы, как Делагарди и Тотт, ужасно переживали из-за того, что их в орден Амаранта не допустили. Бурдело искусно раздувал их обиду на королеву, одновременно поощряя её к контактам с Пиментелли дель Прадо и с хорошим пловцом, но «выскочкой» Стейнбергом.

Главным источником слухов о романе Кристины с Пиментелли, которые, по мнению Д. Мэссон, не имели под собой никаких оснований хотя бы из-за влюблённости испанца в собственную супругу, стал датский посол Педер Юэль. Он регулярно докладывал в Копенгаген[72] о своих наблюдениях, в том числе и о «развратной обстановке» в стенах королевского дворца. Посол Кромвеля Б. Уайтлок, со своей стороны, полагал, что поведение Кристины было безупречным, а в её развлечениях ничего из ряда вон выходящего не наблюдалось.

Клеветническая кампания послужила для Кристины поводом для удаления от двора не только шведских фаворитов, но и самого Бурдело. Однако это случится к лету 1653 года, когда гнев и возмущение шведов французским безбожником достигнут таких размеров, что Кристине не останется ничего иного, как удалить его из страны. Дело дойдёт до того, что церковники станут проклинать его с амвона.

За Бурдело последовала толпа его соотечественников, осознавших, что и им при шведском дворе тоже делать нечего. Королева была близка к осуществлению решительного шага — отречься от престола, и все увеселения и развлечения стали отходить для неё на задний план.

К сентябрю миссия Пиментелли дель Прадо формально была завершена. Однако когда Мадрид захотел отозвать его из Стокгольма, Пиментелли запаниковал: настоящее дело для испанской дипломатии лишь начиналось. Он понял, что появились все шансы для заключения союза Испании со Швецией, и попросил разрешения продлить срок своего пребывания в стране на неопределённое время. Кристина предложила остаться ему до декабря, когда в Регенсбурге (Германия) должны были пройти выборы римского короля, сына императора Священной Римской империи Фердинанда III. Швеция, по словам королевы, намеревалась поддержать его кандидатуру[73], если император Фердинанд прекратит проводить антишведскую политику. Пиментелли дель Прадо, убедившись в том, что может посодействовать благу обоих габсбургских государств[74], согласился задержаться в Швеции. Но выборы в Регенсбурге состоялись лишь в мае, так что Пиментелли пришлось ждать их завершения.

В дипломатическом корпусе Стокгольма задержка с отъездом Пиментелли дель Прадо вызвала беспокойство. Было очевидно, что он совершенно неспроста остался в Швеции и всё время вращается в обществе королевы. Особенно всполошились послы Голландии, Дании и Франции и приняли все меры к тому, чтобы напомнить королеве об обязательствах Швеции по отношению к своим союзникам.

С приездом в Стокгольм в конце 1653 года посла Англии Балстроуда Уайтлока тайные переговоры с участием Кристины и Пиментелли дель Прадо о шведско-испано-английском союзе сильно продвинулись, но до подписания трактата дело так и не дошло. Посол Кромвеля у Кристины тоже стал персоной «гратиссима». Он быстро нашёл общий язык с Кристиной (французский), и в своих беседах они достигли высокого уровня откровенности. Кристина соблазняла его возможностью заключения шведско-испано-английского альянса, Уайтлок был осторожен, потому что это выходило далеко за рамки полученных в Лондоне инструкций.

Англичанин сильно нервничал, ожидая реакции королевы на известие о том, что Кромвель стал лордом-протектором Англии, то есть практически королём. К его приятному удивлению, Кристина восприняла эту новость с большим энтузиазмом. Она даже выразила надежду на то, что Оливер Кромвель позже станет настоящим монархом, сравнила его положение с положением, в котором когда-то находился её предок Густав Васа, и добавила, что в период её несовершеннолетия канцлер Оксеншерна тоже питал надежду украсить свою голову королевской короной.

Инициировав личную дипломатию, Кристина, однако, скоро поняла, что в своих происпанских увлечениях зашла слишком далеко[75], и поспешила отступить, заверив голландского посла и французского резидента в своей неизменной дружбе. Тогда, в свою очередь, стал беспокоиться Пиментелли дель Прадо. Обнаружив заигрывания королевы с голландским и французским представителями, он стал подозревать Кристину в неискренности и двойной игре. Он знал, что нарушение мира с Гаагой означало бы для Испании, уставшей от войны с Францией, подлинную катастрофу.

В конечном счёте между ним и королевой, по всей видимости, произошло объяснение, в результате которого Пиментелли дель Прадо узнал о далекоидущих личных планах королевы. Кризис был преодолён, а к февралю 1653 года доверие было восстановлено. Патер Малинес, генерал Пиментелли и его священник Шарль Александр Мандершейдт приступили к согласованию с королевой последних деталей её перехода в католическую веру. Достоверно известно, что Пиментелли дель Прадо в такой роковой для королевы час на свой страх и риск предложил ей долгожданные гарантии короля Испании. Было также решено, что засидевшийся в Швеции Малинес должен был вернуться в Рим, но по пути заехать в Мадрид и детально проинформировать обо всём Филиппа IV. В мае 1653 года он отправился в путь.

Сам Пиментелли дель Прадо, рискуя навлечь на себя немилость Филиппа IV, не посвятил в суть дела испанскую администрацию и дипломатию ни в Антверпене, ни в Брюсселе и стал готовиться к отъезду. Нужно было торопиться, чтобы обо всём самому проинформировать Мадрид. Его путь лежал через моря, но ни денег, ни судна в его распоряжении не было. Выручила Кристина. Она приказала снарядить для него фрегат «Геркулес» с семьюдесятью орудиями на борту и, несмотря на пустую казну, не обращая внимания на вопли шведов о «засилье иностранных проходимцев», выдала ему на дорожные расходы 20 тысяч крон. Она устроила генералу по-истине королевские проводы. При убытии из Стокгольма генерал Пиментелли дель Прадо произнёс многозначительную фразу, укрепляющую версию тех, кто предполагал в нём любовника Кристины: «Расставание с королевой смерти моей подобно!» Но может быть, он имел в виду возможное недовольство Филиппа IV его самовольным отъездом из Швеции?

Вслед испанцу одновременно неслись крики ликования и проклятий: шведы радовались, что одним папистом в стране стало меньше, но проклинали его, потому что он был католиком. Каково же было разочарование народа, когда «Геркулес», попав в шторм, получил течь и вернулся обратно в Гётеборг! Каково было изумление и разочарование Кристины, когда генерал вдруг появился на берегах озера Веттерн в Вадстене, где она присутствовала на похоронах супруги герцога Адольфа Юхана! Она предложила ему немедленно продолжить путешествие по суше, чтобы не опоздать в Мадрид. Но в это время оставшийся в Стокгольме за генерала патер Мандершейдт сообщил о поступлении от Филиппа IV эстафеты, предписывавшей Пиментелли дель Прадо оставаться в Стокгольме до особого указания. Появление Пиментелли вместе с Кристиной в шведской столице вызвало несказанное удивление и властей, и иностранных дипломатов.

Было решено вместо Пиментелли дель Прадо отправить в Мадрид доминиканского монаха Хуана Баптиста Гуэмеса, входившего в состав копенгагенского посольства Испании. Теперь по-королевски путешествовал каплан. «Геркулес» починили, и в конце сентября 1653 года он понёсся с монахом и попутным ветром к берегам Испании. Потом в Антверпене Гуэмес примет от Кристины отречение от лютеранской веры и на какое-то время станет её исповедником.

Пиментелли дель Прадо с Мандершейдтом оставались в Стокгольме почти до самого дня сошествия Кристины с престола. Падре Мандершейдт оставил потомкам словесный портрет Кристины, составленный им накануне её отречения. Обращает на себя внимание его наблюдение, что королева последнее время не обращала внимания на свой внешний вид. Каким-то образом иезуиту удалось подсмотреть, что её сорочка была измазана чернилами, а бельё порвано.

А патер Малинес ещё в июле добрался до Мадрида и вручил письмо Пиментелли дель Прадо министру иностранных дел де Аро и Филиппу IV. По прочтении документа король дал указание немедленно отозвать Пиментелли из Швеции, и испанский курьер снова вступил в борьбу с расстоянием и временем[76]. Завершающий этап «вербовки» королевы Швеции иезуиты всё-таки поручили провести Филиппу IV. Подробностей своей миссии испанцы нам не оставили.

В апреле — мае 1653 года Кристину навестил П. Шану. Он приехал из Любека по указанию недавно вернувшегося из эмиграции кардинала Дж. Мазарини. Панические письма резидента Пике министру иностранных дел Э. Ш. де Ломени-Бриану возымели действие, и кардинал попросил Шану сделать собственное заключение о положении в столице и намерениях королевы Кристины.

Шану нашёл Кристину сильно изменившейся. Она встретила его холодно, от былого доверия между ними не осталось и следа. Тем не менее она заверила его в том, что традиционное дружеское отношение Швеции к Франции осталось неизменным, и Шану поспешил обрадовать этим известием Версаль. Проницательность на сей раз изменила французу: королева поменяла-таки своё отношение к Франции, но, к счастью для него, дни Кристины на троне были сочтены, и отношения Швеции с Францией в конечном итоге не пострадали.

Именно в это время королева поставила в известность и Шану, и Бурдело о своих планах перейти в католичество и покинуть трон. Причина для этого была очевидной: успех миссии Малинеса и Пиментелли дель Прадо в Мадриде был не велик, и Кристине могла понадобиться материальная помощь со стороны Франции. К тому же расчётливая королева не хотела односторонней зависимости от Испании и надеялась на пожизненную ренту из Франции. Часть денег она предполагала взять из невыплаченных Францией субсидий Швеции во время Тридцатилетней войны, а другую часть пополнить за счёт продажи Франции шведского военно-морского флота. Королева была готова на всё, лишь бы обеспечить выполнение задуманного. П. Шану обещал сделать для неё всё возможное. К счастью для шведов, до продажи флота дело не дошло, и проблема, как мы увидим, разрешилась иным способом.

По приезде в Париж Шану принялся хлопотать за королеву Кристину, но Мазарини вопрос о выплате Кристине пособия постарался затянуть и вообще похоронить. К удивлению Шану, кардинал пошёл королеве навстречу в деле Бурдело и наградил того аббатством.

1653 год выдался ужасным.

Весна задержалась, и ещё в мае шёл снег. Не лучше было и лето, и только мягкая и тёплая осень вознаградила шведов за все предыдущие невзгоды. Но и осенью в столице царили смятение и беспокойство — из Данцига в город завезли чуму, и началась эпидемия. По улицам ходили помощники палачей и убивали бродячих собак. Всех подозреваемых в заболевании жителей изолировали и увозили подальше за город. На их домах красной краской ставили крест. В карантин отправили даже епископа, потому что у него заболела чумой одна из служанок.

Воздух в Стокгольме сгустился до физической осязаемости. Порождённую тревогой и страхом агрессию шведы излили на угнездившихся в королевском дворце иностранцев. Толпа забросала их камнями и заставила сидеть в своих апартаментах, не высовывая носа. Кто-то выстрелил по направлению дворца и ранил в руку камеристку королевы. В самом дворце участились драки и дуэли. Герцог Адольф Юхан, гранмэтр королевы Кристины, повздорил с её фаворитом и бретёром, советником канцелярии её королевского величества и шефом дворцовой гвардии Клаэсом Тоттом и вызвал его на дуэль. Скандал решили просто: гранмэтра, как и Магнуса Делагарди, отлучили от двора и выслали за пределы столицы.

В Стокгольм прибыл посол императора Священной Римской империи Раймондо Пикколомини, и сразу распространились слухи о том, что Кристина собирается выйти замуж за австро-габсбургского принца. (Такой план действительно существовал, и его настойчиво пытался претворить в жизнь генерал Пиментелли дель Прадо.)

Произошли новые назначения в Государственный совет. Королева ввела в его состав семерых своих верных людей, которые должны были помочь ей во время обсуждения заявления об отречении. Все артисты, музыканты и учёные отправились в южном направлении — кто в Германию, кто в Голландию, а кто во Францию или в Италию. На аудиенцию к королеве зачастили дипломаты. В королевском дворце паковали мебель, фарфор, книги и прочие предметы искусства и домашней утвари и увозили в направлении Гётеборга. По совету Пиментелли дель Прадо Кристина самые важные и дорогие для себя вещи (гобелены, книги, рукописи и т. п.) заблаговременно стала свозить на яхту «Фортуна», на которой она собиралась отплыть из Швеции во Францию. Залы дворца зияли пустотами и пугали тревожной тишиной. Все видели, что королева Кристина впала в глубокую депрессию, хотя она всеми силами старалась скрыть своё настроение, «прыгая» по балам, банкетам и представлениям.

Двадцать шестого июля 1653 года генерал Г. Никкель сообщил по своим каналам, что «сохранит все ценности в полной сохранности до прибытия персоны, которую он с нетерпением ожидает». Он брался доставить этот груз стоимостью около полумиллиона ливров в Рим. Таким образом, место пребывания Кристины после отречения от престола было уже определено. Распускаемые королевой слухи о том, что она намеревается удалиться на остров Эланд или Готланд, были всего лишь дымовой завесой, призванной облегчить решение вопроса с её содержанием. Слухи об отречении королевы уже давно ползли по Стокгольму. Все уже знали, что новым королём станет полунемец-полушвед Карл Густав. Партия Оксеншерны убедилась в его качествах и примирилась с этим выбором. Между канцлером и наследником установились самые тёплые отношения.

В ноябре 1653 года Кристина назначила своим представителем в Испанских Нидерландах друга Пиментелли дель Прадо — дона Гарсиа де Иллана, который под легендой торговых переговоров должен был хлопотать и о материальных условиях её пребывания там.

Подготовка к решающим событиям заканчивалась.

Мосты сжигались.

Потом королева незаметно исчезла и разъезжала по Швеции, посещая то Гётеборг, то Нючёпинг, то Упсалу.

В этот период произошла окончательная отставка от двора графа Магнуса Делагарди. Его падение было предрешено ещё летом, накануне его отъезда на эстонский остров Эзель, после того как он уговорил Кристину выслать её любимца Бурдело из Швеции. Граф тогда ещё не понимал, что одержанная над королевой победа окажется пирровой: королева никому не прощала верховенства над собой.

Вернувшись из «командировки», граф Магнус возомнил себя в состоянии начать борьбу по отлучению от двора и генерала Пиментелли дель Прадо. Он был чрезвычайно осторожен и прозондировал сперва реакцию Кристины на его сообщение о том, что Бурдело якобы стал поливать его имя грязью в Германии и Голландии. Королева высказала в адрес Бурдело неодобрение. Приободрившись после такого замечания, Делагарди стал жаловаться Кристине на то, что его несправедливо «оттирают» от двора и распространяются слухи о том, что королева Кристина подозревает его в измене и грозит лишить его милостей.

— Кто это говорит? — спросила оскорблённая королева.

— Барон Стейнберг.

Позвали гофмейстера Антона Стейнберга, но тот стал категорически отрицать свою причастность к распространению подобных слухов. Врал он или говорил правду, неясно, но в его положении всё отрицать было вполне естественной позицией. Сделай он признание — и прощайся с местом!

Тогда Делагарди назвал другой источник слухов — барона Кристофера Карла фон Шлиппенбаха, курляндского авантюриста, бретёра, лгуна и приспешника Карла Густава[77]. Будучи, по всей видимости, не уверенным в том, как поведёт себя этот человек на очной ставке с королевой, граф Магнус Делагарди написал ему письмо и попросил подтвердить его версию. Возможно, Шлиппенбах здесь был вообще ни при чём и Делагарди решил просто надавить на него своим авторитетом. Когда позвали барона, тот не моргнув глазом заявил, что никаких слухов о королеве и графе Делагарди он не распространял.

Выходило, что Делагарди сказал королеве неправду. Рассерженный фаворит назвал Шлиппенбаха негодяем и подлецом. Королева нашла эту сцену непристойной и недостойной для чести шведского графа и приказала Делагарди покинуть двор и не возвращаться до тех пор, пока тот не смоет с себя позора. Это был намёк на то, что позор мог быть смыт только дуэлью.

Делагарди обратился за советом к канцлеру и Карлу Густаву. А. Оксеншерна посоветовал графу подключить к делу свою мать и свою золовку, супругу брата Якоба. Как это было ни прискорбно для старой женщины, но ей вместе с невесткой пришлось идти на поклон к Кристине и просить её не причинять сыну зла. Кристина обещала оставить графа Магнуса в покое.

Наследник престола сказал зятю буквально следующее:

— Решать такие дела шпагой государственному человеку неприлично, это — удел юнцов. В наше сложное время человек должен контролировать свои эмоции, что во всех случаях полезно и угодно Богу.

Карл Густав, несомненно, сказал правильные вещи, но от них бывшему фавориту легче не стало. Он опасался гнева королевы. Но решил не сдаваться, для чего через полковника X. Хамильтона обратился к Кристине с письменными объяснениями. В ответ он получил уничтожающую отповедь:

«Мой господин! Поскольку Вы желаете встречи со мной после того, как впали в мою немилость, должна Вам заявить, что это желание находится в противоречии с Вашими собственными интересами… Не моё дело спешить излечить Ваше несчастье, Вы сами должны ждать восстановления Вашей чести… Какую снисходительность по отношению к Вам я бы ни питала, я не могу заставить себя простить Вам Ваше преступление, совершённое против самих себя… Отныне я не в состоянии питать к Вам ничего иного, кроме сострадания, а оно между тем вряд ли пойдёт Вам на пользу, поскольку Вы сами обесценили ту доброту, которую я к Вам питала. Вы её недостойны… и сами обрекли себя на изгнание… Как Вы, после того что совершили, осмеливаетесь показываться мне на глаза? Вы заставляете меня стыдиться, когда я вспоминаю о тех многих низких поступках, которые Вы совершили, и как много раз Вы унижались перед теми самыми людьми, которых оскорбили… Если бы я обладала способностью раскаиваться, то я бы сожалела о том, что когда-то дружила с такой слабой душой, как Ваша… Слишком много сделала я для Вас за эти девять лет, в течение которых я не задумываясь брала Вас под свою защиту. Но теперь, когда Вы сами предаёте свои интересы, я считаю себя свободной от этого. Вы сами распространили сведения, которые я решила сохранить в тайне до конца моих дней, показав, что Вы недостойны того успеха, который я Вам обеспечила. Если хотите выслушать критику, приходите. Я встречусь с Вами только на этом условии. Но не думайте, что слёзы или покорность заставят меня испытывать к Вам хотя бы малейшую симпатию…»

И после этого граф не оставил попыток оправдаться, но всё было напрасно: королева игнорировала его обращения, потом лишила его поста государственного казначея и изъяла у него ряд поместий и земель. (Когда во время отъезда из Швеции зашла речь о её апанаже, то она, не задумываясь, указала на подаренные когда-то фавориту поместья как на источник своих будущих доходов.) Как бы в насмешку над графом Магнусом Делагарди, Стейнберг и Шлиппенбах были возведены в графское достоинство, которого они вряд ли заслуживали.

С. Стольпе пишет, что, судя по архивным документам, Делагарди был не так уж и неправ в своих утверждениях о распускаемых при дворе слухах о нём и королеве. «Было бы вполне справедливо, — говорит писатель, — принять эту историю как моральное падение в первую очередь не Делагарди, а самой королевы. Она свидетельствует о том, что королеве при оценке этой банальной сплетни отказал разум, что она совершенно несправедливо преувеличила мелочи и поверила ненадёжным свидетелям и что она морально приговорила высшего чиновника королевства к дуэли с ничтожным авантюристом».

С. И. Улофссон с этим мнением не согласен и считает, что королева в данном случае поступила совершенно справедливо.

Но главное состояло в том, что Кристина освободилась, наконец, от того болезненного состояния, в которое она загнала себя и в котором пребывала в течение многих лет. Туго натянутая тетива эротического перенапряжения, наконец, лопнула, и наступило отрезвление. Мужчина, отвергший её любовные притязания, рано или поздно был обречён на изгнание. Она всё-таки была королева и — какая-никакая — женщина! Она нашла удобный предлог и под этим предлогом с жестокой последовательностью избавилась от опасной болезни. Униженный, лишённый власти и обесчещенный фаворит был раздавлен[78].

В биографии Кристины вряд ли найдётся какой-либо другой эпизод, который бы так ярко продемонстрировал все недостатки её характера. После М. Г. Делагарди Кристина обратила внимание на К. Тотта, но лишь на короткое время, хотя всезнающий Экеблад полагал, что «Её Величество очень, даже слишком сильно любила Тотта». Вероятно, поводом для такой оценки послужил рыцарский турнир 1653 года, на котором хулиганствующий молодец объявил Кристину своей дамой, а вскоре получил от неё титул графа Карлбергского.

Любовь к фаворитам не повлияла существенно на положение королевы. В числе её приближённых в это время находился также Кристофер Дельфикус фон Дохна, прусский дворянин, служивший Фредрику Гессенскому в качестве посла при сент-джеймсском дворе. Вообще же, замечает проницательная наблюдательница Мэссон, королева Кристина обладала странной способностью окружать себя всякими проходимцами.

Во время беседы 21 января 1654 года Кристина проинформировала о своём роковом решении и посла Кромвеля Б. Уайтлока. Сообщение об этом было сделано в такой лёгкой форме, мимоходом, что англичанин сперва подумал, что королева шутит. Убедившись в противоположном, он решил рассказать ей подходящую к этому случаю притчу.

Сын уговорил своего старого отца, владельца имения, уйти на покой и передать все хлопоты по управлению ему. Старик согласился. Призвали друзей, нотариуса, знакомых и составили завещание, в котором отцу определили пенсию. Пока писали документ, старик удалился в гостиную и закурил трубку. Поскольку табак был крепкий, а лёгкие курильщика прокурены насквозь, он время от времени отхаркивался и плевал прямо на пол. Сыну это не понравилось, и он предложил ему продолжить курение на кухне. Старик согласился и ушёл. Когда документ был составлен, его снова позвали в гостиную. Там было всё готово: документ переписан начисто, перо стояло в чернильнице, горела свеча, лежали печать и сургуч — осталось только подписать завещание. «Я передумал», — неожиданно заявил старик. «Как так? — удивился сын. — Почему?» — «Потому что я хочу до конца своих дней плевать там, где мне захочется», — ответил тот.

— Вот и вам, молодая леди, следовало бы пожелать на будущее того же самого! — заключил свою сентенцию посол, обращаясь к Кристине.

Королева ответила, что скорее предпочтёт смириться с запретом плевать на ковры, нежели продолжать носить на голове корону. (Тут мы должны сильно усомниться в искренности такого предпочтения.)

В конце января 1654 года при дворе Кристины появился посол Священной Римской империи итальянский граф, опытный воин, проницательный и тонкий дипломат, Раймондо (Раймунд) Монтекукколи, оставивший о Кристине и её дворе весьма интересные заметки. В его миссию входило посватать королеву Кристину за герцога Фердинанда, старшего сына императора, что явно указывало на то, что Габсбурги ещё не были уверены в исходе начатой орденом иезуитов акции. Кроме того, в Вене и Мадриде полагали, что лучшим способом приручить лютеранскую Швецию был бы династийный брак королевы с их представителем. Но, по всей видимости, дипломатическая почта запаздывала не только у испанцев, так что этот демарш императора оказался весьма запоздалым.

Кристина восприняла сватовство как комплимент — стать супругой императора было весьма и весьма почётно, а сам посол вошёл в круг её приближённых лиц и стал кавалером ордена Амаранта. Некоторое время спустя Пиментелли дель Прадо по поручению Кристины посвятил Монтекукколи в тайну её предстоящего отречения, и тот был вынужден задержаться в Швеции до апреля 1654 года. С собой он повёз письмо королевы кесарю, а заодно вывез из страны коробку с её драгоценностями. Вероятно, королева решила сама не рисковать и поручила сделать это человеку, пользовавшемуся дипломатическим иммунитетом.

Одновременно с венским послом в Стокгольм прибыл посол России, который, по свидетельству Мэссон, не явился на назначенную ему в десять часов утра королевой аудиенцию, поскольку был пьян[79].

Отсрочка, которую дала себе Кристина на три года, была довольно трудным для неё временем. Ей пришлось проводить политику оздоровления финансов страны, которая, в общем-то, закончилась неудачно. Став между двумя религиями, она разрывалась между чувством долга и своими желаниями. Она прилагала колоссальные усилия для того, чтобы склонить на свою сторону пфальцскую семью, канцлера Оксеншерну, правительство и парламент, и не всегда находила в них поддержку. Она выдержала поток брани и критики в свой адрес и окончательно разделалась со своим фаворитом М. Г. Делагарди. Ей приходилось улаживать горячий конфликт крестьянства с дворянами и делать много других неприятных вещей. Как вспоминал потом М. Делагарди, Кристина как-то в присутствии Карла Густава сказала, что каждое появление у неё в кабинете секретаря равносильно появлению дьявола.

И вот в Упсальском дворце 11 (22) февраля 1654 года Кристина в категорической форме снова сообщила Государственному совету о своём непреклонном решении отказаться от престола в пользу Карла Густава. Все историки пишут, что это заявление ввергло министров в состояние шока, последовали возгласы А. Оксеншерны: «Подлец будет тот, кто признает принца королём!» Советники лицемерили: вся столица уже знала, что Кристина собиралась сложить с себя корону Швеции и передать её пфальц-цвейбрюккенскому кузену.

Так что запал у членов Госсовета был не тот, что три года тому назад, и они быстро успокоились — тем более что с Карлом Густавом они скоро нашли общий язык. Скорее в соответствии с требованием этикета, чем с искренней надеждой, они, как и три года тому назад, направили королеве «супликацию» — покорнейшую просьбу не покидать трон. Текст обращения снова поручили составить канцлеру и дали подписать двадцати пяти советникам. В нём содержалось предложение облегчить бремя власти «уставшей» королевы путём постепенной загрузки делами Карла Густава и, в частности, говорилось: «Мы не знаем, что Ваше Величество после отречения будет вести более спокойную жизнь, ибо мы не можем разгадать будущее. Не убеждены мы также и в том, что частная жизнь будет совместна с обязанностями Вашего Величества. Заботы и тревоги одинаковы для всех людей, и особенно это применимо к суверенным правителям, обязанностью которых, так сказать, является искать для себя удовольствие и находить счастье в трудах».

На Кристину это не подействовало. Канцлер Оксеншерна уже хорошо видел, как королева теряет интерес к государственным делам.

Тринадцатого (24) февраля, когда все снова собрались вместе на заседании риксдага, Кристина ответила категорическим «нет». Тогда робкий до сих пор Пер Брахе произнёс на заседании совета пламенную и яркую речь, которую по своей смелости можно считать уникальной в истории взаимоотношений шведских королей со своими подданными. Он сказал, в частности, что тот, кто посоветовал Кристине пойти на такой шаг, поступил «подло, а не как честный человек». Кристина за словом в карман не полезла и ответила: «А что если архиепископ согласится с моим отречением?» Вопрос после этого был исчерпан, и советники, приняв решение собрать риксдаг, разошлись.

После риксдага 20–21 апреля королева совершила поездку в Нючёпинг, чтобы проститься с матерью. Прощание проходило в присутствии Карла Густава, вызванного из своего убежища на острове Эланд. О чём говорили напоследок мать с дочерью, никто не знает, но некоторые историки пишут, что Кристина якобы сказала матери, показывая на Карла Густава:

— Я лишаю вас дочери, но зато даю вам сына.

Нет сомнений, что встреча эта была тяжёлой для обеих королев. Кристина позаботилась о материальном обеспечении Марии Элеоноры и договорилась на этот счёт с Карлом Густавом. Когда она утром покидала замок матери, та всё ещё сидела в своей комнате и, не сомкнув глаз за ночь, продолжала плакать.

В январе — феврале 1654 года Кристина и Шану, который в это время находился в Гааге, обменялись письмами. Королева изложила ему причины оставления престола, а француз ещё раз удостоверился в том, что Швеция остаётся союзницей Франции. Письмо к Шану было опубликовано в парижской газете, и теперь вся Европа знала о том, чем объяснялся странный поступок королевы Швеции. Естественно, о письме узнали и в Швеции.

Теперь оставался только сам акт отречения.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.