Глава пятая ВРЕМЕНЩИКИ

Глава пятая

ВРЕМЕНЩИКИ

Нелегок был путь первого в мире Советского государства. Силы внутренней и внешней реакции объединились, чтобы задушить большевиков, повернуть развитие событий вспять. Царские и иностранные дипломаты были в первых рядах врагов. Их контрреволюционная активность началась задолго до Октябрьской революции.

Было широко известно, что английский посол Джордж Бьюкенен грубо вмешивался во внутренние дела России, поучал, а то и просто угрожал русским министрам. Это сходило ему с рук, он пользовался огромным влиянием на Николая II, ему благоволила сама императрица Александра Федоровна. Но вот царских чиновников посол не жаловал своим вниманием, да и с кем было знаться? Пришли времена, когда отчетливо проступило: ничтожной долей ума нельзя далее управлять страной, тем более вести государственный корабль по коварным международным волнам. Несчастье состояло в том, что, за редким исключением, Россией правили бездарности, государственная мудрость которых — если позволительно применить к ним это выражение была обратно пропорциональна масштабам великой страны, ее всевозрастающему весу и историческому революционному значению.

За бытность Бьюкенена в Петрограде сменилось четыре царских министра иностранных дел: Извольский, Сазонов, Штюрмер, Покровский. Все они интриговали, пытались спихнуть своего предшественника и не оставили по себе прочной памяти, хотя и силились войти в историю. В коридорах власти Российской империи шла непрерывная драка соперников. В серой галерее русских дипломатических фигур заметно выделялся А. П. Извольский. «Великий европейский дипломат» — так величали его подхалимы — в совершенстве владел искусством придворных интриг. В кругу сановников говорили, что ему поручать ничего нельзя — во всем провалится.

Так оно и случилось. В 1908 году в Бухлау Извольский в переговорах с австрийским министром дал согласие на аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины в обмен на право свободного прохода русских военных кораблей через черноморские проливы. Австро-Венгрия незамедлительно реализовала первую часть сделки — аннексию, а вторая часть осталась на бумаге, так как Турция и стоящая за ее спиной Англия не выразили никакого желания предоставлять России права в отношении проливов. Русского министра попросту одурачили, разразился скандал, замазать его не удалось. Этим воспользовались соперники. Столыпин протащил на пост министра иностранных дел своего зятя Сазонова.

Новый министр не создавал даже видимости самостоятельно мыслящего политика. Он, как говорится, был «без свинца в ногах», всегда охотно, без подталкивания бежал в угодном для царя, а больше для царицы направлении. Его подписи стояли под многими тайными соглашениями России со странами Антанты.

Сазонов удержался больше шести лет. Но 30 ноября 1916 года по настоянию Распутина царь отстранил его ради Штюрмера.

Последний в истории русской дипломатии оставил едва заметные следы. Вскоре после назначения все тот же Распутин скинул и его, как только выяснил пикантные подробности частых визитов министра к коменданту Петропавловской крепости, точнее, к его легкомысленной дочери — фрейлине Никитиной: к ней наведывался и сам Распутин.

Под стать министрам было большинство чиновников. Многие годы, пожалуй, с момента зарождения министерства иностранных дел в 1802 году в России создавалась особая, привилегированная каста дипломатов. Перед первой мировой войной среди 570 служащих этого министерства числилось 39 баронов, 32 князя, 12 графов и один светлейший князь. Пользуясь особым привилегированным положением в великосветском обществе, обласканные императором, пресыщенные барскими условиями жизни, дипломаты были кровно заинтересованы в сохранении и упрочении самодержавия. Не делу служили они, а прислуживали власть имущим, соревнуясь между собой в погоне за чинами и отличиями да за степень влияния на начальство.

Однажды даже такая реакционная газета, как суворинское «Новое время», не выдержала и осмелилась упрекнуть царских дипломатов в недостатке патриотизма, в нерадении и забвении русских интересов за рубежом, в раболепном преклонении перед Европой. Газета потребовала «преобразовать русскую дипломатию». Но было уже поздно, на Россию двигался грозный вал революции.

В Петрограде начались забастовки. 26 февраля войска стреляли в народ. В ночь на 28 февраля Временный комитет Государственной думы отдал приказ об аресте царских министров и принял на себя правительственные функции. Во все министерства были назначены комиссары Временного правительства.

В эти дни в Петрограде назойливо мелькала фигура лидера кадетов Н. П. Милюкова. Этот профессор, член Государственной думы стал первым министром иностранных дел Временного правительства.

Милюков — наиболее активный деятель правого фланга русской буржуазии — не скрывал, что не намерен менять прежний курс политики. Он сохранил в полной неприкосновенности бывшее царское министерство иностранных дел. Даже кабинет министра остался в прежнем виде, были лишь убраны портреты Романовых. Господ дипломатов огорчило лишь одно — были запрещены парадные мундиры да из обихода изъяли старую гербовую бумагу.

18 марта 1917 года[8]. Милюкова посетил «некоронованный король России» — Бьюкенен. Сообщение министра о том, что Временное правительство намерено с «неизменным уважением относиться к международным обязательствам, принятым павшим режимом», успокоило посла.

22 марта Англия, Франция и Италия официально признали Временное правительство. Они потребовали, чтобы Временное правительство прекратило какие-либо сношения «с радикалами, именующими себя Советами депутатов», «обуздало улицу» и «интенсифицировало военные усилия».

Когда Временное правительство объявило всеобщую амнистию политическим эмигрантам, послы стран Антанты не замедлили выступить против пропуска интернационалистов в Россию. Узнав о том, что Ленин возвращается в Россию через Германию, Бьюкенен бросился к Милюкову. Но министр оказался бессильным что-либо предпринять. Тогда, чтобы дискредитировать большевиков, посол исподтишка в одной из французских газет инспирирует сообщение о том, что политические эмигранты, решившие вернуться в Россию через Германию, будут объявлены государственными изменниками и преданы суду. И это не помогло. 16 апреля 1917 года Ленин был уже в Петрограде. Союзные посольства прибегли к последнему средству: они начали соревноваться вместе с правыми партиями в распространении клеветнических слухов о том, что Ленин и большевики — это германские шпионы. Так действовали бьюкенены и их пособники.

Вплоть до своего выезда из России Бьюкенен, французский посол Нуланс, который сменил летом 1917 года Мориса Палеолога, американский посол Френсис требовали решительных мер против большевиков.

Грубая прониколаевская линия во внешней политике дискредитировала «народное» правительство, резко сузила его социально-политическую базу, способствовала быстрому отрезвлению и полевению масс. Милитаристские высказывания министра вскоре вызвали мощные демонстрации протеста. 6 мая Милюков был вынужден уйти в отставку, на его место пришел Терещенко. С этим тридцатилетним богатым сахарозаводчиком антантовские послы установили тесные связи и действовали беззастенчиво. Не без их влияния правительство совершило военную авантюру — отдало приказ о наступлении. Немцы ответили мощным контрнаступлением, прорвали фронт на Тарнопольском направлении и к середине июля заняли Галицию и Добруджу. Надежды на то, что кровопускание ослабит революционное давление в стране, не оправдались. Бессмысленная гибель более 50 тысяч русских солдат, лживая пропаганда правительства вызвали в стране гнев и возмущение. 16 июля массы вышли на улицы. Правительство ввело в столицу войска, солдаты стреляли в народ.

Но волнения не ослабли. Терещенко забеспокоился и посоветовал своему другу Бьюкенену на несколько дней покинуть Петроград. Английский посол потребовал применения самых жестоких мер.

К началу августа произошла новая перетасовка в составе Временного правительства. «Беспартийный» Терещенко выдвинулся на одно из главных мест.

Весь аппарат дипломатов-чиновников с министром во главе верой и правдой обслуживали интересы русской буржуазии и помещиков, обслуживали с рвением и усердием, каждый соразмерно чину и званию.

В лице Терещенко чиновники видели единомышленника. Но с одним плохо мирились: министр был чересчур оптимистичен, не замечал опасности, таившейся в рабочих кварталах Петрограда. Вместо решительности — благодушествовал, важничал, упивался, как все временщики, властью. Многие, в том числе и его заместитель Петряев, возмущались тем, что с первых дней своего возвышения он тратил усилия на то, чтобы на нем и не на ком кроме скрещивались восхищенные взгляды окружающих, чтобы только он стоял в центре всеобщего внимания.

24 августа сэр Джордж попросил к себе Терещенко.

— Я очень разочарован, — начал беседу посол.

И дальше в раздраженном тоне пояснил: правительство оказалось еще более слабым, чем он предполагал, смертная казнь на фронте не введена.

Через неделю Бьюкенен встретился с Керенским и заявил ему:

— Я не могу скрыть от вас, как тяжело мне наблюдать то, что происходит в Петрограде. В то время как английские солдаты проливают свою кровь за Россию, русские солдаты шатаются по улицам, ловят рыбу в реке и катаются в трамваях, а германские агенты работают повсюду.

Керенский дал обещание в ближайшее время принять самые решительные меры по борьбе с «анархией».

После его ухода Бьюкенен записал в дневнике, что Россия теперь нуждается в более правом и более сильном правительстве. Генерал Лавр Корнилов, по его мнению, был единственным человеком, способным взять в свои руки армию.

Уговаривая и запугивая официальных представителей правительства, английский дипломат на стороне заводил связи среди эсеров, кадетов, анархистов, а в ставку к Корнилову направил своего агента, которого снабдил письмом военного министра Великобритании. В письме — одобрение диктаторским планам генерала Корнилова.

Но заговорщиков ожидали горькие разочарования. Корнилову не удалось совершить военный переворот, он арестован. Бьюкенен метал громы и молнии. Убран единственно сильный человек, способный восстановить дисциплину в армии. Посол вновь со всей откровенностью заявил Терещенко, что теперь он не видит никого, кто бы спас Россию. Министр пытался разубедить его. Но Бьюкенен не верит Терещенко. Он решил действовать настойчивее, отбросив всякую дипломатическую деликатность.

9 октября вместе с французским и итальянским послами он предпринял демарш у Керенского.

Дипломаты заявили: если Временное правительство не прекратит свою малодушную политику заигрывания с левыми и не наведет твердого порядка, то страны Антанты немедленно лишат его помощи.

Керенский произнес пылкую речь. Закончил ее патетически:

— Несмотря на все свои затруднения, Россия решила продолжать войну до конца!

И тут же лихо повернулся и вышел. Кавалерийский прием вызвал у послов приступ крайнего раздражения. Бьюкенен не унимался. И вот новая встреча с Керенским, новые уговоры.

Все напрасно: Центральный Комитет партии большевиков принял решение о вооруженном восстании. 2 ноября собрался Военно-революционный комитет. Он обсудил обстановку и образовал военный центр по руководству восстанием.

5 ноября Бьюкенен предпринял последнюю попытку воздействовать на правительство. Посол пригласил к себе Терещенко, Коновалова, Третьякова. За столом обменивались обычными салонными любезностями. Только за кофе с коньяком как бы вскользь хозяин заметил:

— В городе ходят упорные слухи, что большевики приняли решение на днях свергнуть Временное правительство.

Терещенко начал уверять, что правительство Керенского справится с положением, что готовится арест Исполкома Петроградского Совета и отдан особый приказ об аресте Ленина.

И действительно, в тот же день, словно опомнившись, Временное правительство начало предпринимать судорожные меры.

Терещенко по телефону информировал Бьюкенена: заняты и закрыты типографии, в которых печатаются некоторые большевистские газеты…

Это был их последний разговор. События захлестывали.

Наступило 7 ноября.

Бьюкенен пытался выяснить обстановку, но Терещенко не оказалось на месте, а Петряев лишь подтвердил известные факты.

Позже он узнает, что секретарь американского посольства Уайтгауз побывал в Зимнем дворце, где Керенский информировал его, что срочно выезжает в Лугу к верным правительству войскам. Премьер просил Уайтгауза передать союзным послам, чтобы они ни в коем случае не признавали большевистское правительство, ибо в ближайшее время положение будет восстановлено…

Вечером Бьюкенен из окна наблюдал за улицей. Все спокойно, по Троицкому мосту мирно шли трамваи. И вдруг грохот. Это бабахнула холостым шестидюймовка «Авроры». Началось…

Началось наступление на Зимний. И вот уже из дворца отряд во главе с бородатым матросом-гигантом Дыбенко выводил тринадцать «временных». Первым шел Кишкин с перекошенным от страха лицом, за ним Рутенберг, третьим Терещенко. Терещенко в границах допустимого возмущался. Конвойные усмехались. В суматохе часть арестованных куда-то запропастилась, но к месту прибыли все, последний явился сам к утру. Когда ожидали размещения, бывший министр иностранных дел осмелел, пытался спорить:

— Ну и что вы будете делать дальше. Как управитесь без интеллигенции, внешняя политика требует знаний.

Не договорил, кто-то перебил. Матрос-конвоир посмеивался:

— Сами управимся.