Глава 3 ВО ТЬМЕ

Глава 3

ВО ТЬМЕ

В чем была причина нервного срыва Лавкрафта в 1908 г. и как он на самом деле проходил, не знает никто. Сам фантаст рассказывал о случившемся крайне неохотно, и история этого нервного заболевания остается одной из наибольших загадок в его жизни.

И все же ясно одно — именно тогда случилось нечто, определившее не только дальнейшее развитие его психики, но и ход всей жизни. Лавкрафт писал, что в 1908 г. готов был поступить в университет, но у него начались постоянные головные боли и бессонница. В результате возникла «общая нервная слабость», из-за которой, как утверждал Лавкрафт, он не сумел поступить в колледж. Это же недомогание мешало ему заниматься какой-либо постоянной работой позднее.

Хотя вряд ли Говард сумел бы сразу поступить в университет Брауна в 1908 г. Для этого ему как минимум нужно было завершить школьный курс образования, проучившись еще год. В одном из своих писем Лавкрафт утверждает, будто закончил школу, но это не подтверждено ничем, кроме его слов.

Тем более что странная нервная болезнь стала одолевать Говарда еще в дни школьной учебы. Одна из его одноклассниц вспоминала про его периодические нервные тики. Накануне 1908 г. они выглядели все более заметными. Лавкрафта даже били судороги, от которых он вскакивал с места.

Скорее всего, эти физические недомогания имели чисто нервную основу. Впрочем, Гарольд Манро утверждал, что Лавкрафт, играя с приятелями в одном из недостроенных домов, упал с высоты, повредив голову. Падение якобы и спровоцировало его дальнейшие нервные недомогания. Так это или нет, неизвестно, потому что, кроме слов Манро, других свидетельств о травме Лавкрафта не существует.

При этом, несмотря на предшествующие нервные срывы (например, в 1906 г.), Лавкрафт спокойно получал в школе высокие оценки, в том числе и по естественным предметам: химии и физике. Однако с алгеброй у него возникали заметные трудности. Он говорил, что едва сдавал переводные экзамены и это его очень расстраивало. Алгебра ведь была необходима будущему астроному, коим Говард воображал себя в будущем. Поражение с алгеброй стало одним из первых заметных фиаско в жизни Лавкрафта. Он впервые ощутил пределы своего развития в определенной области. (С геометрией ситуация складывалась лучше, и к ней Лавкрафт отвращения не приобрел.)

Увы, со всеми школьными стараниями и усилиями покончил внезапный срыв 1908 г., во время которого Говарду стало тяжело встречаться с людьми. Он с ужасом вспоминал об этих годах: «В те дни для меня было просто невыносимо взглянуть или поговорить с кем-либо, и я предпочитал закрываться от всего мира, опуская темные шторы и обходясь искусственным светом»[43]. Вообще исследователям мало что известно про его жизнь в период с 1908 по 1913 г. И если часто употребляемое по отношению к Лавкрафту определение «эксцентричный затворник» не имеет ничего общего с большей частью его биографии, для этого времени оно может казаться правдой.

Однако Говард старался не бросать своих занятий и даже в таком состоянии стремился выпускать «Научную газету» и «Род-Айлендский журнал астрономии». При этом он ощущал, что все-таки занимается чем-то несерьезным и то, что хорошо и интересно для подростка двенадцати — тринадцати лет, вряд ли годится для юноши в восемнадцать. И все же Лавкрафт продолжал вести журнал астрономических наблюдений, занимался химическими опытами. Изучение неорганической химии завершилось написанием обширного трактата «Краткий курс неорганической химии». Но, как алгебра стала непреодолимой препоной на пути к дальнейшему изучению астрономии, препятствием для дальнейших трудов в химической науке оказалась органическая химия. Она вызывала мучительную головную боль, от которой Лавкрафт в прямом смысле слова лежал пластом.

Вспоминая об этом времени впоследствии, фантаст утверждал, что ему стоило бы напрячься и получить хоть какую-то профессию, позволяющую заниматься офисной, конторской деятельностью (например, выучиться на бухгалтера). В те же дни он наивно посчитал, что деньги на повседневные нужды найдутся всегда, а на дополнительные расходы он сможет заработать литературным трудом, сочинив небольшой рассказик или несколько стихотворений.

А между тем жизнь поворачивалась к нему жесткой стороной и не стремилась поощрять эти наивные мечты. В 1911 г. дядя Лавкрафта, брат его матери, Эдвин Филлипс крайне неудачно вложил деньги сестры и племянника в одно коммерческое предприятие. Это также способствовало дальнейшему обнищание семейства Лавкрафт.

В психическом плане на Говарда тяжелейшим образом воздействовала мать, у которой постепенно стало прогрессировать безумие. Например, Сюзен принялась утверждать, что ее сын настолько внешне ужасен, что из-за этого не выходит из дому. Она вполне серьезно заявляла, что Говард «был таким омерзительным, что ото всех прятался и не любил гулять по улицам, где люди таращились на него, потому что он не выносил, когда люди смотрели на его ужасное лицо»[44].

В реальности же Лавкрафт и отдаленно не напоминал того монстра, каким его рисовала Сюзен. У него была вполне обычная, в чем-то даже симпатичная внешность. К восемнадцати годам Говард сильно вытянулся, и всего лишь стала заметна его длинная нижняя челюсть, бросающаяся в глаза на всех его фотографиях. Но ее мнительный Лавкрафт, явно под влиянием матери, посчитал несомненным уродством и физическим дефектом. Также его беспокоили вросшие волоски на лице, которые он постоянно выдирал.

Некоторые исследователи (например, С.Т. Джоши) утверждают, что Сюзен перенесла на сына отвращение, которое вызвал у нее сифилис, подхваченный от мужа. Но еще раз повторю, что никаких явных доказательств этого предположения не существует.

Знавшие Лавкрафта друзья соглашались, что в эти годы он стал на редкость нелюдимым. Если его встречали на улице, то он проносился мимо, никого не узнавая, сильно-сильно сутулясь и смотря себе под ноги. В 1918 г. Лавкрафт писал о своем состоянии в это время так: «Смертельная усталость и апатия, которые сопровождают состояние здоровья вроде того, в котором я ходил шатаясь лет десять или больше. Временами невыносима даже попытка приподняться, а малейшее усилие вызывает тупую вялость, которая проявляется в заторможенных способностях и встречающейся время от времени несвязности в моих литературных работах и письмах… Я жив лишь наполовину — значительная часть моих сил уходит на то, чтобы подняться или пройтись. Моя нервная система — полная развалина, и я охвачен скукой и совершенно бездеятелен, за исключением случаев, когда наталкиваюсь на нечто особенно интересное»[45].

Хотя Лавкрафт позднее утверждал, что за время болезни он страшно похудел и едва не умер, это, видимо, является преувеличением. В «живой труп», не способный даже двигаться, он явно не превратился. Например, Лавкрафт продолжал наблюдать за небесными телами, в том числе и за кометой Галлея. Позднее соседи утверждали, что, несмотря на болезнь, Говард периодически заходил к ним в гости. Более того, он выступал на собраниях школьников с длинными речами, которыми заслушивались. (Будущий писатель уже тогда был очень неплохим оратором.) Он пытался даже проявлять интерес к общественным делам. К периоду затворничества относится его письмо в «Провиденс сандэй джорнэл», где Лавкрафт сетовал на неудобное расположение концертной площадки в городе и предлагал выстроить что-то вроде «Дионисийского театра в Афинах».

В 1910 г. он посетил несколько театральных постановок, съездил в Кембридж к своей тетке, а также совершил перелет на воздушном шаре в Броктон (штат Массачусетс). В 1911 г. свой двадцать первый день рождения Говард провел, катаясь на трамвае по Провиденсу и посетив все более-менее значимые окрестности родного города.

И все же период с 1908 по 1912 г. был наиболее тяжелым в жизни Лавкрафта. И самым загадочным, окруженным туманом даже в его собственных воспоминаниях. О многом он явно не хотел писать и рассказывать. И, повествуя о физических недомоганиях, насколько можно судить, стремился не упоминать о борьбе с безумием, склонность к которому он получил по обеим семейным линиям. Из этой схватки Лавкрафт вышел победителем, до конца жизни оставаясь на редкость здравомыслящим и уравновешенным человеком, однако платой за это стали загадочные, трудно диагностируемые хвори.

Одной из самых странных болезней, преследовавших его всю жизнь, оказалась пойкилотермия. Это непонятное недомогание выражается в том, что больной ею человек не может сохранять температуру тела независимо от температуры окружающей среды, как все млекопитающие. Страдающий от пойкилотермии начинает автоматически реагировать на внешнюю температуру, подобно тому как это делают рептилии или рыбы.

Знакомые Лавкрафта отмечали, что всю жизнь он чувствовал себя отлично при температуре свыше тридцати градусов по Цельсию. Но уже при двадцати пяти градусах начинал мерзнуть, а при пятнадцати откровенно замерзал. Любой, даже самый незначительный мороз становился для него почти смертельной угрозой. Несколько раз при температуре воздуха в 7—10 градусов ниже нуля Лавкрафт падал в обморок на улице, и от гибели его спасали случайные прохожие. Поэтому в зимние месяцы он действительно старался без особой необходимости не высовывать носа из помещения.

12 августа 1912 г. Лавкрафт решил написать завещание. Оно было первым и единственным за всю жизнь. Он завещал свое имущество матери. В случае же, если она умрет раньше, наследство отходило его теткам — Лилиан Кларк и Энни Гэмвелл. Первой полагалось две трети, второй — оставшаяся треть.

Главным признаком выздоровления Лавкрафта стала его возобновившаяся творческая активность. Он вновь начал писать. Стихи его, созданные в 1911 г., в основном посвящены каким-то конкретным случаям или памятным датам. Некоторые из них несут явный отпечаток расизма и ксенофобии. Например, первое его опубликованное стихотворение «Провиденс в 2000 г.» (вышло в «Ивнинг бюллетэн» 4 марта 1912 г.) было спровоцированно предложением местной итальянской общины переименовать авеню Этвелла в авеню Колумба. И хотя итальянцам отказали, Лавкрафт поспешил нарисовать апокалиптическую картинку, в которой некий англичанин приезжает в 2000 г. в Род-Айленд и обнаруживает, что все местные названия заменены португальскими, испанскими и французскими. Дошло до того, что евреи переименовали Маркет-сквер в Гольдштейн-Корт. В стихотворении «Новоанглийская деревня в лунном свете» описано, как старые деревеньки Новой Англии заселяются инородцами и превращаются из хранилищ старой английской культуры в еврейские местечки и западноазиатские поселки. Столь же ксенофобским духом проникнуто и другое произведение этого времени — «Падение Новой Англии». Откровенно расистским выглядит стих «На сотворение негра», описывающий, как была сотворена эта «гнусная тварь» и «зверь, похожий на человека».

Работа над собственными сочинениями оживила и интерес Лавкрафта к художественной и научной литературе, среди которой особое место заняла научная фантастика. Например, тогда он проштудировал целую подборку журналов, выпускавшихся Фрэнком Манси и ставших предшественниками той «пальп-литературы», в которой позднее сотрудничал и сам Говард Филлипс.

В журнал «Олл Стори уикли» он даже отправил письмо, в котором одобрял то, что издание усиленно привечает продолжателей традиций Эдгара По и Жюля Верна. Не пропускал Лавкрафт и такие известные издания, как «Аргози» и «Популяр мэгезин». И примерно тогда же он перечитал целую подшивку (150 номеров!) специализированного журнала о железных дорогах «Рейлрод мэнс мэгезин».

Его письма в редакцию, публиковавшиеся в соответствующих разделах журналов, стали еще одним показателем возрождающегося интереса к жизни. Например, в одном из своих посланий в «Олл Стори уикли» он саркастически обрушился на читателей, требовавших от авторов журнала более правдоподобных рассказов. Лавкрафт утверждал, что произведения, посвященные невероятному, куда важнее, потому что дают удовлетворение страсти к неведомому, странному и невозможному, свойственной каждому человеку. Этому убеждению он остался верен до конца жизни.

В этом же письме Лавкрафт отметил авторов, наиболее успешно работающих в журнале, — Э.Р. Берроуз, А. Терюн, 3. Грей и Д. Ингленд. Упоминание 3. Грея, автора вестернов, и А. Терюна, сочинителя рассказов о животных, с точки зрения его вкусов выглядит достаточно странно, но вот Берроуз и Ингленд вполне успешно писали именно фантастические тексты.

Однако еще до публикации этого длиннющего письма Лавкрафт стал своего рода знаменитостью среди корреспондентов и читателей журнала «Аргози». В 1913 г. в одном из своих писем он обругал сочинения Ф. Джексона, автора мелодраматических сочинений. Отклики на этот выпад были разные: одни читатели поддерживали позицию Аавкрафта, другие зло и даже злобно на нее нападали. Дело приняло неожиданный оборот, когда письмо от некоего Джона Рассела из Флориды, выступавшего ярым апологетом Джексона, оказалось написано стихами. В январском выпуске 1914 г. Говард ответил ему стихотворением «Возвращение Аавкрафта: к критикам». Дискуссия о творчестве Джексона продолжалась до октября 1914 г., и по численности и активности фанаты писателя явно одолевали его противников. Однако формально спор завершился стихотворением «Прощание критиков», написанным одновременно Аавкрафтом и Расселом, в котором они примирились. (Сделано это было, конечно же, по прямому настоянию редактора «Аргози».)

И вот это «побоище» вокруг творчества Джексона неожиданно самым положительным образом повлияло на Аавкрафта. Совершенно случайно возникшая полемика позволила ему собраться с силами, сесть и написать стихотворение, которое, при всей старомодности формы, оказалось ярким и любопытным для читателей. Самое же главное — на Аавкрафта обратили внимание представители мира любительской журналистики, окончательно вытащившие его из духовной и душевной скорлупы, в которой он замкнулся на годы.

Э. Дасс, тогдашний официальный редактор Объединенной ассоциации любительской прессы США (ОАЛП), заметил дискуссию в «Аргози» и пригласил и Аавкрафта, и Рассела вступить в его организацию. Согласились оба, и 6 апреля 1914 г. Говард Филлипс Лавкрафт стал полноправным членом ассоциации. Так, «выйдя из пустоты», он очутился в шумном и крикливом сообществе журналистов-любителей, где прижился на много лет и где впервые реализовал себя как прозаик и автор рассказов о невообразимом и неведомом.