ЗАГОВОРЩИКИ

ЗАГОВОРЩИКИ

За несколько дней до открытия Государственного совещания на квартире московского кадета Н.М. Кишкина состоялась встреча посланцев Корнилова с рядом общественных деятелей обеих столиц. Среди присутствовавших на ней были П.Н. Милюков, М.В. Родзянко, В.В. Шульгин и другие не менее известные фигуры. От имени делегатов из Могилева капитан В.Е. Роженко доложил собравшимся о положении в армии, о назревающем конфликте между Керенским и Корниловым. Он сказал, что в окружении премьера готовится смещение Корнилова с должности Верховного главнокомандующего, но тот готов из патриотических соображений не подчиниться такому приказу. Роженко предупредил о том, что, по данным контрразведки, в Петрограде готовится новое выступление большевиков. В преддверии этого к столице выдвинут конный корпус, готовый действовать и против большевиков, и против правительства.

На присутствовавших все сказанное произвело крайне тяжелое впечатление. Дело было не в том, что они не поддерживали Корнилова. Просто новое положение вещей требовало сделать выбор, к чему большинство собравшихся было не готово. Один из присутствовавших на этом собрании вспоминал: «Обсуждать тут же доклад увлекающегося офицера не хотели. Было ясно, что сочувствуют делу все, но никто не верит в успех. Да и связывать себя и политические группы, которые представляли участники совещания, ни у кого не было желания»{317}.

Несколькими днями позже информация из Ставки обсуждалась за закрытыми дверями участниками Совета общественных деятелей. «После долгих объяснений П.Н. Милюков от лица общественных деятелей кадетского направления сделал заявление о том, что они сердечно сочувствуют намерениям Ставки остановить разруху и разогнать совдеп. Но настроение общественных масс таково, что они никакой помощи оказать не могут. Массы будут против них, если они активно выступят против правительства и совдепа. Поэтому на Милюкова и его единомышленников рассчитывать нельзя. К этому заявлению стыдливо присоединились путем молчания и знаком молчаливого согласия остальные общественники»{318}. Уже с мартовских дней кадетские лидеры, включая Милюкова, много раз заявляли о необходимости применить силу. Они с радостью бы одобрили силовую акцию, но только в случае ее успеха. Принимать же на себя ответственность и рисковать последствиями неудачи никто не хотел.

Попыткой уйти от этого были и прозвучавшие на совещании сомнения в том, что посланцы Ставки говорят от имени самого Корнилова. Нам представляется, что в этом вопросе колебаний быть не может. Напомним, что фамилию капитана Роженко Корнилов называл Лукомскому в качестве одного из разработчиков плана будущего выступления. Роженко был секретарем Главного комитета Союза офицеров, а эта организация с самого начала своего существования взяла курс на военный переворот. По основной должности Роженко был офицером для поручений в Особом делопроизводстве управления генерал-квартирмейстера. Это учреждение с мало чем говорящим названием было своего рода политической канцелярией Ставки, и именно здесь находился центр интриг и заговоров.

В день приезда Корнилова в Москву у него состоялась личная встреча с Милюковым. Разговор был очень дипломатичен и не касался впрямую острых тем. Из этого общения Милюков вынес впечатление того, что Корнилов уже окончательно решился на разрыв с правительством. Но и у Корнилова создалось впечатление, что лидеры кадетов готовы поддержать его. И то и другое было результатом взаимного непонимания. Соратник Милюкова по руководству кадетской партией В.А. Маклаков говорил в это время председателю Главного комитета Союза офицеров Л.Н. Новосильцеву: «Передайте генералу Корнилову, что ведь мы его провоцируем, особенно М[илюков]. Ведь Корнилова никто не поддержит, все спрячутся…»{319}

Еще об одной встрече с Корниловым в эти дни рассказал позднее А.И. Путилов. Напомним, что созданное им Общество экономического возрождения России занималось сбором денег в поддержку мероприятий, направленных на противодействие социалистической пропаганде. Во время своего пребывания в Москве Корнилов пригласил Путилова и другого банкира — А.И. Вышнеградского для беседы к себе в вагон. Не тратя время на долгие предисловия, он сказал: «По соглашению с Керенским, я посылаю в Петроград корпус разогнать большевиков. Но разогнать мало, надо арестовать. Чтобы большевики не разбежались из Смольного и чтобы избежать уличного боя, нужно организовать внутри Петрограда выступление… Для этого потребуются средства. Нужно собрать офицеров, юнкеров. Нужны деньги, чтобы разместить людей перед выступлением, кормить. Можете ли вы мне дать деньги?»{320}

Путилов и Вышнеградский ответили, что деньги есть и, хотя распоряжаются ими не только они, скорее всего проблем с этим не будет. Было условленно держать связь с тем, чтобы в нужный момент посланцы Корнилова могли прийти за деньгами. Путилов особо подчеркивал, что у него создалось впечатление, что Корнилов и Керенский действуют заодно. Если это ложь, то непонятен ее смысл. Было бы ясно, если бы Путилов утаил что-то в показаниях на следствии по «делу Корнилова». Но его даже не допрашивали, а своими воспоминаниями он поделился лишь спустя десять лет, когда острота вопроса была в значительной мере снята. Приходится верить тому, что он говорил о настроениях Корнилова. Но, может быть, обманывал сам Корнилов? Говоря, что он действует в согласии с Керенским, главковерх уже тогда готовил мятеж? Скорее всего, это тоже не так. Все было даже не сложнее, а гораздо запутаннее.

Заговор, несомненно, был. Но, если вдуматься, он был каким-то странным. Маклаков, присутствовавший на совещании общественных деятелей с представителями Ставки, позже писал: «Я был поражен и напуган тем общим впечатлением, которое посланцы Корнилова вынесли из этого собрания; это впечатление было, что “общественные деятели” им сочувствуют и их поддерживают. Помню, что я очень резко упрекнул Новосильцева в том, что эти посланцы сознательно или бессознательно ведут двойную игру: говорят нам, что дело уже решено, что выбора нет, в то время как еще ничего не решено, а затем сообщают Корнилову наше отношение к свершившемуся факту под видом отношения к самому проекту»{321}.

Итак, заговор был. Были заговорщики, увлеченно, как дети, игравшие в конспирацию. Все это делалось именем Верховного главнокомандующего, но при этом сам он еще далеко не решил для себя, что он будет делать дальше. Корнилов не верил Керенскому, но продолжал верить Савинкову, он еще не оставил надежды на то, что все вопросы можно будет решить путем соглашения. Но нетерпеливые головы из окружения главковерха подталкивали его к разрыву. Самым досадным было то, что в любой момент большинство из них было готово уйти в сторону.

Мы уже писали о том, что отсутствие у Корнилова близких друзей заставляло его приближать к себе людей случайных и ненадежных. Таковыми были Завойко и Филоненко, в какой-то мере — полковник Голицын. В середине августа в окружении главковерха появилась еще одна таинственная личность — А.Ф. Аладьин. Биография его запутана и содержит сведения, противоречащие друг другу. В двадцать с небольшим лет он был арестован за революционную пропаганду, приговорен к ссылке, но бежал за границу. В Россию он вернулся лишь через девять лет, во время первой революции. В 1906 году Аладьин, называвший себя тогда социал-демократом, был избран депутатом I Думы. В короткий период существования первого российского парламента он получил известность как лидер фракции трудовиков. В том же году Аладьин был снова арестован и снова бежал. Последующие десять лет он прожил в Англии, где занимался коммерцией и журналистикой, а по слухам, не гнушался и вымогательством денег у заезжих русских. С началом войны он стал военным корреспондентом и надел погоны лейтенанта английской армии.

В Россию Аладьин, по его словам, вернулся лишь 2 августа 1917 года, но сразу развил активную деятельность. Уже на следующий день он посетил находившегося в Петрограде Корнилова, познакомился с Савинковым и рядом других министров. Как бывший депутат Думы Аладьин присутствовал на Государственном совещании, тогда же вновь встретился с Корниловым и получил от него приглашение посетить Ставку. Откладывать дело он не стал и тут же выехал в Могилев. Здесь он развивал перед Филоненко фантастический план создания своего рода парламента из депутатов всех четырех дум, перед которым было бы ответственно Временное правительство. Покинув Ставку на несколько дней, он вернулся как раз в самый разгар «корниловского дела».

Милюков, относившийся к Аладьину крайне отрицательно, считал его откровенным авантюристом. Своим подчеркнуто «англизированным» видом, вплоть до вересковой трубки в зубах, он производил впечатление человека, надевшего маскарадный костюм. При этом Аладьин был еще и суеверен до крайности, а когда начинал говорить на свою излюбленную тему о масонах, то и вообще производил впечатление не совсем нормального. При этом он чуть ли не ногой открывал двери министерских кабинетов и присутствовал на самых секретных совещаниях у главковерха. Вероятнее всего это объяснялось тем, что при каждой возможности Аладьин намекал на свою причастность к деятельности английской разведки. Именно как посланца могущественной Британии его принимали и политики, и генералы. Трудно сказать, было ли это так на самом деле. Во всяком случае, Керенский (к слову, отказавшийся встречаться с Аладьиным) называл его весьма важным тайным агентом Англии{322}.

Аладьин, Завойко и прочие своей близостью к главковерху лишь компрометировали его. Пожалуй, лишь один человек, из тех, кто имел влияние на Корнилова, относился к происходящему серьезно и был намерен идти до конца. Мы уже упоминали имя генерала А.М. Крымова. Перед революцией он командовал Уссурийской конной дивизией, действовавшей на Румынском фронте. Воевавший под его началом генерал П.Н. Врангель вспоминал, что Крымов был «выдающегося ума и сердца человек, один из самых талантливых офицеров Генерального штаба, которых приходилось мне встречать на своему пути»{323}. Внешне он мало походил на генерала, а тем более генерала-кавалериста. Грузный, если не сказать толстый, он больше был похож на купца или чиновника средней руки. Обычно люди такой комплекции отличаются флегматическим характером, но Крымов был переполнен энергией. Недоброжелатели прозвали его «слон в экстазе», и при всей иронии, сквозившей в этом прозвище, что-то от истины в нем было. В проявлении любых чувств Крымов не знал меры. Он мог разрыдаться, нисколько не стесняясь присутствием посторонних. Конечно, сто лет назад мужчины меньше стыдились слез, но все-таки некая аффектация в поведении Крымова имела место. Забегая вперед, скажем, что это в значительной мере объясняет его самоубийство после неудачи корниловского выступления.

Накануне революции Крымов входил в число заговорщиков, планировавших добиться отречения царя в пользу наследника. Душою этого заговора был А.И. Гучков, сохранивший тесные отношения с Крымовым и в последующее время. Мы писали о том, что в марте 1917 года Гучков планировал поставить Крымова во главе Петроградского военного округа, но тот отказался в пользу Корнилова. Сам же Крымов получил под начало 3-й конный корпус и отбыл на фронт.

Революционный «разгул демократии» Крымов с самого начала принял в штыки. Еще в марте, будучи в Петрограде, он говорил Деникину: «Ничего ровно из этого не выйдет. Разве можно при таких условиях вести дело, когда правительству шагу не дают ступить совдеп и разнузданная солдатня. Я предлагал им в два дня расчистить Петроград одной дивизией — конечно, не без кровопролития… Ни за что: Гучков не согласен, Львов за голову хватается…»{324}

В апреле по инициативе Крымова на Юго-Западном фронте возникла тайная офицерская организация. Ее ячейки были созданы, главным образом, в полках 3-го конного корпуса и частях киевского гарнизона. Крымов исходил из того, что остановить общее разложение армии уже не удастся. Его план заключался в том, чтобы в случае падения фронта идти со своим корпусом форсированным маршем к Киеву, занять город и отсюда обратиться с призывом к офицерам и всем честным людям. Обратим внимание — осенью Корнилов будет действовать именно так, с той лишь разницей, что базой для него станет Дон.

Репутация Крымова была хорошо известна и, скорее всего, сыграла решающую роль в том, что именно ему было поручено командование войсками, перебрасываемыми к Петрограду. 13 августа, в день отъезда Корнилова на Государственное совещание, Крымов прибыл в Могилев. Это может показаться странным, если считать, что он приехал исключительно для получения инструкции по службе. Однако можно предположить, что Крымов сознательно воспользовался отсутствием главковерха. Беря на себя руководство готовящимся выступлением, он тем самым снимал с Корнилова ответственность за возможные последствия этого. Деникин писал: «Крымов добровольно стал орудием, “мечом” корниловского движения; но орудием сознательным, быть может, направлявшим иногда… руку, его поднявшую»{325}. Если Корнилов продолжал колебаться, то для Крымова никакой компромисс с Керенским был невозможен.

Крымов и раньше имел контакты с офицерскими организациями, действовавшими в Петрограде. Скорее всего, что в сотрудничестве с ним работала упоминавшаяся ранее группа П.Н. Врангеля и полковника А.П. Палена (Врангель долгое время был подчиненным Крымова и сменил его на посту командира Уссурийской дивизии). Напомним, что через поручика И.П. Шувалова группа была связана с военной секцией «Республиканского центра».

После приезда Крымова в Ставке состоялось тайное совещание, на котором рассматривались возможности вооруженного захвата Петрограда, намечались конкретные цели и распределялись роли участников. Для координации действий в столицу, по свидетельству Деникина, был командирован некий полковник С., член Главного комитета Союза офицеров. Предположительно речь идет о полковнике (позднее генерале) В.И. Сидорине. Донской казак по происхождению, летчик по военной профессии, он занимал должность заместителя председателя Главного комитета. Как потом оказалось, Сидорин был человеком не очень надежным, да и к тому же большим любителем ресторанных кутежей. В сообщениях из Петрограда он убеждал, что почва для выступления в столице готова, хотя на самом деле никакой серьезной работы им проведено не было.

Для усиления петроградских организаций с середины августа началась тайная переброска офицеров в столицу. Часть из них направлялась по заранее условленным конспиративным адресам, для других был придуман иной способ. 22 августа в штабы фронтов была разослана телеграмма за подписью генерал-квартирмейстера И.П. Романовского. В ней говорилось о предстоящих в Могилеве испытаниях английский бомбометов и минометов новейших систем. Телеграмма предписывала направить для участия в испытаниях по три кадровых офицера от каждой дивизии{326}. Таким образом предполагалось собрать большую группу офицеров с тем, чтобы потом перебросить их в Петроград, сообщив уже по дороге о настоящей цели вызова.

В самом Петрограде офицерские организации, входившие в орбиту деятельности «Республиканского центра», получили приказ быть готовыми к выступлению. В момент появления Крымова на подступах к столице отряды заговорщиков должны были захватить ключевые пункты в городе, арестовать Временное правительство, взять под стражу, а если надо, то и расстрелять вождей Петроградского Совета{327}. Ожидаемое выступление большевиков могло ускорить эти меры. Если бы большевистского мятежа не было, заговорщики предполагали его сымитировать. Детали этого замысла помогает понять очередное свидетельство В.Н. Львова, если сказанному им вообще можно доверять. Полгода спустя ветер начинавшейся гражданской войны занес Львова в Оренбург. Здесь атаман оренбургского казачества А.И. Дутов рассказал ему, что под видом большевиков должен был выступить именно он{328}.

На первый взгляд налицо детальный и разработанный план переворота. Однако сразу закрадывается подозрение в том, что все это существовало только в фантазии заговорщиков. Нам еще придется писать о том, что все эти замыслы лопнули как мыльный пузырь задолго до стадии реализации. Да и не могло это быть ничем другим, кроме как мыльным пузырем. Никто в Ставке серьезно планов переворота не разрабатывал, никто не поддерживал необходимых контактов со столичным подпольем. Вся петроградская составляющая «заговора» была чистой авантюрой, и подсознательно участвовавшие в ней это чувствовали. Именно это и заставило их в решающий день спрятаться в отдельном кабинете ресторана, вместо того чтобы следовать ранее составленным планам.

Романовский был единственным из старших начальников, кто был посвящен в планы готовящегося выступления. Разумеется, полностью сохранить подготовку в тайне было невозможно. Многие из чинов Ставки догадывались о происходящем, кто-то, как, например, Лукомский, знал об этом почти определенно. Но те, кто догадывался, предпочитали не вмешиваться. Дело было слишком рискованным, и потому в случае его неудачи проще было отговориться незнанием. В том же случае, если бы начинанию способствовал успех, присоединиться было никогда не поздно.

Все зависело от Верховного главнокомандующего. А его намерения были до конца не ясны. Корнилов вернулся из Москвы, будучи настроен крайне отрицательно в отношении перспектив дальнейшего сотрудничества с Керенским. После встречи с главковерхом Крымов удовлетворенно сказал: «Все идет хорошо. Решили больше не иметь дела с “ними”…»{329} Тем не менее Крымов каждый день откладывал свой отъезд из Могилева. Он не был уверен в том, что Корнилов сохранит свою жесткую позицию. Действительно, тот снова медлил. К середине месяца крайне осложнилась обстановка на фронте и Корнилов всецело отдался этому, как бы оттягивая неизбежное решение.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.