ДЕТСТВО

ДЕТСТВО

18 августа 1870 года в маленьком сибирском городке Усть-Каменогорске, в семье хорунжего Сибирского казачьего войска Егора (Георгия) Корнилова, выслужившего свой невысокий офицерский чин за четвертьвековую добросовестную службу, родился сын. Ребенок был хилым и слабым, непонятно было, выживет он или нет. Потому решили спешно его окрестить, мол, если уж Богу угодно будет взять к себе новорожденного, то хоть с христианским именем. Мальчику дали имя Лавр.

Считается, что предки нашего героя пришли в Сибирь с дружиной Ермака. Один из первых биографов Л.Г. Корнилова Н. Туземцев (Н.Т. Добровольский) в 1919 году писал, что Корнилов был потомком «русских пионеров, поклонившихся некогда Грозному царю царством Сибирским»{1}.

Каких-либо полных сведений о родителях и дедах Лавра Георгиевича не осталось. Известно лишь, что его отец, выйдя в отставку, продолжил службу писарем волостной управы (коллежским секретарем) в станице Каркаралинской Семипалатинской области[1]. Мать — Мария Ивановна, по некоторым данным, «простая казашка из кочевого рода, обитавшего на левобережье Иртыша»{2}, по другим, являлась казачкой станицы Кокпектинской{3}. Кровь предков по материнской линии заметно сказалась на восточном типе лица Корнилова. «В Корнилове, несомненно, текла кровь сибирских инородцев, так как он отличался ярко выраженными чертами монгольского типа, делавшими его похожим на бурята», — писал Е.И. Мартынов, один из первых советских биографов Корнилова, бывший его начальником в 1912 году и находившийся с ним в плену во время Первой мировой войны{4}. Мать Лавра Корнилова, как большинство женщин того времени, занималась хозяйством и воспитанием детей.

Лавр был старшим ребенком в семье и потому должен был опекать младших — брата Петра и сестру Анну. С малых лет Лавру приходилось бегать на посылках, выполняя мелкие поручения по хозяйству, ездить с лошадьми в ночное. Как правило, у детей, растущих в такой обстановке, вырабатывается воля, уверенность в себе, закаляется натура. Первые одиннадцать лет жизни Корнилова прошли в станице Каркаралинской, которая появилась в 1820-х годах как опорный пункт русских войск, охранявших границу России. С расширением российского влияния в сторону Семиречья эта станица одной из первых стала выделять отряды казаков для участия в экспедициях против кочевников Киргизской степи{5}. Станица располагалась «при речке Каркаралинке, у подошвы горы того же имени»{6}, почтовый тракт к ней шел из Павлодара. В 1878 году в Каркаралинской проживало 862 человека, были кожевенный завод, три кузницы, водяная мукомольная мельница, почтовая станция, питейное заведение и винный склад. От Санкт-Петербурга до станицы было 4029 верст, от Москвы — 3425, а от Омска — 720.{7}

С детства Корнилов соприкасался с тяжелой казачьей службой и, хорошо зная жизнь, быт и психологию казаков, в дальнейшем пользовался их уважением и поддержкой.

Сибирское казачье войско не было, подобно Донскому, Яицкому, Запорожскому и части других казачьих войск, продуктом вольной колонизации окраин Московского государства недовольными тогдашними порядками людьми: Оно образовалось почином самого российского правительства, принудительно заселявшего новые обширные земли{8}. Сибирские казаки никогда не были «вольными», а всегда исключительно «служилыми».

В XVI — первой половине XVIII столетия все военнослужащие в Сибири назывались общим именем «служилые люди», которые подразделялись на дворян, детей боярских, стрельцов, служилых татар и казаков. Последние и составляли главную массу сибирского служилого люда, особенно в XVI и XVII веках, так что слова «казак» и «служилый человек» на языке и в понятиях того времени являлись как бы синонимами, и потому даже в официальных бумагах нередко заменялись одно другим{9}.

Сибирские казаки делились на группы по городам и местностям, к которым были приписаны, по роду службы и по происхождению. Были тобольские, тюменские, пелымские, березовские, томские, кузнецкие городовые казаки. С начала XVIII века, когда на южных и юго-восточных окраинах России стали появляться новые поселения, то вместо городков и острожков их стали именовать крепостями, а поселяемые в них казаки стали именоваться крепостными — омские, железинские, семипалатинские, устькаменогорские, ямышевские крепостные казаки. Во второй половине XVIII века, когда все крепостные казаки и большая часть выдворенных на линии городовых тобольских, тарских, тюменских, томских казаков поступили под одну общую команду или атаманство проживавшего в Омской крепости войскового атамана, они стали называться собирательным именем «сибирских линий казаки».

В начале XIX столетия сплочение разбросанных по разным западносибирским городам и крепостям казаков завершилось сформированием из них десяти конных полков и двух конных батарей. Так образовалось Сибирское линейное казачье войско, переименованное в 1861 году, с включением в него остатков тобольских, томских и сургутских городовых казаков, просто в Сибирское казачье войско{10}.

В середине XIX века казачьи поселения выдвигаются южнее в Семиречье и Зайсанский край (Кокпекты, Копал, Лепса, Урджар). Основным их занятием были «всесторонняя» служба на линиях и внутри степи, поиски «неспокойных» киргизов. В это время проходят первые серьезные экспедиции в Семиречье под начальством полковника Карбышева, заложившего город Верный, «столицу» Семиреченского казачьего войска, а также экспедиции в район озера Иссык-Куль. В 1861 году для действий против кокандцев формируется значительный смешанный отряд «из всех родов оружия» с преобладанием казаков и их артиллерии. Под командованием полковника Циммермана он выдвинулся по реке Чу, разбил близ Кастека многочисленное кокандское войско, а затем взял и разрушил две крепости — Токмак и Пишпек{11}. В середине 1860-х сибирские сборные сотни в составе отряда генерала Черняева принимали участие в захвате ханских крепостей и городов — Аулие-Ата, Чимкента и Ташкента. В 1867 году из сибирских казаков, поселенных в Семиречье, было образовано Семиреченское казачье войско.

В 1875—1876 годах сибирские казаки участвуют в походе и окончательном завоевании Кокандского ханства. Отличились казаки и в штурме Андижана, когда три сотни сибирцев впереди штурмовых колонн, лично возглавленные начальником кавалерии полковником Скобелевым (затем прославленным генералом), первыми ворвались в город и заняли цитадель и ханский дворец{12}.

Вторая половина 1870-х ознаменовалась мирными реформами. В это время для Сибирского казачьего войска были изданы земельные положения, обеспечивавшие быт казаков и офицеров, в крае были открыты многие учебные заведения, начиная с университета и кончая гимназиями, училищами и школами. Законами от 7 мая и 9 июня 1877 года сибирским казакам предоставлялось право на земельный надел от 30 до 60 десятин на душу, в то время как все прочие казачьи войска в европейской России имели на душу не более 10—25 десятин. По закону 1880 года о воинской повинности, Сибирское казачье войско было обязано в мирное время направлять на службу три, а в военное время — девять конных шестисотенных полков (около девяти тысяч человек){13}.

* * *

В 1879 году девятилетний Лавр поступает в Каркаралинскую приходскую школу, в которой обучалось всего 23 человека. Как правило, преподавание в таких школах велось людьми случайными, далекими от педагогической работы — более или менее грамотными казаками, в основном стариками. Кроме чтения и письма, детей знакомили с основами истории, географии, литературы. Обязательным и главным предметом был Закон Божий.

После заключения в 1881 году между Россией и Китаем Петербургского договора русские войска были вынуждены покинуть временно оккупированный Илийский край. За русскими частями, покидавшими район Или, следовали многочисленные толпы мусульман, спасавшихся от китайских властей после подавления антицинского восстания в Восточном Туркестане в 1878 году. За десять лет мусульмане «убедились в благах, которые несла им русская администрация»{14}. Поэтому тысячи беженцев устремились в Семиречье и земли Сибирского казачьего войска. Это потребовало от властей усиления охраны границы с Китаем и увеличения числа чиновников приграничной администрации, решавших вопросы, связанные с беженцами и переселенцами.

Отставной хорунжий Корнилов не смог отказаться от предложенной административной должности в приграничном городке Зайсане. На решение перебраться из обжитого дома с хозяйством в далекое и неизвестное место повлияли прибавка к жалованью, несколько лишних десятин земли и дополнительные льготы.

Ехали к новому месту очень долго, пересекая бесконечную девственную прииртышскую степь. Каждый день Лавр со своим братом отставали от повозок, охотясь за утками, шурпанами и другой степной дичью. Часто ночью, у потухавшего костра, мальчик просыпался и слушал степь. Как пишет один из первых биографов Корнилова: «Неясный, смутный гул ночной жизни несся над степью, разрастаясь широкой гармонией под темными небесами. Неясные тени бежали от костра и толпились у изголовья, свист пробужденных птиц, обрывки долгой песни полусонного киргиза, звук бубенчика, далеко упавший на краю ночи, волновали фантазию, звали к подвигу, заставляли с жуткой радостью впивать в себя неотразимые чары вольной, бродячей жизни»{15}. Быть может, в эти звездные ночи и родились отвага и наблюдательность бойца и путешественника, которые мы заметим у нашего героя позже?

Перебравшись на китайскую границу, семья Корниловых живет привычной трудовой жизнью. Большую помощь родителям в ведении хозяйства оказывали дети. Лесов в тех местах практически не было. Строили из сырцового кирпича, который твердел в жаркое летнее время. Дом рядового казака в тех местах представлял собой невысокое одноэтажное строение с двумя или четырьмя окнами, выходящими на улицу. На окнах обязательно были ставни, постоянно закрытые в летнее время из-за невыносимой жары. Вход в дом был со двора, в который входили с улицы через калитку в воротах, сделанных в ограде. Внутри дома, кроме неотапливаемых сеней, были кухня и общая комната-спальня. Из сеней, через чуланчик, можно было попасть на чердак.

Исследователь Западной Сибири Ф.Н. Усов так описывал быт сибирских казаков того времени: «Потолки и стены белят глиной, полы каждую субботу моют, скоблят и покрывают половиками. Иногда стены обивают дешевенькими обоями, а полы красят. Печи в комнатах голландские… Убранство делается у всех по одной манере. В углу, против входа, образа, иногда в ризах и киотах, потускневших от времени… Более зажиточные имеют перед образом лампадку с деревянным маслом, а на угловом столике псалтырь в кожаном переплете. В простенке два-три стола, покрытые белой скатертью; у стен несколько стульев, а в углу диван с ситцевой обивкой или без обивки, все это самой простой работы. Одно или два небольших зеркала, обвешанные полотенцем с вышитыми узорами на концах. Несколько общеизвестных лубочных картин военного содержания. Но непременные атрибуты убранства в чистой половине составляют: во-первых, семейная кровать с взбитыми перинами, с одеялом, которое сшивается из разноцветных ситцевых лоскутков, и с яркоцветными занавесками, которые спускаются от потолка до полу; во-вторых, шкафиккомод с посудою, на котором блестит медный самовар, и, в-третьих, красиво обитые белою жестью сундуки с имуществом. Если чистых комнат несколько, то эти предметы ставятся в первой со входа. Чайную и столовую посуду имеют самого дешевого фаянса, но ярко расписанную и в самом незначительном количестве; употребляя тарелки, блюда, вилки и ножи для гостей, обыкновенно, сама семья пьет из деревянной и глиняной посуды… У разбогатевших казаков обстановка в доме уже совершенно в купеческом тоне и довольно роскошная: большие зеркала, десертные и ломберные столы, оклеенные стулья и кресла, ковры. Равным образом в шкафу напоказ соответствующая посуда из фарфора и серебра.

В кухне чуть не половину пространства занимает широкая русская печь; преимущественно она делается глинобитная, так как кирпича не умеют делать. Рядом с печью, под потолком, полати; кругом стен широкие лавки. В углу перед печкой две полки (поставец) для повседневной посуды, в переднем углу большой четырехугольный обеденный стол, на нем же приготовляется стряпня. В заднем углу чугунный или глиняный умывальник (рукомойник), в виде чайника, и под ним деревянная лохань. Кухня освещена одним или двумя окнами, в которых вместо стекол часто вставлены коровьи пузыри… Кухонная посуда совершенно такая же, как и везде: глиняные горшки, кринки, корчаги, латки, деревянные ведра для воды. Чугунные кастрюли и железные ведра признаются большинством дорогими. За печью хранится ухват, сковородник и лопата… Кухня служит любимым местопребыванием семьи… Большая часть членов семьи спит в кухне: на печке, на полатях, на лавках и на полу… Станичные жители ложатся спать рано, а встают часов в 5 утра, на заре, поэтому освещение не составляет важной статьи расхода в домашнем бюджете»{16}.

В среднезажиточных семьях утром и вечером пили чай, как правило, без сахара, так как сахар стоил довольно дорого (11 — 16 рублей за пуд), с пшеничными калачами. Сахар заменяли медом или изюмом. По воскресеньям к чаю готовили горячие шаньги — круглые пшеничные булки, запеченные в сметане. Обедали казаки в одиннадцать часов утра, а ужинали зимой в шесть, а летом в восемь вечера. В постные дни на обед подавали щи из капусты, или с ячневой крупой, горох, рыбу, кислую капусту, квас с редькой, кашу и картофель с конопляным маслом. В скоромные дни пища была побогаче — щи и картофельная похлебка с приправами, просяная и ячневая каши на молоке, картошка, облитая яйцом, молоко и творог. По праздникам готовили мясной и рыбный студень, щи с говядиной и бараниной, жареную говядину и баранину, жаркое из кур, гусей, уток, пироги с рыбой, паштеты с курицей, блины и оладьи. Весьма распространенным кушаньем были пельмени, которые заготавливали практически в каждом доме «на Рождество и святки целыми тысячами для гостей» и «сберегали» замороженными в сенях и чуланах{17}. Нельзя не упомянуть и о том, что сибирские казаки, впрочем, как и остальные подданные империи, любили выпить. Современник писал, что водка и вино «употребляются станичными жителями, по свидетельству людей, знакомых с казачьим бытом, очень часто и в значительных размерах. В каждый семейный праздник, в свадьбу, именины и т. п., по случаю приезда родственника, а также после похорон устраивается попойка. По принятому обычаю, каждый из гостей должен непременно в тот же день отпотчевать у себя всю компанию. Таким образом, ходят из дома в дом, напиваясь до бесчувствия… Женщины пьют вместо водки какое-нибудь дешевое вино и наливку, не отставая от мужчин»{18}.

В 1878 году в Зайсанской станице проживало всего 150 человек, исключительно казачьего сословия. Несмотря на то что Зайсан пользовался репутацией глухого угла, здесь бывали и весьма известные гости. В нем работали известные российские географы — М.В. Певцов, Г.Н. Потанин, В.И. Роборовский, а весной 1880 года там жил Н.М. Пржевальский, третья экспедиция которого проходила из Зайсана через китайский город Хами в Тибет. Население этого приграничного русского городка с большим уважением относилось к путешественникам, оказывая всемерную помощь в подготовке и проведении экспедиций. От местных жителей, участвовавших в разных экспедициях, Корнилов часто слышал рассказы о дальних и таинственных землях Китая, Тибета и Гималаев.

Став взрослым, Корнилов не любил рассказывать ни о детстве, ни о своей семье. Последние месяцы жизни при нем неотступно находился его адъютант — поручик Хаджиев. Корнилов часто разговаривал с ним, и Хаджиеву было известно многое, чего не могли знать другие. Но даже он позднее признавался в том, что ничего не знает ни об отце, ни о деде своего генерала, не говоря уже о более отдаленных его предках{19}. Напрашивающееся предположение о том, что Корнилов стеснялся своего происхождения, вряд ли соответствует истине. Он никогда не скрывал, а во время революции даже несколько бравировал тем, что являлся сыном «казака-крестьянина». Дело, скорее всего, в другом. Детство просто не отложилось в памяти Корнилова, настоящая жизнь у него началась позже.

Действительно, детство не сулило нашему герою никаких перспектив. Единственное, на что он мог рассчитывать, это, так же как и отец, к концу жизни дослужиться до первого офицерского чина. Единственным способом изменить предопределенный путь было получение образования. Поэтому во что бы то ни стало юный Корнилов мечтает поступить в кадетский корпус.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.