Базельский поезд

Базельский поезд

1

Книгой, открывшей новый период в работе Уэллса, стал роман «Анна-Вероника» («Ann Veronica»). Героиня — это и вторая жена Уэллса Энн Кэтрин (Джейн), и Эмбер Ривз. Так сказать, смешанный образ. Писался роман в Спейд-хаусе, еще до окончательного переезда в Лондон. Все у Уэллса складывалось. «Я снова оседлал велосипед и приступил к изучению Кента. Вошел в местный магистрат, перед нами забрезжила благополучная и добропорядочная жизнь. Меня вполне могли сделать «сэром», могли дать орден или степень, и я бы фотографировался в мантии, — вот что подстерегало меня. Но «Анна-Вероника» и мое республиканство меня уберегли.

Только одно настоящее разочарование я тогда пережил — Джейн не выбрали в магистратуру графства Эссекс, хотя она того всемерно заслуживала…»

2

«В конце сентября, в среду, под вечер, Анна-Вероника Стэнли возвращалась домой из Лондона в торжественном и приподнятом настроении…»

Уэллс часто начинал свои вещи с таких вот вступлений.

«Анне-Веронике исполнилось двадцать один год и шесть месяцев. У нее были черные волосы, тонко очерченные брови, свежий цвет лица; казалось, силы, ваявшие ее черты, работали любовно и неторопливо. Стройная, она двигалась легко, в чуть сжатых губах чувствовалось не то легкое презрение, не то тень усмешки, но это была только маска, прикрывавшая ее недовольство жизнью…»

А ей отчаянно хотелось жить — в полном смысле, от всей души.

Пока Анна-Вероника училась в школе, ей не надо было задумываться, что делать, а что не делать, какие уроки учить и в какие игры играть, но школа осталась позади и теперь все изменилось, появились совершенно неожиданные цели, например, влюбиться или вообще выйти замуж. Одновременно, правда, появились и ужасные неожиданные запреты. Например, желание Анны-Вероники поступить в Соммервил или Ньюхем сразу вызвало крайне негативную реакцию отца («высшее образование лишает женщину женственности»), а невинная просьба провести ночь с друзьями в отеле на костюмированном балу его просто возмутила: «Анна-Вероника! Как это так? Что скажут люди!» Поверенный известной фирмы, человек лет пятидесяти, худощавый, страдающий невралгией, с жестким ртом, острым носом, бритый, седой, сероглазый, в золотых очках, и с круглой лысиной на макушке, отец Анны-Вероники отдавал делам в Сити не так уж много энергии; зато все оставшиеся силы уходили на гольф — игру, которой он придавал серьезное значение, а еще на занятия микроскопической петрографией. В маленькой комнатке на чердаке мистер Стэнли терпеливо шлифовал пластинки каменных пород почти до прозрачной тонкости. И романы читал соответствующие: «Красный меч», «Черный шлем», «Пурпурная мантия». Читал он их обычно зимними вечерами, и при чтении непременно присутствовала Анна-Вероника; ее всегда сердило, что отец старается пододвинуть лампу как можно ближе к себе и занять ногами в потертых пестрых туфлях из оленьей кожи всю каминную решетку…

3

На костюмированный бал отец Анну-Веронику не отпустил. Там же одни эти суфражистки, сумасшедшие! «Мы явление родовое, — совсем недавно заявила в беседе с ним одна такая же, некая мисс Минивер, — а вы, мужчины, чисто эпизодическое. В естественной природе в каждом виде самки важнее, чем самцы; олени, быки — все бессловесные животные обязаны бороться за самку, и лишь у человека самец играет почему-то главенствующую роль. Это несправедливо. Пока мы занимались детьми, мужчины похитили у нас все права и свободы».

Анна-Вероника в раздумье. Неужели единственный способ добиться настоящей свободы, освободиться от опеки отца — это выйти замуж? Например, мистер Мэннинг предлагает ей замужество. Собственно, Анна-Вероника не испытывала никакого особенного отвращения при этой мысли, просто мистер Мэннинг скучен, и брак с ним — это что-то вроде родства, влекущего за собой взаимные обязательства. А где страстные поцелуи, ради которых можно умереть? Где чувства, огнем сжигающие сердце? Вот, например, мистер Рэмедж, которого она недавно встретила на прогулке. Мистер Рэмедж подъехал к столбу, рядом с которым она отдыхала, и нагло улыбнулся: «Позвольте представить вас Цезарю». Ну, Цезарь так Цезарь. Анна-Вероника похлопала красивого жеребца по шее, восхитилась его нежным носом, пожалев про себя, что у лошадей некрасивые зубы, а мистер Рэмедж с непонятным удовольствием обвел рукой открывающуюся с холма панораму: «Видите, какая даль? Она широка, как жизнь». И на этом не остановился. «Знаете, меня очень занимают нынешние Новые Женщины и Девушки. — В отличие от отца, он произносил эти новые без всякого презрения, чуть ли не с большой буквы. — Они занимают меня необычайно. — И странно улыбнулся: — Вы ведь из таких?»

4

Оскорбленная запретами отца, Анна-Вероника бежит из дома.

Она бежит тайно, ни с кем не делясь своими планами. И не к мистеру Мэннингу бежит, и уж, конечно, не к наглому мистеру Рэмеджу, — она просто ищет свободу. Ей хочется жить по-своему, не зависеть ни от кого — ни от родителей, ни от друзей. У нее есть деньги, но небольшие. Сняв скромную комнату, она приступает к занятиям в биологической лаборатории Центрального Имперского колледжа на углу Юстон-роуд и Грейт Портлэнд-стрит. (Иногда кажется, что Уэллс принципиально описывал только знакомые ему места.) Сравнительная анатомия отвлекает Анну-Веронику от запутанных отношений с отцом и тетей, с бывшими друзьями, родственниками; правда, очень скоро она задолжала сорок фунтов — немалая сумма по тем временам — тому самому наглому мистеру Рэмеджу, но рано или поздно она вернет долг… конечно, вернет… она уверена в этом… Ей нравится атмосфера биологической лаборатории — там все пропитано испарениями метилового спирта и умеренными запахами «стерилизованных продуктов органического распада», а на стене всегда висит классифицированная самим Расселом серия анатомических образцов.

«Наибольшее впечатление на Анну-Веронику производила именно продуманность серии, в сравнении с которой подобного рода выставки, виденные ею, казались нестройными и беспорядочными. Каждая деталь была подчинена главной задаче: пояснить, разработать, критически осветить и как можно полнее представить строение животных и растений. Все находившиеся в серии предметы были неразрывно связаны с теорией, объясняющей формы жизни; даже тряпка для стирания мела участвовала в этой работе, даже мойки под кранами — в противовес хаосу, царившему, скажем, на митингах фабианцев, которые Анна-Вероника уже посещала со своими приятельницами. В точно назначенное время в аудитории появлялся сам знаменитый Рассел. Он энергично и с величайшим тщанием собирал по крупицам все «за» и «против», все аргументы и гипотезы, вообще все, с чем можно встретиться на пути к построению родословного древа жизни. Затем все переходили в лабораторию (и через много лет Уэллс помнил все детали ее обстановки. — Г. П.), где усердно исследовали указанные учителем факты при помощи микроскопа и скальпеля, зонда и микротома, совершая время от времени набеги в соседний тесно заставленный музей, где образцы, макеты и справочный материал находились в ведении ассистента Кейпса…»

Этот ассистент привлек внимание Анны-Вероники.

Кейпе говорил быстро и нервно, резко этим отличаясь от Рассела.

Собственно, Анна-Вероника поступила в Имперский колледж именно из-за интереса к выдающейся личности Рассела, но Кейпе… Кейпе оказался не менее интересным… Он говорил негромко, медленно, но иногда вспыхивал, как молния, сразу озаряя те темные немногочисленные уголки, что еще оставались в тени после лекций Рассела. Ему было лет тридцать, возможно, чуть больше. Он немного шепелявил. Цветные мелки в его руке, подобно ракетам разных оттенков, летали по классной доске, рождая все новые и новые диаграммы. Временами он выступал с истинным блеском, иногда держался чуть ли не высокомерно, но бывало и так, что на самые простые вопросы он отвечал на удивление односложно, даже раздраженно. Что-то скрывалось загадочное в его жизни, это несомненно. До встречи с Кейпсом Анна-Вероника общалась с мужчинами совершенно иного склада: с отцом, например, который был деспотичен и сентиментален, с мистером Мэннингом, о котором и сказать-то нечего, ну, еще с этим наглым Рэмеджем с его вечно алчным выражением на хищном лице…

5

Уэллс заставляет Анну-Веронику внимательно всмотреться в Кейпса.

Выясняется, что ее преподаватель женат. (Уэллс в год встречи с Джейн тоже был женат на Изабелле.) Он особенный человек. (А разве Уэллс в годы учебы не был особенным?) Кейпе внимателен к Анне-Веронике, при этом в нем нет никакой этой приторной надуманной чувствительности. После совместной прогулки по зоологическому саду Анне-Веронике начинает казаться, что Кейпе, возможно, даже не просто внимателен… Разве он не поджидал ее в то утро? Разве не бросился порывисто навстречу?.. «Она вдруг открыла, что Кейпе ей мил. Она поняла, что стать женою другого человека она никогда бы не смогла. И если уж нельзя выйти за Кейпса, то она вообще ни за кого не выйдет! Так что отношениям с мистером Мэннингом (а они уже обручились. — Г. П.) надо положить конец. И если когда-нибудь Кейпе захочет…»

Конечно, Кейпе захотел. Ведь речь, как всегда, шла о самом Уэллсе.

«Анна-Вероника взглянула в окно — на видневшиеся вдали деревья, покрытые буйной молодой зеленью, на цветущий миндаль. У нее созрело безумное решение и она уже не хотела от него отступать. «Я порвала со своим женихом, — сказала она почти бесстрастно. — Я влюбилась…»

Кейпе не помог ей ни одним словом.

«Я… Я не люблю человека, с которым… помолвлена…»

Быстро взглянув в глаза Кейпсу, она не смогла уловить их выражения, и сердце у нее сразу упало, решимость исчезла. Она продолжала стоять, точно оцепенев, не в силах сделать хоть одно движение. Она сама все испортила. Сама!.. Но вдруг зазвучал его голос, и тревога сразу прошла. «Я боялся, что у вас не хватит характера, — сказал Кейпе. — А вы… Это чудесно с вашей стороны, что вы доверились мне… И все же… — Он с неправдоподобной и явно напускной недогадливостью спросил: — А кто он?.. Ну, этот человек, в которого вы влюбились?..».

Конечно, Уэллс. Простите, Кейпе.

«Наши разговоры становились все более личными, — вспоминал Уэллс в «Опыте автобиографии» о своих отношениях с Эмбер Ривз, — и у нее появилась милая прихоть лестно именовать меня «Учитель», а мне она раскрыла свое домашнее имя «Дуза». (Сокращенное от челлиниевской Медузы, голову которой в школьные годы она здорово умела изображать.) Я старался подавить свои чувства к Эмбер, но однажды она разбила тонкий лед моей сдержанности, заявив, что страстно влюблена в одного человека, и когда я спросил, «в кого», бросилась в мои, конечно, охотно раскрывшиеся навстречу объятия. Идея группового брака и взаимного утешения, как я воплотил ее в «Современной утопии», способствовала нашему взаимопониманию, и уже в ту ночь мы впервые вместе легли в постель…»

Все дальнейшее совпадает еще больше, и совсем неважно, из романа взяты эти строки или из личных воспоминаний Уэллса.

«В Булони они сели в поезд, и на другое утро завтракали уже в буфете базельского вокзала. Там они поймали интерлакенский экспресс и добрались через Шпиц до Фрутигена. В те дни за Фрутигеном не было железной дороги; они отправили свой багаж почтой в Кандерштег и пошли по тропе для мулов, тянувшейся вдоль левого берега реки, к странной впадине между пропастями, называвшейся Блау-Зее, где окаменевшие ветви деревьев лежат в синих глубинах ледяного озера и сосны цепляются за гигантские валуны. Маленькая гостиница, над которой развевался швейцарский флаг, ютилась под огромной скалой; тут они сняли свои рюкзаки, съели второй завтрак и отдохнули в полуденной тени ущелья, среди смолистого аромата сосен. А потом взяли лодку и поплыли на веслах над таинственными глубинами озера, пристально всматриваясь в его зеленовато-голубые и голубовато-зеленые воды. И тогда у них возникло ощущение, словно они прожили вместе уже целых двадцать лет…»

Разумеется, критики обрушились на «Анну-Веронику». Как это так, — уйти от жены к совсем другой женщине?! Как это так, — девушка сама признается мужчине в чувствах? Зачем писать о таких неприличных случаях, даже если иногда они имеют место в жизни!? Одна рецензия так и называлась — «Книга-отрава». А написал ее известный борец за чистоту нравов тех лет журналист Джон Лоу Стрэ. Семья, — бил он в одну точку, — главная ячейка общества! Никому не позволительно разрушать семью!

6

Отступление

Борис Стругацкий (писатель):

«Мы звали его между собой Г. Дж.

Это не была фамильярность, это была высшая форма почтения и уважения.

С самых наших младых ногтей мы знали:

— Он первый понял из всех, что фантастика должна быть реалистична.

— Он первый понял (и доказал), что истинный герой фантастики есть обыкновенный человек в необыкновенных обстоятельствах.

— Он первым понял (и продемонстрировал), как невероятно эффективен в фантастике юмор, как украшает он Мир Чуда, и как способен он усиливать достоверность нашего мира.

— Он обладал неистовым воображением, равному которому не было ни у кого в его веке, а в следующем лишь один Станислав Лем сумел, пожалуй, с ним сравниться.

— Он первым из первых сумел заменить «обычное интервью с дьяволом или волшебником — искусным использованием положений науки».

И он первый (кажется, единственный из писателей) ощутил дух надвигающегося XX века, кроваво-дымную ауру его уловил, и даже, вроде бы, услышал беспощадные трубы, призывающие «очеловечить человека, пропустив его через горнило невыносимых страданий!»

Наконец, он создал книги, которые прочитав, ты проносишь с собою через всю свою жизнь «ив горе, и в радости, и в беде, и в счастье» (помнится, в самые страшные дни блокады, в январе 1942 года, приткнувшись к сочащемуся светом и холодом окошку, читал я «Войну миров», и ведь — клянусь! — как-то ухитрялся забыть в эти минуты окружающую меня безнадежную безнадежность!).

Как писатель Уэллс огромен. Он открыл новую страну — Реалистическую Фантастику, и скоро ему стало тесно в этой стране, потому что вокруг лежали нескончаемые земли Реалистической Литературы, в значительной степени уже распаханные, но и целинные тоже, ионе головой ушел в мир Новой Поствикторианской Англии, где и нашел свое, только свое: маленького тусклого буржуа, которому суждено было сразиться с фашизмом.

Этот его (почти внезапный) уход в страну Суконного Реализма, мне, молодому энтузиасту, всегда казался каким-то «предательством»; что-то от Льва Толстого с его уходом из Великой литературы в пыльную религию, чудилось мне в этом. И только с годами начинаешь понимать, что Фантастика — да, это Страна, да, огромная, да, почти без берегов, но это страна экзотическая, страна победившего Чуда, страна торжествующего воображения. А ведь вокруг — куда деваться? — лежит необъятный, скучный, осточертевший, суконный, но непобедимо реальный мир, и мы ведь, все как один, от мира сего! И все самое главное происходит в этом мире».