«Перекати-поле»

«Перекати-поле»

На исходе зимы 1894 года Портеру стало известно, что Уильям Брэнн[116], хозяин и редактор ежемесячника «Айконклэст» (Iconoclast), решил прекратить выпуск своего издания, продать оборудование и покинуть город. «Иконоборец» (так в переводе с английского звучит название) влачил незавидное существование. Радикализм его владельца и материалов, что публиковались на его страницах, был чужд консервативному Остину, и читателей у него было совсем немного. Соответственно, сокращалась и реклама — до поры, когда желающих разместить объявление не осталось вовсе. И тогда старый радикал решил уйти из бизнеса. Надо сказать, что Портер давно мечтал о собственной газете, но, конечно, не радикальной (политики он всегда сторонился), а юмористической. Примерно за год до того он даже обсуждал эту тему с одним из местных финансистов, но сумма инвестиций была такова, что ему пришлось отказаться от идеи, и в одном из писем он сетовал: «Никогда мне, видимо, не склонить судьбу на свою сторону… так, чтобы стрелка ее весов сдвинулась в нужном мне направлении»[117]. Но вот внезапно «стрелки двинулись» и представился шанс. Чтобы его осуществить, были необходимы деньги, но, конечно, не столько, сколько нужно было для издания газеты «с нуля». Всего за газету и печатное оборудование Брэнн запросил 250 долларов. «Бренд» «Иконоборца» на момент продажи ничего не стоил. Скорее это была отрицательная величина. Но вот оборудование, хотя и не новое, стоило больше. Это был шанс, и Портер постарался его не упустить.

Денег у него, конечно, не было. Он мог попросить взаймы у родителей жены, но отчего-то не стал этого делать, а обратился к двум бывшим коллегам по Земельному управлению и взял деньги у них. Таким образом, ему удалось собрать половину суммы. Вторую половину внес его приятель Джеймс Крейн, другой бывший коллега, но уже по службе у Мэддокса и Андерсона. Сделка была завершена в марте 1894 года, Портер и Крейн стали совладельцами «Иконоборца». Крейн, как и Портер, пробовал свои силы в литературе, неплохо рисовал и в этой инициативе был его единомышленником. Вдвоем они и приступили к изданию газеты.

Конечно, 250 долларов — это только те деньги, которые они потратили на покупку газеты. Но для того, чтобы начать выпускать свою, оборудования и названия мало. Необходимы были бумага, краска. А еще нужно было, чтобы газету кто-то набирал и печатал. Издание задумывалось юмористическим, поэтому, конечно, иллюстрированным. «Картинки», понятно, они собирались рисовать сами, но без гравера обойтись было невозможно, и на это тоже требовались средства. А еще на офис — редакционное помещение необходимо любой уважаемой газете. А то, что она будет уважаемой, компаньоны не сомневались. И вот здесь потребовались накопления Рочей. Конечно, основную дополнительную сумму внес всё тот же Крейн (он был из состоятельной семьи и сам довольно успешно занимался бизнесом — недвижимостью), но пришлось обратиться к родственникам жены и Портеру Судя по всему, ходатаем в деле выступила Атоль, которая, при всей ее несдержанности и раздражительности, безусловно, верила в литературные способности мужа и от известия о приобретении газеты пришла в восторг. Содержательную часть Портер с Крейном тоже собирались писать сами. Правда, довольно скоро отказались от этого намерения — согласитесь, всё-таки мудрено еженедельно заполнять оригинальным текстом и рисунками восемь газетных полос.

Первый номер газеты вышел уже 14 апреля. Второй — неделю спустя. Оба под старым названием: «Иконоборец». Но затем Брэнн раздумал отдавать свой бренд и затребовал его обратно. Компаньоны не возражали, тем более что новое издание совершенно не походило на детище журналиста-радикала: не стремилось никого обличать и не собиралось ни с кем бороться. Новые владельцы хотели развлекать и смешить — и ничего более. Заметим сразу, что из этой затеи ничего не вышло: очень скоро нашлись и обиженные, и оскорбленные. Но в журналистике, понятное дело, без этого обойтись невозможно. Догадывались ли об этом компаньоны? Едва ли. Опыта у них не было никакого. Особенности журналистской работы они представляли себе довольно смутно.

Двадцать восьмого апреля вышел третий номер газеты — уже под новым названием «Роллинг стоун» (The Rolling Stone). Что в переводе на русский означает «Перекати-поле». Много лет спустя Крейн утверждал, что это была его идея — назвать так новое издание. Он же разработал графический дизайн названия. Так это или нет, ответить сейчас вряд ли возможно: Портер по этому поводу не высказывался. Но, впрочем, едва ли это важно. Если факт и соответствует действительности, то это был единственный заметный творческий вклад компаньона (о финансовом не говорим — он был существен). Похоже, он довольно быстро охладел к общему с Портером детищу, и третий номер газеты оказался последним, в создании которого он принял непосредственное участие. Уже в мае Крейн решил покинуть Остин, чтобы обосноваться в Чикаго, где его бизнес сразу пошел в гору. Принимал ли он в дальнейшем участие в делах газеты? Если только заочно: всё время, пока она существовала, они с Портером часто переписывались, но никакого влияния на содержание, оформление, редакционную политику он, судя по всему, не оказывал. Трудно сказать и как складывались их финансовые отношения. Достоверно известно, что вложенные Крейном в «Перекати-поле» средства так к нему и не вернулись. Возможно, Портер делился с компаньоном какой-то прибылью от издания. Но была ли она?

Однако вернемся к номеру от 28 апреля. В нем было опубликовано редакционное сообщение, которое стоит привести целиком:

«“Перекати-поле” — еженедельная газета, издается в Остине, Техас, и выходит каждую субботу. Она постарается заполнить пробел, существование которого в настоящее время печалит многих. Задача издания — наполнить страницы материалами, что смогли бы удовлетворить самые душераздирающие запросы каждого истинного поклонника хорошей литературы и каждого, кто любит печатное слово, по цене один доллар и пятьдесят центов за годовую подписку; за полгода один доллар; 50 центов за три месяца; 5 центов за номер; деньги вносятся авансом. Наше Специальное предложение. В течение следующих 30 дней, а затем без всяких временных ограничений, любой, кто принесет в редакцию “Перекати-поля” два доллара наличными, будет внесен в особый перечень подписчиков газеты, и тут же, на месте, ему будет вручена сумма в 50 центов наличными. Не упускайте своего шанса и действуйте немедленно. Каждый номер будет содержать истории, юмористические очерки, стихотворения, шутки, в том числе — особенно пикантные — в адрес тещи, губернатора Хогга, а также сведения о погоде и общем состоянии дел в штате Техас»[118].

«Клюнул» ли кто-то на это заманчивое предложение совладельцев еженедельника, сказать трудно — информация по этому поводу отсутствует. Но поначалу всё складывалось относительно неплохо. Появились подписчики, газета продавалась вразнос, стали публиковать объявления, были и рекламодатели.

Первый разовый тираж составил тысячу экземпляров, затем Портер увеличил его до полутора тысяч. Скорее всего, все экземпляры не раскупались, но тем не менее (или как раз поэтому) третий номер Портер решил отпечатать небывалым — пятитысячным — тиражом и раздать газету бесплатно. Помогло это или что-то другое, но газету заметили, и читатели (а может быть, и почитатели) появились.

Что представлял собой еженедельник? Как мы видим, с самого начала «Роллинг стоун» заявила о себе как об издании юмористическом. Советская исследовательница творчества писателя И. Левидова специально изучала материалы еженедельника. «Технические возможности его были невелики, но изобретательной выдумки — сколько угодно, — совершенно справедливо писала она. — Портер завел “газету в газете” — раздел “Планквильский патриот”, якобы редактируемый неким полковником Аристотелем Джорданом и в добродушном тоне пародирующий дух и стиль типичного провинциального журнальчика. Всё остальное содержание еженедельника представляло собой юмористический, довольно непритязательный и пестрый по качеству “винегрет”: карикатурки, скетчи, юморески, фельетоны, анекдоты, выдуманные местные сенсации, переписка с читателями и значительное число звонких, весьма квалифицированных стихов; Портер сочинял их с легкостью, не претендуя на вторжение в сферу настоящей поэзии»[119].

Суждения исследовательницы вполне справедливы. Однако преувеличивать степень оригинальности изобретений, литературных приемов и стилистических изысков Портера всё же не стоит. Его «Перекати-поле» развивалось вполне в русле американской юмористической журналистики конца XIX века. Неизбежны были и налет дилетантизма, и самоповторы, и отпечаток торопливости. Да и шутки порой грешили шаблонностью и грубоватостью. Энергии, желания, идей у издателя было с избытком, а вот опыта — именно журналистского профессионального опыта — не было совсем. При этом почти все материалы своего журнала он создавал сам: писал тексты, рисовал карикатуры, сочинял стихи и т. п.

Нельзя сказать, чтобы его тексты отличались какой-то особой оригинальностью. «Сделаны» они были — в рамках текущих материалов юмористического издания — вполне профессионально. Но «О. Генри» там, конечно, еще не было. Впрочем, вот вам пример — одна из историй Портера, опубликованная на страницах «Перекати-поля»:

«В северной части Остина жило однажды честное семейство Смозерс. Семья состояла из Джона Смозерса, его жены, их маленькой пятилетней дочери и ее родителей, итого — пять человек, если пришлось бы считать для специальной статистики, но на самом деле их было только трое.

Однажды вечером, после ужина, девочка почувствовала сильные рези в желудке, и Джон Смозерс поспешил в город за лекарством.

Он ушел и больше не вернулся.

Девочка поправилась и, когда пришло время, превратилась в девушку.

Мать очень горевала по случаю исчезновения мужа, и прошло почти три месяца, пока она снова вышла замуж и переехала в Сан-Антонио.

Дочь тоже вышла замуж, когда пришло ее время, и, по прошествии нескольких лет, у нее тоже была маленькая пятилетняя девочка.

Она жила в том же самом доме, в котором они жили, когда отец пропал.

Однажды вечером, по удивительному совпадению, у ее девочки случились желудочные колики в годовщину исчезновения Джона Смозерса, который, будь он жив, был бы теперь дедушкой.

— Я пойду в город и принесу лекарство, — сказал Джон Смит (так звали человека, за которого она вышла замуж).

— Нет-нет, дорогой Джон! — воскликнула его жена. — Ты тоже можешь исчезнуть навсегда.

Джон Смит остался, и они вместе уселись у кроватки маленькой Пэнси (так звали их дочь).

Немного погодя Пэнси стало как будто хуже, и Джон Смит снова попытался идти за лекарством, но жена не пустила его.

Внезапно дверь отворилась, и в комнату вошел согбенный старик, с длинными седыми волосами.

— Вот и дедушка, — сказала Пэнси, которая узнала его раньше других.

Старик вынул из кармана бутылку с лекарством, налил столовую ложку и дал Пэнси выпить.

Она вскоре поправилась.

— Я немного запоздал, — сказал Джон Смозерс, — потому что мне пришлось ждать трамвая».

Рассказ вышел под названием «Странная история» и был опубликован в газете в 1895 году. А незадолго до этого в Остине (в газетах и в муниципалитете) весьма активно обсуждалась нерегулярная работа городского общественного транспорта (трамвая). Еженедельник внес свою лепту, опубликовав вот такую — «странную историю».

Злободневных материалов подобного рода в газете Портера было, конечно, большинство. Этого требовал и характер издания — юмористический, и вполне понятная ориентация на местную аудиторию.

Вот другой пример. На протяжении долгих лет в Верховном суде штата длилась ожесточенная тяжба по установлению наследственных прав на одно обширное поместье. Именно в то время, когда выходил еженедельник Портера, процесс завершился, но оказалось, что большая часть его стоимости была поглощена судебными издержками. Журналист не мог не откликнуться на это заметное региональное событие. Историю он озаглавил «Изменчивая судьба», но не ограничился пародированием тех аргументов, которые выдвигали стороны, а не преминул высмеять как беспочвенный снобизм южных псевдоаристократов, так и сребролюбие прекрасных южанок «голубых кровей».

Итак,

Изменчивая судьба

«— Не упрашивайте меня больше, — сказала Глэдис Вавазур-Смит. — Я никогда не буду вашей, мистер Снупер.

— Но вы давали мне раньше понять другое, Глэдис, — сказал Бертрам Снупер.

Золотистый свет заходящего солнца вливался в круглые окошки великолепного особняка, расположенного на одной из самых аристократических улиц.

Бертрам Снупер, бедный, но честолюбивый и талантливый молодой адвокат, только что проиграл свое первое дело. Он осмелился добиваться руки Глэдис Вавазур-Смит, прекрасной и одаренной дочери одной из старейших и самых именитых фамилий в округе. В ее жилах текла “самая голубая кровь”. Ее дед пилил дрова для Хорнсби, а тетка с материнской стороны вышла замуж за человека, которого лягнул мул генерала Ли.

Складки рта резче обозначились на лице Бертрама Снупера, шагавшего взад и вперед по комнате в ожидании ответа на вопрос, который он собирался предложить Глэдис, как только он его придумает.

Наконец ему явилась мысль.

— Почему вы не хотите выйти за меня замуж? — спросил он едва слышным голосом.

— Потому что, — напыщенно сказала Глэдис, — прогресс и развитие, которых достигла современная женщина, требуют, чтобы мужчина принес к брачному алтарю сердце и тело, свободное от унизительных и наследственных несправедливостей, которые более не существуют, кроме как в воображении порабощенных обычаем.

— Я так и ожидал, — сказал Бертрам, обтирая свой разгоряченный лоб оконной занавеской. — Вы начитались книг.

— Кроме того, — продолжала Глэдис, игнорируя убийственное обвинение, — у вас нет денег.

Кровь Снупера залила румянцем щеки Бертрама. Он надел пальто и гордо направился к двери.

— Останьтесь здесь, пока я вернусь, — сказал он. — Я вернусь через пятнадцать лет.

После его ухода Глэдис почувствовала, что ею овладевает непреодолимое желание. Она тихо проговорила, скорее про себя, чем для печати:

— Хотела бы я знать, осталось ли с обеда немного холодной капусты!

И она вышла из комнаты.

Только она ушла, как мужчина, с смуглым цветом лица, с черными волосами, в мрачной, выражающей отчаяние одежде вышел из камина, где он скрывался, и заявил:

— Ага! Наконец-то ты в моей власти, Бертрам Снупер. Глэдис Вавазур-Смит будет моей. Я владею тайной, о которой не подозревает ни одна душа в мире. У меня бумаги, доказывающие, что Бертрам Снупер наследник поместья Тома Бина, и я нашел, что дед Глэдис, пиливший дрова для Хорнсби, был во время войны поваром в отряде майора Фишера. Поэтому семья откажется от нее, и она выйдет за меня замуж, чтобы втоптать в грязь их гордое имя. Ха-ха-ха!

Как читатель, без сомнения, уже давно догадался, это был не кто иной, как Генри Грэсти. И, порадовавшись еще немного, мистер Грэсти с сардоническим смехом уехал в Нью-Йорк.

* * *

Прошло пятнадцать лет.

[…]

Глэдис Вавазур-Смит и Генри Грэсти стояли у брачного алтаря.

Мистер Грэсти, очевидно, не потерял эти годы даром.

Как раз когда священнослужитель собирался произнести роковые слова, за которые он должен был получить десять долларов, рухнула церковная колокольня, и вошел Бертрам Снупер.

С глухим стоном упал священник на пол. Он не мог перенести потери десяти долларов. Его поспешно вынесли и заменили более дешевым.

Бертрам Снупер держал в руке правительственную газету.

— Ага! — сказал он. — Я так и думал, что я вас застану врасплох. Я только что приехал сегодня утром. Вот газета, в которой сообщается о моем прибытии.

Он передал ее Генри Грэсти.

Мистер Грэсти взглянул на газету и смертельно побледнел. Она была помечена тремя неделями позже прибытия мистера Снупера.

— Опять побит, — прошипел он.

— Говорите, Бертрам Снупер, — сказала Глэдис, — почему вы встали между мной и Генри?

— Я только что узнал, что я единственный наследник состояния Тома Бина, оцениваемого в два миллиона долларов.

С радостным криком Глэдис бросилась в объятия Бертрама.

Генри Грэсти вынул из своего жилетного кармана большую жестяную коробку, в которой находились четыреста шестьдесят семь мелко исписанных страниц большого формата.

— То, что вы указали, совершенная правда, но я прошу вас прочесть это, — сказал он, передавая листы Бертраму Снуперу.

Едва мистер Снупер прочел документы, как издал пронзительный крик.

— Все потеряно, — сказал он.

— Что это за документ? — спросила Глэдис.

— Он лишает меня всего моего состояния. Но мне это всё равно, Глэдис, раз я завоевал тебя.

— Что это такое? Говори, я умоляю тебя, — сказала Глэдис.

— Эти бумаги, — сказал Генри Грэсти, — представляют счет моего жалованья за управление имением Тома Бина.

С криком любви Глэдис бросилась в объятия Генри Грэсти.

Двадцать минут спустя Бертрам Снупер не спеша входил в пивную на Семнадцатой улице»[120].

Страницы своего еженедельника Портер насыщал не только злободневной прозой, но заполнял их и не менее злободневными стихами. Впрочем, поэтический дар его был невелик, а посему не станем перенасыщать текст цитатами.

Но еще об одном тексте, опубликованном в «Перекати-поле», тем не менее упомянуть нужно. Речь идет о рассказе «Бексарское дело № 2692». Это история совершенно иного плана — весьма далекая от тех «безделиц», что в основном насыщали страницы еженедельника. Мы назвали его рассказом, что, наверное, все-таки не совсем верно. В нем есть коллизия — история преступления, есть герои: «земельный агент» Шарп и юноша по фамилии Харрис. Но полноценным рассказом этот текст назвать еще нельзя. Скорее, это заготовка, развернутый план рассказа, материал для которого Портер почерпнул из собственной жизни — опыта работы в Земельном управлении штата Техас. Он рассказал историю — надо сказать, весьма трагическую — о том, как упомянутый Шарп обманом завладел землей, принадлежащей семейству Харрис (участком владела вдова с сыном восемнадцати лет), юноша (ее сын) раскрыл преступление, но Шарп убил его, труп спрятал, землю продал и прожил жизнь уважаемым столпом общества. В рассказе нет характеров — они едва намечены, коллизия не разработана, отсутствует полноценная, достойная конфликта художественная «аранжировка», сюжет лишен динамики, но присутствует моральная составляющая. Если бы в основе истории лежало конкретное дело (а что-то схожее наверняка было), — автор назвал реальные имена и подробно шаг за шагом описал обстоятельства события и механизм совершения преступления, — то его история вполне могла бы явить пример бесстрашного журналистского расследования в духе «разгребателей грязи». Однако он написал беллетристическую историю — трагичную, правдивую, но совершенно ученическую. В дальнейшем дарование Портера получило иной вектор развития, бескомпромиссного социального критика из него не вышло (на что впоследствии ему пеняла так называемая «прогрессивная критика»), но могло выйти, сложись его человеческая и литературная судьба по-иному. И «Бексарское дело № 2692», история, опубликованная в 1894 году в еженедельнике «Перекати-поле», — тому свидетельство.

Единственным неоригинальным и регулярным «вкладом» в еженедельник Портера была юмористическая колонка Билли Ная[121]. Газетный синдикат Макклюра (он имел соответствующий договор с автором) поставлял ее всем имеющим на то желание изданиям за умеренную плату. В те годы Билли Най был самым популярным американским юмористом и его колонку регулярно воспроизводили на своих страницах сотни (если не тысячи) столичных и провинциальных американских, канадских и даже британских юмористических (и вполне серьезных!) газет и журналов. Время от времени «Перекати-поле» также перепечатывала материалы из детройтской «Труф» и нью-йоркской «Лайф», но авторство всех остальных публикаций неизменно принадлежало Портеру. Если принять во внимание, что почти до конца декабря 1894-го он писал их после основной работы — в банке, то можно представить, как много он трудился. Его газета выходила еженедельно на восьми полосах, и всё — тексты, рисунки, макет — всё это делалось одним человеком! Правда, вскоре после отъезда Крейна в Чикаго у него появился помощник по имени Дикси Дэниелс[122], но он был печатником и занимался только типографией (Портер платил ему зарплату).

Мы упомянули о декабре 1894 года. 18-го числа этого месяца Портер оставил службу в банке[123]. Хорошо известно, как сильно он ненавидел эту работу, но уходить с нее тем не менее не собирался, поскольку, хотя газета и отнимала уйму времени, сил и энергии, обеспечить семью на то, что она приносила, не мог. Но уход состоялся, и случилось это помимо его воли. Увольнение (а это было именно увольнением) напрямую связывалось с упоминавшейся уже ревизией, когда Уильяму пришлось погасить часть недостачи. В июле он отделался, по сути, легким испугом: по результатам проверки окружной прокурор возбудил дело о растрате, но, поскольку деньги были возмещены, руководство банка не выдвинуло обвинений. Более того, управляющий лично обратился к прокурору с заверениями, что злого умысла со стороны кассира не было — неаккуратность, и не более того. Но проверявший банк ревизор не был удовлетворен таким результатом и написал жалобу в Вашингтон[124]. Оттуда последовал грозный окрик, и была назначена повторная, еще более дотошная и строгая ревизия. Она состоялась в декабре и вскрыла еще целый ряд упущений и нарушений, а также еще одну недостачу, теперь в три тысячи долларов. Однако и теперь растрату погасили (причем Портеру пришлось возмещать половину суммы, 1500 долларов — эти деньги, как и в прошлый раз, внес тесть), а управляющий вновь заступился за кассира, но прокурор (видимо, оберегая себя) теперь потребовал немедленного увольнения халатного сотрудника, что и пришлось сделать, несмотря на просьбы обычных заступников — Андерсона и Мэддокса.

Наверняка после увольнения наш герой испытывал смешанные чувства. С одной стороны, неуверенность. Как-никак нелюбимая, но постоянная работа давала определенность. Но с другой — освобождение от нее сулило надежды на успех в том, что ему, безусловно, нравилось и получалось. Теперь Портер мог сосредоточиться на газете, и, видимо, с удвоенной энергией взялся за дело: во всяком случае, с нового года объем «Роллинг стоун» увеличился, он вырос наполовину — до двенадцати полос. Пришло, скорее всего, и облегчение. Во всяком случае, это читается в письме, которое Уильям Портер написал своему компаньону сразу после увольнения из банка. «Я покончил с банком день или два тому назад. Было ясно, что подобное изменение в моей жизни грядет, так что, наконец, это произошло, и я могу сосредоточиться на работе в газете». Понять его можно: опасное это дело — работать в таком банке. Ему казалось, что уж теперь-то всё плохое позади. Портер ошибался, он не знал, что дело — его дело — не закончено. Оно только началось, и самое ужасное впереди.

А дела с газетой уже и тогда, на исходе 1894 года, шли, видно, не слишком успешно. В том же письме к Джимсу (так он звал своего компаньона Джеймса Крейна) спрашивал: «Ты еще в Чикаго, и каковы перспективы? Хочу сказать тебе, что мне нужно. Хочу покончить с газетой здесь и начать всё где-нибудь в другом месте. Не мог бы ты что-нибудь там сделать для нас в этом направлении? Если сможешь, я тотчас приеду, сразу, как только черкнешь ответ. Я беспокоюсь вот о чем. Здесь не то место, где можно продвинуться. Ты же сам знаешь об этом, не так ли? Слушай, ты не мог бы мне подыскать где-нибудь там работу? Или, если думаешь, что наша газета могла бы иметь там успех и у нас была бы какая-то поддержка, может быть, нам стоило начать всё заново там?»[125]

Видимо, ответ Джимса не был удовлетворителен (даже если бы и был, едва ли затею поддержала Атоль), и эти планы продолжения не имели. Но «детище», хотя, судя по всему, и приносило какой-то доход, явно не сулило безбедного существования его владельцу. Бизнес нужно было развивать, искать аудиторию в других городах. Так появилась идея привлечь к сотрудничеству Генри Тейлора-Райдера, именитого журналиста из Сан-Антонио, с тем, чтобы распространять «Перекати-поле» и в этом городе. Это должно было повысить тираж и увеличить прибыль. Газета, которую распространяли в Сан-Антонио, была идентична остинскому изданию, за исключением вкладки из четырех полос, которую сочинял Тейлор-Райдер. Она была призвана освещать местные события.

Первый биограф писателя А. Смит считал это решение роковым[126]. По его мнению, именно оно привело к крушению предприятия. Это были новые и серьезные расходы, да и фигура Тейлора-Райдера была весьма неоднозначна. Он был журналистом «старой школы», для которого настоящая журналистика обязательно связана со скандалом и распрями с другими газетами. За очень короткое время он умудрился перессорить еженедельник с большинством местных изданий, а это ни к чему хорошему привести не могло.

Но всё-таки главной ошибкой Портера было не создание отделения редакции в Сан-Антонио. В конце концов, и в Сан-Антонио он отправился не от хорошей жизни. Ошибок было по меньшей мере две. Первая. Газета Портера была принципиально аполитична. Казалось бы, ну что в том плохого? Значит, и врагов нет. К сожалению, не значит. Означало это лишь то, что у него не было союзников. Он высмеивал губернатора Хогга и его методы управления, а следовательно — всех демократов, его однопартийцев. Он смеялся и над республиканцами. Иронизировал над богатыми и бедными, бизнесменами и фермерами, арендаторами и ковбоями. А поскольку делал он это неплохо, то и обиженных становилось всё больше. Но самой серьезной ошибкой, не совершить которую он, видимо, не мог, стало то, что постоянной и излюбленной мишенью его юмора с самого начала стала немецкая диаспора. Немецкая община в Остине была влиятельной и значительной. Это были основательные, степенные люди, которые не только сохранили присущую немцам практичность и деловую хватку, но и совершенно не желали ассимилироваться — расставаться со своей культурой, обычаями, ритуалами, языком. У немцев в Остине были свои клубы, пивные, рестораны, они отмечали немецкие праздники (в том числе, например, день рождения императора); на их родном языке издавались газеты; в районе, где жили немцы, даже улицы носили немецкие названия, а рекламные щиты и вывески были написаны готической вязью. А как они говорили по-английски — это было по-настоящему уморительно и так и просилось на страницы газеты! Надо сказать, что сам Портер относился к немцам без неприязни. С удовольствием ходил в немецкие рестораны, любил немецкое пиво, кухню. Но так заманчиво (и в общем-то довольно легко) было высмеивать нелепые для американца традиции и привычки бюргеров, их речь, самодовольство, туповатость и забавную солидность. Что он и делал с завидной регулярностью — публикуя комические сценки, карикатуры, пародии в своей газете. Всё бы ничего, да вот загвоздка: местные немцы были людьми имущими, самые доходные и эффективные предприятия в округе принадлежали им. Они были и главными рекламодателями. И постепенно доходы от рекламы таяли, сокращалось число подписчиков, и всё больше экземпляров мальчишки-разносчики возвращали обратно.

У. С. Портер делал хорошую газету. Делал ее несколько по-дилетантски, но честно и по-настоящему самоотверженно. Но в этом, судя по всему, и заключалась его главная проблема. Он хотел, чтобы она была вне политики, без «фигур умолчания» — только литературной, просто юмористической и никакой больше. Но, как справедливо отмечал один из биографов писателя, «Остин был просто-напросто слишком мал, слишком консервативен и слишком провинциален по своим вкусам», чтобы «переварить» его еженедельник[127]. И, добавим, — в нем было слишком много немцев.

На исходе зимы 1895 года дела у Портера стали стремительно ухудшаться. Денег на издание катастрофически не хватало. Он начал занимать. Сначала у тестя (общий долг ему к моменту прекращения издания составил тысячу долларов), затем у приятелей и знакомых[128]. О степени его отчаяния говорит хотя бы тот факт, что он вдруг взялся за кладоискательство. Легенд о спрятанных сокровищах в Техасе — великое множество. Среди них фигурируют золото Э. Кортеса, клады десперадос, казна Республики Техас, золотой запас Конфедерации, тайники и схроны бандитов, грабивших поезда, банки и почты, индейское золото и т. п. Если помнит читатель, печатником у Портера был некий Дэниелс, а его брат был завзятым (но неудачливым) кладоискателем. Так вот, последний раздобыл «абсолютно надежную карту», в которой указано, где спрятана казна мексиканской армии времен американо-мексиканской войны 1846–1848 годов. Было даже «точно» известно, что мексиканцы зарыли 400 тысяч долларов (откуда у мексиканцев такие деньги?) в золотых слитках по 20 долларов. Портер еще раз занял денег и вложился в экспедицию. Нужно ли говорить, что это была химера и они ничего не нашли?

Как бы то ни было, с большими трудностями, но газета продолжала выходить — в феврале, в марте (с задержками) и в апреле, пока, наконец, не вышел последний номер «Перекати-поле», датированный 27 апреля 1895 года. Таким образом, газета просуществовала ровно год.

Выпуск газеты прервался внезапно — во всяком случае, читателей не предупредили о том, что этот номер — последний.

Но о том, что нечто подобное может произойти, Портер писал раньше, в редакционной статье, помещенной в номере от 30 марта. В пространно-ироничной манере он извинялся перед читателем за то, что в последнее время газета выходила нерегулярно. Сравнив свою газету с больным корью или гриппом, он объяснял, что за болезнью всегда следует выздоровление, и выражал уверенность, что теперь трудные времена позади и газета поправляется. «Мы ожидаем, что начиная с настоящего номера и в дальнейшем газета будет выходить регулярно, — писал Портер, — но не станем форсировать события, а будем действовать очень осторожно, поскольку известно, какие серьезные рецидивы может вызвать неправильное лечение кори, а в совокупности с высокими ценами на бумагу и стоимостью печати они могут быть фатальны»[129].

То есть понятно, что Портер не собирался прекращать издание и, видимо, надеялся поправить дела (вероятно, даже вел переговоры с неким инвестором или инвесторами), но в мае его «Перекати-поле» уже не вышла. Болезнь оказалась-таки фатальной.

Так, на печальной ноте, и закончилась яркая, но короткая история любимого детища Уильяма Сидни Портера.