ТЯЖКОЕ БРЕМЯ СЛАВЫ

ТЯЖКОЕ БРЕМЯ СЛАВЫ

К 1952 году гений Каллас достиг пика. Висконти помог раскрыться ее таланту, он пробудил в ней великую актрису, красивую женщину. Она достигла всего, о чем мечтала. Батиста, безусловно, давал себе отчет, что между Марией и Лукино Висконти существует нечто объединяющее обоих, но предпочитал делать вид, что ничего необычного в этом нет. Всех устраивало такое положение, и внешне все выглядело весьма благопристойно.

Дом, который Мария купила в аристократическом районе Милана на via Buonarroti, украшала антикварная мебель, дорогие картины, в саду стояли античные статуи, в оформлении дома чувствовалось влияние Лукино Висконти.

Больше полутора лет прошло со времени постановки «Травиаты», прежде чем они опять встретились – Висконти и Каллас. На этот раз режиссер решил воплотить свой давний замысел – поставить оперу Доницетти «Anna Bolena». Это трагическая история второй жены Генриха VIII, которая была обезглавлена по приказу своего супруга. Оперу не ставили с 1830 года, но весной 1956-го дирекция La Scala решила возобновить постановку.

Как всегда, Висконти не упускал ни одной детали, он сам проектировал костюмы для Марии, следил за тем, чтобы все следовало исторической правде. Финальная сцена оперы была ее эмоциональной вершиной.

…Мрачный лондонский Таэур. Зарешеченные окна, сквозь которые пробивался слабый свет, многочисленная охрана. Медленно оживали тени, в которых узнавали камеристок Анны и, наконец, Каллас, вернее, ее силуэт появлялся из темноты. Она творила последнюю молитву перед казнью. Зал почти не дышал – все застыли в напряжении.

Отзвучал и растаял в воздухе последний звук оркестра. Зал молчал несколько секунд, а потом взорвался овацией, которая длилась двадцать четыре минуты. Люди кричали «Браво, Мария», на сцену приносили огромные корзины цветов. Мария, казалось, ничего не видела – она все еще переживала трагедию своей героини. В ее глазах были слезы.

У театра собралась огромная толпа, люди хотели видеть Марию, приветствовать ее. Кордон полицейских сдерживал напор толпы. Наконец, вышла Мария. Величественным шагом королевы, в окружении телохранителей, она прошла к поджидавшему ее лимузину. Толпа расступилась…

Какими только эпитетами не награждала ее критика! Ее любили и ненавидели, писали о ней вымышленные и подлинные истории – она была лакомой добычей для папарацци и репортеров. Никогда ни до ни после Марии Каллас оперная певица не занимала столько места в светской хронике. Мария была фотогенична – огромные глаза-маслины, изысканные туалеты, ну чем не украшение обложки глянцевого журнала! Сплетни, вымыслы переплетались с правдой, все это выплескивалось на страницы газет и журналов.

Но самый большой удар нанесла ей мать – Лиза Калогеропулос. Перед гастролями в Америке, в знаменитом Metropolitan Opera, гастролями, которых она так долго ждала, в журнале Time появилось интервью с матерью Марии Каллас. Репортер встретился с ней в Афинах и нарисовал портрет слабой несчастной женщины, которая обеспечила успешную карьеру своей дочери, а та, – о, неблагодарная, – при своих миллионах не может послать матери несчастные сто долларов, которые нужны для того, чтобы «купить кусок хлеба».

Лиза была счастлива – наконец-то и она попадет на страницы крупнейшего журнала. Она разливалась соловьем, рассказывая все, что ей придет в голову. Так, она упоенно поведала репортеру, что когда она обратилась с просьбой о ста долларах к Марии, та, якобы, ответила: «У меня деньги не растут на деревьях, мне нужно хорошенько накричаться, прежде чем я их получу. Ты достаточно здорова для того, чтобы идти работать, ну а если нет – то можешь броситься из окна в воду».

Нужно ли говорить о том, что это был полный вздор, плод больной фантазии Лизы. Сестра Марии Джеки говорила, что они ежемесячно получали от Марии большие денежные суммы, у нее хранились все квитанции.

Статья в журнале Time пришлась как раз к началу гастролей Каллас в Америке и произвела эффект разорвавшейся бомбы. Интервью с Лизой также появилось на телевидении, его несколько раз повторяли, перепечатывали в газетах и журналах. Но Мария стоически перенесла нападки и уколы прессы, зависть и козни недоброжелателей.

Как всегда, она самозабвенно работала, не щадя ни себя ни других. «Я работаю – значит я существую», – говорила она. «Все или ничего» – было ее девизом, она работала на износ. Периодические приступы депрессии усиливались попытками похудеть и переутомлением, связанным с нервным напряжением, боязнью потерять голос. Она почти не спала, питалась лишь фруктами и овощами. Частые приступы болезни вынуждали ее отменять или переносить гастроли, выступления. Это осложняло отношения с дирекцией театров, публикой, которая была восторженна, но непостоянна в своих привязанностях.

Работа – единственное, что у нее осталось. У Марии не было друзей. «Когда ты восходишь на Олимп, ты остаешься в одиночестве», – говорила она. Тяжкое бремя славы легло на нее. Ее все предали: мать, сестра, отец, некогда любимый и заботливый муж.

Мария обнаружила, что, взяв на себя управление ее финансами, Батиста перечислял огромные суммы на собственный счет в банке и отдавал значительную часть клану Менегини, члены которого продолжали ненавидеть Марию. Отношения Батисты и Марии изменились, порвалась ранее существовавшая нить любви. Роскошный миланский дом был холодным и неуютным. У каждого из супругов была своя половина, они редко встречались. Самой большой привязанностью Марии был маленький, почти игрушечный пудель, которого ей подарил Висконти. Она так и назвала собачку – «Toy», «Игрушка».

«У меня нет личной жизни», – говорила Каллас, и это было правдой. Она постоянно находилась под прицелом фото– и видеокамер, ее слова, поступки немедленно комментировались. Постоянная шумиха ожесточала ее – она была очень ранима. Она говорила: «Громкая слава – это огромная ответственность и полная беззащитность».

Однако, несмотря ни на что, сезон в Metropolitan Opera прошел блестяще. Мария говорила: «самое сложное – получить признание у себя дома». По случаю окончания сезона, после премьеры оперы «Норма», в Hotel Ambassador был дан гала-бал в честь Марии Каллас. В роскошном Trianon Ballroom, сверкающем белым итальянским мрамором, золотом отделки, собрались сливки нью-йоркского высшего света. Это был официальный зал приемов, где принимали премьер-министров, королей, президентов. Все было как и полагается в таком случае: дамы сверкали если не красотой и молодостью, то, во всяком случае, роскошными бриллиантами. Мария Каллас появилась после того, как бал уже начался, в ослепительном наряде, возвышаясь на десять сантиметров над своим супругом.

Рядом неотступно следовали телохранители – они охраняли не только примадонну, но также и ее, стоимостью в несколько миллионов долларов, бриллианты. Все взоры обратились к ней, Мария принимала все знаки восхищения, как и положено Примадонне – спокойно и доброжелательно. На этом балу состоялась ее встреча с женщиной, которой Судьба отвела роль демона-искусителя в жизненной драме Марии Каллас.

Некрасивая, неряшливая, увешанная драгоценностями, бесформенно-полная, Эльза Мэксвелл вела отдел светской хроники в крупных газетах. Эльза была поклонницей соперницы Марии Каллас – знаменитой певицы Ренаты Тибальди и не отказывала себе в удовольствии предавать гласности нелицеприятные истории о Марии. Почему вдруг она резко переметнулась в «лагерь» Каллас, почему начала выказывать всевозможные знаки поклонения новой «царице»? С какой целью старалась осуществить знакомство Марии Каллас с Онассисом?

Позднее именно Эльза была режиссером роскошного венецианского бала, в пышных декорациях которого состоялось это роковое знакомство. Но до этого Марии Каллас было уготовлено еще одно испытание, посланное Судьбой.

Напряженная работа, новые роли в сложных оперных спектаклях приносили не только радость, но и огромную усталость, которую Мария ощущала все больше.

Декабрь 1958 года в Риме, где начинались ее гастроли, выдался особенно холодным. Ледяной мелкий моросящий дождь сменялся внезапными порывами ветра, большое старое здание римской Teatro dell’Opera почти не отапливалось, за кулисами слышно было, как воет ветер.

Новый сезон должен был начаться премьерой оперы Беллини «Норма». Рождество супруги Менегини провели дома, а 31 декабря Мария прибыла в Рим. Не заезжая в отель, Мария сразу поехала в театр. На сцене и в артистической было холодно, Мария панически боялась простуды. Новогодний вечер они с Батиста решили провести вдвоем в номере отеля. Но оказалось, что Висконти, который в это время был в Риме, устроил party в самом шикарном ночном клубе города. Батиста уговорил Марию появиться там всего на пару часов. Эти «пару часов» обернулись катастрофой для Марии. Папарацци запечатлели на фотопленку Каллас с поднятым в честь Нового года бокалом шампанского. Наутро она проснулась и с ужасом обнаружила, что голос пропал – сказалось все: усталость, промозглая, сырая погода, холод в театре…

Она была в панике: так давно ожидаемая премьера «Нормы» была под угрозой срыва. «Я ни в коем случае не могу, не имею права отменить спектакль», – произносила Мария трагическим шепотом. Ожидая чуда, она молилась перед маленькой иконкой святой девы Марии, которая всегда ее сопровождала, но увы…

В первый день нового года трудно было разыскать врача, да и чем он мог помочь? Полоскания горла, несколько таблеток – вот, пожалуй, и все, что он мог предложить отчаявшейся Марии. «Меня часто преследовал один и тот же ночной кошмар: я выхожу на сцену и понимаю, что у меня пропал голос, публика свистит, выражает свое возмущение, а я ничего не могу поделать», – говорила Мария, – и вот этот сон грозил превратиться в страшную явь. Она лишилась голоса накануне столь ожидаемой премьеры!

Ее не оставляла надежда – святая дева Мария ей поможет, чудо произойдет, она обретет голос! Она робко попробовала распеться, еще, еще раз. Казалось, что чудо свершилось, Мария почувствовала, что опять может петь. Каллас поехала в театр, приготовилась к выходу на сцену.

Нарядный зал Teatro dell’Opera был полон. Премьера «Нормы» в Риме была значительным артистическим и светским событием, «весь Рим» был в театре.

Начальную арию Casta Diva слушали затаив дыхание. Все шло прекрасно, Каллас была великолепна. И вдруг… буквально на последних тактах знаменитой арии, голос ей изменил, звук пошатнулся, вместо ясного и чистого «бриллиантового» звучания, из горла вырвался некий шипящий звук. Случилось самое страшное – голос, который был ее богатством, ее славой, покинул ее. Мария в ужасе застыла на сцене. Она шептала лишь: «No, no, nooo…»

В зале начался глухой ропот. Публика, недавно обожествлявшая Каллас, была возмущена. Благородные дамы и учтивые джентльмены, казалось, забыли о хороших манерах. Раздавались выкрики, свист, дирижер распорядился опустить занавес. Дирекция театра принесла извинения, премьерный спектакль был отменен.

Ситуация осложнялась еще и тем, что многие видели фотографию, на которой Мария Каллас была запечатлена с бокалом шампанского в руках. Масла в огонь подлила статья репортера, в которой он написал, что знаменитая певица веселилась в ночном клубе до четырех часов утра. Как всегда, правда была смешана с ложью, и последствия этого были непредсказуемы.

Мария находилась в состоянии, близком к обмороку, она не могла самостоятельно сделать ни шага. Ее почти вынесли из театра, используя служебный вход, отвезли в отель, где врач и Батиста не отходили от нее всю ночь. Разъяренная толпа собралась под окном, люди швыряли гнилые овощи, свистели, улюлюкали. Разошлись только после того как прибыл наряд полицейских. Обследовав Марию, доктор написал заключение, в котором констатировал, что Каллас больна, у нее тяжелый бронхит.

Заключение было передано во все крупнейшие газеты мира, однако это не помогло восстановить погубленную репутацию. Прошло немало времени, прежде чем улеглись страсти и публика простила Каллас. Мария навсегда запомнила эту страшную душевную боль, испытанные унижение и позор.

К счастью, ей не дано было знать, что она вступает в новую полосу своей жизни, и ей предстоят неизмеримо большие испытания.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.