Ни шагу назад!

Ни шагу назад!

Каждую ночь полк улетает на боевое задание, и каждый раз в новый район действия. Два дня назад летали под Вязьму, вчера под Спас-Деменск, сегодня бомбим укрепления противника в районе Ржева. Каждый понимает, что такой большой район боевых действий отнюдь не потому, что наш полк обладает какой-то исключительной боеспособностью, — нет, все это из-за нехватки авиации.

Чтобы как-то сократить время, необходимое для полетов к цели и обратно, подбираем полевые площадки ближе к линии фронта, ближе к предполагаемой цели и перелетаем на них днем. Эти площадки получили название аэродромов подскока. И хотя здесь все временно: площадка служит одну-две ночи — готовим их солидно. Мы знаем возможности воздушного противника, и теперь о маскировке аэродрома и самолетов заботятся все. Вместе с нами к аэродрому подскока тянется команда ложного аэродрома, спешит автомашина с зенитным прожектором, зенитчики. Правда, их немного — два орудия. Но все же защита и охрана нашего аэродрома.

На нашем старте всего два фонаря типа «летучая мышь». Но летчики уже привыкли к этому и уверенно находят свой аэродром с помощью светового маяка и земных ориентиров. Порой сам удивляешься, каким чутьем, каким дополнительным зрением находишь в кромешной тьме эти едва мерцающие огоньки старта! Зато рядом, в десяти-двенадцати километрах сияет «настоящий» электрический старт. Его часто бомбят вражеские самолеты, но «аэродром» продолжает работать. И тоже приходится удивляться, когда команда ложного аэродрома успевает приводить его в порядок — бомбят-то каждую ночь! А вся команда ложного аэродрома состоит из сержанта, двух солдат-ополченцев и шофера старенького «газика».

Каждое утро после полетов — построение. Затем короткая политинформация и сводка Совинформбюро. У губ комиссара пролегла жесткая складка: фашистские войска все дальше продвигаются в глубь страны. Пал героический Севастополь, захлебнулось наше контрнаступление под Харьковом, оставлен Ростов, вражеские войска продвинулись к Северному Кавказу, захвачены Майкоп, Пятигорск, Нальчик. Что-то сообщит комиссар сегодня?..

Этой ночью мы бомбили железнодорожную станцию южнее Ржева. Теперь возвращаемся на свой аэродром. Неожиданно наваливается густой туман. Радиосвязи с землей мы не имеем, нет у нас приборов для «слепой» посадки, да и какие, собственно говоря, пилотажные приборы на ПО-2?! Указатель высоты, скорости, плохонький компас и «пионер» — указатель кренов и скольжения (современный летчик с таким приборным оснащением не поднимется в воздух даже при ясном небе!). А тут ночь, туман… И на счету каждый самолет, каждый летчик…

Идем над туманом. Выдерживаю курс на аэродром. А если и он закрыт туманом? Что тогда? Ведь топлива в баке едва-едва по всем расчетам… В какое-то мгновение туман становится реже и где-то под нами мелькает световое кольцо. Это же наш «приводной прожектор»! Теперь до аэродрома рукой подать. Но радость преждевременна: туман опять становится плотнее.

— Что будем делать? — спрашивает Иван Шамаев, мой штурман.

— Что же делать? Надо садиться.

— Но…

— Давай искать аэродром, Иван. А там… Подсветишь ракетой.

— Подсвечу! Бери курс… Смотри, вон аэродром! Над туманом появляется пучок зеленого света — ракета! За ней вторая, третья.

— Подошли самолеты, — замечает Иван. — Подсвечивают с земли!

— Вижу сам. А вот как зайти на посадку?..

— Ты летчик — думай! Самолет справа!

Чуть отворачиваю влево и включаю навигационные огни. Тут уж не до маскировки, не хватает еще столкнуться с кем-либо из своих.

А с земли все взлетают и взлетают ракеты. Взлетают с одного и того же места. Если принять эту точку за начало посадочной полосы, то… Надо только точно выдержать посадочный курс.

Эх, если бы увидеть землю! Всего на одну-две секунды!

— Посадочный курс, Иван?

— Триста пять! Доверни чуть влево. Так! На посадочном!

Самолет со всех сторон окутан ватой.

— Следи за землей! Если увидишь, крикни!

— Есть!

Я смотрю на приборы. Как их мало! Недостает самых необходимых. Самолет идет в месиве тумана. Ниже. Еще ниже. Где же эта земля?

— Земля!

Смотрю вперед: что-то чернеет внизу. Включаю фару. Светлый диск ее света, отраженный от тумана, слепит глаза.

— Ракету!

Свет белой ракеты выхватывает на секунду темное пятно земли. Успеваю заметить выбитую колесами траву и убираю газ. Легкий удар колес о землю. Тут же выключаю зажигание, чтобы не загорелся самолет, если на его пути окажется какое-либо препятствие…

Лежим на влажной от туманной росы траве под крылом самолета и, нарушая все противопожарные правила и приказы по светомаскировке, курим. Сегодня мы победители. Мы победили саму природу! А ведь могло быть и не так. Как же это понимать — пришло ли к нам умение, мастерство, или просто везение? Не знаю. Пока не знаю.

На светлячки наших цигарок собираются друзья — будто мы не виделись вечность.

— Привет, старик.

— Иван? Здорово, друже! Закуривай.

Огонек спички выхватывает ладони Ивана, его чуть дрожащие пальцы. В другой бы раз не миновать ему насмешек, но сегодня… Нам даже лень говорить. Нет, это даже не лень. Просто мы еще там, в тесной кабине самолета, в ватном месиве тумана…

— Борис прилетел?

— Ага. Что ему станет? То ж Борис… — Казюра жадно затягивается дымом.

— А как остальные? Все сели?

— Не знаю.

— Пойдем на КП, узнаем.

— Нет, Ваня. На КП не пойду. Идем лучше поищем Бориса. Где его самолет?

— Попробуй, разыщи в таком тумане. Где-то на стоянке.

— Пойдешь?

— Нет. И ты не ходи. Ему надо побыть одному…

— Привет! С чего бы?

— Ты ж сам слышал: оставлен Майкоп…

У Бориса в начале войны погибли родители. В Майкопе осталась единственная сестра. И вот Майкоп уже у немцев. Чем мы поможем другу? Примет ли он наше сочувствие? Найдем ли мы нужные слова?

Казюра со своим штурманом остается у нашего самолета, а мы с Иваном Шамаевым бредем сквозь туман от одного хвоста самолета к другому, пока не натыкаемся на знакомый номер. Под самолетом тоже трепыхается светлячок папиросы. Я молча лезу под крыло и ложусь рядом. Вслед за мной опускается и Иван. Мы лежим молча, прижимаясь друг к другу. Может быть, тепло наших тел растопит холод в сердце Бориса? Мы не будем искать слова утешения. Мы просто помолчим. Вот так, прижавшись друг к другу. Из тумана выплывают темные расплывчатые фигуры и, задержавшись у хвоста, переламываются под плоскостью, молча располагаются на земле, рядом с нами. Кто это? Ну, конечно же, друзья! И совсем не обязательно вглядываться в их лица — это можно определить даже по дыханию.

— Эх, ребята, знаете, о чем я думаю? — спрашивает Коля Кисляков. Это его голова, оказывается, пристроилась на моем животе. — Собраться бы нам всем вместе вот так лет через двадцать!

Николай Кисляков, ладно скроенный, черноволосый и темноглазый паренек, отличный штурман, неисчерпаемый кладезь анекдотов и ходячий справочник по любым вопросам. Он на память может прочесть длиннющую поэму Пушкина, может «выдать» любую формулу — от бинома Ньютона до площади захвата объектива любого фотоаппарата, может мгновенно рассчитать траекторию полета снаряда. Но при всем практическом складе ума Коля неисправимый мечтатель.

— Представьте, собрались мы все через двадцать лет. Борис уже генерал. Командующий военным округом, и не меньше. А вот Костя ушел из авиации. Работает в Москве. Знаменитый хирург.

— А Коля, простите, Николай Александрович Кисляков, — подхватывает Иван Шамаев, — к этому времени стал знаменитым поэтом!

— Пушкин? — спрашиваю я, вступая в эту игру.

— Куда там! Бери выше! Во всех учебниках только одна фамилия, только одно имя — народный поэт Кисляков!

— Издеваешься, Иван? Но и ты неравнодушен к поэзии. Не ты ли сочинил: «Мой ПО-2 в тумане «бреет», выхлоп гаснет на лету».

— Пустяк! Пародия! — перебивает Иван. — А вот хотите послушать?..

— Валяй!

И Иван «валяет». Дымят и светятся в темноте огоньки наших цигарок. Шумно вздыхает Борис, затаилась на моем животе беспокойная голова Николая.

…Чаще, чем именины,

Тризны мы стали справлять.

Фашистские рвутся мины…

Вот взорвалась опять!

Не где-то,

А близко, рядом.

Нежданно. Коварно,

Вдруг…

И на войне снарядом

Вырван из жизни друг…[7]

— Пессимист! Эти бы стихи да Шмакову. «Упадническое настроение у сержанта Шамаева! А не паникер ли наш Шамаев? От паники до предательства — один шаг! Так и запишем: сержант Шамаев вступил на путь прямого предательства, потому как сочиняет стихи».

— Брось, Коля! — Это голос Сергея Краснолобова. Он самый рассудительный из всех нас. Он наш комсомольский секретарь, и мы его очень уважаем. — Брось. Послушаешь тебя, и можно подумать, что солдату не нужна поэзия, не нужна мечта. Нужно. Все нужно и на войне… Но без уныния.

— Так я не про то, Серега. На войне и песня нужна, и радость. А вот что у некоторых не только глаза, а даже мысли в черный цвет окрашены, это уж точно!

— А у тебя в какой цвет глаза окрашены? — неожиданно вступает в разговор Борис. — В розовенький? Стихи, песенки? К черту поэзию! Понимаешь, к черту! Сволочи отхватили пол-России, а тебе все хаханьки?! Мы отступаем!.. Отступаем, а ты стишки, песенки!.. Другой раз аж невмоготу. Добыл бы винтовку и — пешком, навстречу всем этим гадам!.. Чтобы — штыком, чтобы — кишки наружу!.. Чтобы сам видел, своими глазами!..

— Печорин! Герой двадцатого века!.. — обрывает Сергей. — Мушкетер!.. Ты — советский солдат! Ты — комсомолец! Винтовку ему… Тебе дали оружие, вот и дерись им!

— Оружие!.. — не унимается Борис. — Фанера, перкаль и деревяшки? Эх, Серега! Видимость оружия! Вот поэтому и хочется с винтовкой — грудь на грудь. Иначе не выстоять! Понимаешь, каждому надо винтовку! Каждому! Пацану, женщине — всем! Всему народу!

— Ты есть хочешь?

— Нет… А ты, Серега, зубы не заговаривай! Не уводи в сторону!

— А я не в сторону, я по существу. Винтовку, говоришь, каждому? Да?

— Ну? Каждому.

— А кто их тебе сделает? Кто тебе завтра жрать даст?

— Ну, знаешь!..

— Я-то знаю! А ты дураком прикидываешься, Печорин! Эх, Борис! Не тебе ли знать, как достается хлеб, как достается каждая тонна железа. Война не забава, тут достается каждому. И в тылу, и на фронте. Только надо верить в победу. Надо верить!

— Верить!.. А немцы на Кавказе! Лезут к Волге! И ничего не хватает. Бомб на два вылета — и ждите! Патроны — берегите! Вот у меня вчера «мессер» на хвосте висел. Что же я должен был беречь патроны и… отступать?! Когда же у нас будет чем воевать, Серега?

— Будет! Смогли же мы выстоять под Москвой, смогли их отбросить.

— Смогли. Но почему теперь опять отступаем? Отступаем, отступаем?..

Радостью захлебывается радио Германии: «Победа близка! Русские на грани краха! Дни Москвы сочтены!»

Вновь вытаскивается давний приказ фюрера о порядке воинского парада в Москве. Перечисляются подвиги дивизий с поэтическими названиями «Эдельвейс», «Нахтигаль» и откровенно зловещими — «Тоде кампф дивизион».[8] И опять лозунги, заверения, радостные прогнозы: «Русские будут прижаты к Волге и уничтожены! Впереди Волга! Русским отступать некуда!»

Отступать некуда. Это понятно каждому. Отступать нельзя. Ни в коем случае нельзя! И нельзя поддаваться настроениям, которые порождены горечью отступления, нашими неудачами под Харьковом и Воронежем, в Донбассе и Крыму…

— Всякая мысль, что отступать еще есть куда, что Россия велика и можно найти другой, более выгодный рубеж, — сегодня равнозначна предательству, — взволнованно и немного печально говорит комиссар. — Центральный Комитет партии обращается ко всем армейским коммунистам с требованием стоять насмерть. Защищать каждый метр советской земли. Этого же требует Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин в своем приказе.

Комиссар зачитывает слова приказа, суть которого предельно ясна: ни шагу назад!

«Ни шагу назад!» — клянется полк.

Приказом Ставки наш полк в числе десяти авиационных полков перебрасывается на Донской фронт. Где-то там, в степях между Доном и Волгой, начинается великая битва за Сталинград.