«Потому что мы рвемся на Запад…»

«Потому что мы рвемся на Запад…»

Наступление 1973 года Высоцкий и Влади встретили в доме кинорежиссера Александра Митты и его жены Лили. Кроме них среди гостей были Белла Ахмадулина с Борисом Месерером, Зоя Богуславская с Андреем Вознесенским, Галина Волчек, переводчик Брежнева Виктор Суходрев с Ингой Окуневской, вдова Марка Бернеса Лиля и др.

Отметим, что в течение последующих трех лет (1973–1976) Высоцкий и Влади будут встречать Новый год в этом же доме, правда, гости за столом будут меняться.

Между тем, 1973 год окажется переломным в жизни Владимира Высоцкого — его наконец-то сделают выездным. Скажем прямо, это было не случайно, а явилось целенаправленной стратегией людей со Старой площади (Международный отдел) и Лубянки (КГБ). Обратим внимание, что к началу 1973 года шеф КГБ Юрий Андропов стоял на пороге существенного повышения — должен был стать членом Политбюро, чего с главными чекистами не было ровно 20 лет, со времен Л. Берии. Это повышение было прямым следствием усиления влияния Андропова не только на внутреннюю политику посредством успешной борьбы с диссидентами, действенного контроля за элитой, но и на внешнюю — при помощи активизации операций против западных стран, установления контактов с западной корпоратократией. Практически весь предыдущий 1972 год Андропов настойчиво продвигал своих людей во власть, готовя плацдарм для своего возвышения. Читаем в дневнике у А. Черняева:

«С подачи Андропова и Цуканова (помощник Брежнева. — Авт.) Брежнев приблизил к себе интеллигентов «высшей советской пробы» — Иноземцева, Бовина, Арбатова, Загладина, Шишлина. Допущенные к сверхзакрытой информации, широко образованные, реалистически мыслящие и владеющие пером, они сумели использовать «разумное и доброе» в натуре Генсека для корректировки политики — там, где это было возможно в рамках системы…».

Из этой же категории, на наш взгляд, было и разрешение на выезд из страны Высоцкому. На протяжении четырех лет либералы во власти усердно расчищали ему дорогу к славе, попутно стреноживая недоброжелателей барда — Суслова, Романова и др., а также убирая с его дороги конкурентов, например, Галича. И к 1973 году, когда слава Высоцкого внутри СССР достигла заоблачных высот, назрела идея выпустить его за рубеж на волне пресловутой разрядки, во время которой советские корпоратократы должны были начать внедряться в среду корпоратократов западных. Происходить это должно было по линии сырьевых нефтяных корпораций, для чего как нельзя кстати в октябре 1973 года в мире возник нефтяной кризис, из которого советские элиты извлекли для себя массу выгод — впрочем, и народу тоже кое-что перепало с этого «пиршества». Высоцкий об этом чуть позже даже несколько «нефтяных» песен напишет.

На семейную чету Высоцкий — Влади была возложена почетная миссия — под видом туристов быть агентами советского влияния в среде западного истеблишмента, причем не только французского. Это было своеобразным ответом КГБ на возросшую активность западных «туристов», которые агентурили в СССР в пользу Запада. Об этих «туристах», кстати, сказал в своем докладе Андропов на апрельском 1973 года Пленуме ЦК КПСС, где его и избрали в члены Политбюро. Отметим, что, выдвигая его кандидатуру в этом качестве, Брежнев произнес о нем проникновенную речь, сделав специальное отступление в своем докладе. Вот как это выглядит в изложении А. Черняева:

«Встречали его (Андропова. — Авт.) тепло, особенно после отступления от текста, которое сделал в своем докладе Брежнев в адрес Андропова и КГБ: в том смысле, что это — огромная помощь Политбюро во внешней политике, что, если обычно думают, что КГБ — это значит только кого-то хватать и сажать, то глубоко ошибаются. КГБ — это прежде всего огромная и опасная загранработа. И надо обладать способностями и характером… Не каждый может… не продать, не предать, устоять перед соблазнами. Это вам не так, чтобы… с чистенькими ручками (и провел ладонью по ладони)…».

В феврале 1973 года Высоцкому подняли зарплату в театре — «дотянули» ее до 150 рублей. Неплохие деньги, учитывая, что у нашего героя не было никакого официального звания, в то время как его коллеги со званиями, например, В. Золотухин, А. Демидова, имели зарплату всего на 15 рублей больше. Впрочем, для Высоцкого эти неплохие деньги смехотворны — он за один концерт имеет возможность зарабатывать свою новую ежемесячную зарплату. Что, собственно, и было подтверждено им в том же феврале, когда он отправился с короткими, на 5 дней, но максимально продуктивными по части заработка гастролями в Новокузнецк.

Поездка была незапланированной: просто в тамошнем драмтеатре имени Орджоникидзе горел план после того, как оттуда ушли три ведущих актера, и руководство театра, чтобы выплатить труппе зарплату, выбило под это дело Высоцкого, который неизменно собирал аншлаги. И действительно, его приезд вызвал такой небывалый ажиотаж в городе, что все билеты на его концерты были раскуплены еще за несколько дней до начала гастролей.

Уже на следующий день после приезда, 4 февраля, Высоцкий дал четыре (!) концерта — в 12, 15, 18 и 21 час. В следующие два дня — еще восемь концертов, по четыре в день. 8 февраля от столь напряженного графика у Высоцкого лопнул сосуд в горле, но концерты он провел, правда, за кулисами дежурил врач. Уже очень скоро эти гастроли послужат основой для громкой пиар-акции, устроенной КГБ с целью лишний раз создать вокруг Высоцкого ореол диссидента под западные стандарты. Предшествовали же этой «легализации» следующие события.

Во второй половине февраля Высоцкий был занят оформлением документов для своего первого в жизни выезда за границу. Как пел он сам в одной из своих песен, «Не затем, что приспичило мне, — просто время приспело…». Время действительно приспело — на носу была разрядка международной напряженности, которая, как уже отмечалось, открывала широкие возможности перед Международным отделом ЦК КПСС и КГБ в деле активизации своих операций на Западе. Впрочем, это был обоюдный процесс: то же самое собирались делать и соответствующие западные структуры в отношении СССР, и паре Высоцкий — Влади в этих мероприятиях отводилась весьма значительная роль. По словам Высоцкого, «Спать ложусь я — вроде пешки, просыпаюся — ферзем!» (1972).

На момент прихода Андропова на Лубянку (1967) его ведомство на зарубежном направлении имело чуть меньше широких полномочий, чем Международный отдел ЦК КПСС, которым руководил Борис Пономарев. Например, КГБ было несколько ограничено в своих возможностях вербовать агентуру в среде восточных и западных компартий, в то время как «международники» в этом деле были абсолютно не стеснены; чаще всего чекистов использовали как курьеров — они возили деньги восточным и западным компартиям. Однако уже в начале 70-х из-за серьезных разногласий с западноевропейскими соратниками Брежнев разрешил Андропову расширить агентурную работу в зарубежных компартиях. И ведущим направлением в этом процессе было французское, а не, к примеру, испанское или итальянское. Ведь Франция еще при Шарле де Голле, в 1966 году, вышла из военной структуры блока НАТО — не без активного закулисного влияния КГБ, однако продолжала оставаться его политической составляющей.

В 1969 году к власти в Елисейском дворце пришел Жорж Помпиду, который взялся налаживать отношения со своими соседями — в частности, с Великобританией. В итоге 1 января 1973 года последовало расширение Европейского Экономического Сообщества: благодаря стараниям Франции Великобритания вошла в ЕЭС. Это сильно напрягло Москву, которая всегда относилась к Общему рынку как к своему главному экономическому конкуренту. Поэтому операции ПГУ в Европе по линиям политического и экономического шпионажа с первой половины 70-х стали заметно возрастать. И Франция, где КГБ давно пустил глубокие корни, проникнув во многие властные структуры, а также в ряды эмиграции, была главным плацдармом советского шпионажа в Западной Европе. Именно отсюда тянулись нити ко многим операциям КГБ в этом регионе.

Между тем с конца 60-х во французской экономике сложилась весьма благоприятная конъюнктура, которая продержалась несколько лет, когда ежегодные темпы роста валового национального продукта были выше, чем в других высокоразвитых капиталистических странах. В итоге к 1973 году Франция по объему экспорта догнала Японию и стала третьим после США и ФРГ мировым экспортером в капиталистическом мире. Этот рывок позволил руководству страны значительно повысить свой рейтинг доверия у населения, в том числе и у многомиллионной армии рабочего класса, отобрав очки у левых партий — Социалистической и Коммунистической. Чтобы вернуть себе утраченное, левые решили объединиться. Именно под это объединение в ФКП в 1972 году сменился лидер: вместо Вальдека Роше, который руководил партией с 1964 года, к власти пришел Жорж Марше, который с 1970 года являлся заместителем Генерального секретаря, а Роше был отодвинут на декоративный пост почетного председателя ФКП.

Кстати, смена «пажеского караула» происходила при весьма анекдотических обстоятельствах. Дело в том, что первоначально Роше должен был сменить другой человек, у которого была весьма неблагозвучная для русского уха фамилия — Жан Гондон. Естественно, когда об этом стало известно в Москве, там схватились за голову: можно себе представить, как комично могли выглядеть описания встреч Брежнева с новым руководителем ФКП в советских СМИ. Короче, Кремль самым категорическим образом настоял на том, чтобы руководителем ФКП был выбран другой человек. При этом повод был придуман следующий: дескать, Жан Гондон является отпрыском графского рода, который до сих пор владеет историческим замком в городке Сент-Гондон в департаменте Луаре. В итоге к руководству ФКП был приведен Жорж Марше.

Здесь интересы КГБ и Международного отдела ЦК КПСС опять разошлись. Дело в том, что на Лубянке были подозрения, что Марше в годы войны сотрудничал с фашистами — в течение года он жил на оккупированной немцами территории и работал на одном из их предприятий, поэтому чекисты были против его кандидатуры как генсека. Но «международники» убедили Брежнева, что эта информация недостоверна.

В июне 72-го левыми партиями Франции был подписан объединительный пакт, с которым они должны были пойти на мартовские выборы следующего года. Свои подписи под ним поставили три партийных лидера: Ж. Марше (ФКП), Ф. Миттеран (ФСП) и Р. Фабр (ДЛР — Движение левых радикалов). Затем началась предвыборная гонка, во время которой ФКП оказалась в трудном положении.

Во-первых, против нее направили свои атаки правящие партии, во-вторых, с ними заодно порой выступала и ФСП, поскольку была заинтересована в ослаблении позиций коммунистов: как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь. Главной фишкой этих атак были обвинения ФКП в том, что она является не самостоятельной партией, а филиалом КПСС. Дескать, поэтому в августе 68-го ее руководство испугалось осудить Москву за ввод войск в ЧССР, выполняя волю Кремля. Эти обвинения, во многом справедливые, о чем может свидетельствовать хотя бы история с выборами Марше, были поданы таким образом, что многие французы в них поверили. В итоге результаты выборов оказались за социалистами. Несмотря на то, что за ФКП проголосовало 5 миллионов человек (21,25 % избирателей), а за ФСП — 4 миллиона 580 тысяч (18,8 %), по сравнению с итогами выборов в 1968 году успех сопутствовал социалистам: прирост голосов у них оказался большим, чем у коммунистов.

Обо всех этих перипетиях предвыборной борьбы докладывали в Москву аналитики резидентуры КГБ в Париже; они же самым положительным образом оценивали возможный приезд туда Высоцкого в ореоле советского полудиссидента. Андропов все это учел, что и стало еще одним важным мотивом для того, чтобы подключить Высоцкого к идеологическим операциям. Ситуация для этого складывалась крайне благоприятная. Приезд полузапрещенного Высоцкого должен был символизировать тот самый демократизм советского режима, в признании которого ему так истово отказывали критики Французской компартии. Ведь буквально следом за Высоцким, в июне, во Францию с официальным визитом должен был приехать сам Брежнев, который вовсе не был заинтересован в том, чтобы та же ФСП устроила ему обструкцию как душителю свобод.

Итак, для успешной популяризации Высоцкого на Западе его кураторы собирались использовать имидж барда как этакого творческого диссидента. Его полуподпольность была выгодна советской партэлите и спецслужбам, которым при желании не составляло большого труда сотворить из Высоцкого второго официозного Иосифа Кобзона — с ежемесячным показом концертов по телевидению, статьями в прессе, приглашением в правительственные концерты и т. д., но это не делалось из стратегических соображений. Высоцкого специально периодически «прессовали», а также создавали все условия, чтобы в своем жанре он не имел серьезных конкурентов. Особенно заметным это стало накануне разрядки, когда Высоцкому намеренно расчищали поле для его деятельности, параллельно убирая конкурентов. Под последним имеется в виду уже хорошо знакомый нам Александр Галич.

Не забывал КГБ и про другой фронт — диссидентский. Буквально накануне разрядки КГБ провел успешную операцию по расколу диссидентского сообщества. Летом и осенью 1972 года были арестованы двое видных советских диссидентов — Виктор Красин и Петр Якир, которых КГБ рассчитывал заставить отречься от своих прежних идеалов и покаяться. Этот расчет полностью оправдался: оба арестованных с января 73-го, что называется, «запели»: сдали все свои связи и согласились на предложение руководства КГБ, Андропова и Цвигуна, публично осудить диссидентское движение в СССР. Ими было написано покаянное письмо-обращение к советским диссидентам, а чуть позже, в сентябре, дана пресс-конференция в московском киноконцертном зале «Октябрь». Все эти события заметно деморализовали диссидентское движение и на какое-то время ослабили его.

Однако, нанеся удар по политическим диссидентам, советские власти провели обратные акции по отношению к инакомыслящим из творческой элиты с тем, чтобы показать Западу, что к социальному инакомыслию в Советском Союзе относятся иначе, чем к политическому. Под эту операцию угодили сатирик Аркадий Райкин и герой нашего рассказа — Владимир Высоцкий. Первому разрешили вернуться в родной город и не только возобновить там свои выступления, но и запустить на Центральном телевидении сразу два своих проекта: телефильмы «Люди и манекены» (4 серии) и «Аркадий Райкин».

С Высоцким ситуация выглядела несколько иначе. Долгие годы он вел изнурительную борьбу за то, чтобы легализовать свое творчество. Ему хотелось выступать в лучших концертных залах страны с трансляцией этих выступлений по телевидению, выпускать диски-гиганты и миньоны, печатать в лучших издательствах книги своих стихов. Однако на все его просьбы разрешить ему это власти отвечали молчанием либо невразумительными отговорками. За всем этим стояли определенные интересы обоих политических течений в высшем советском истеблишменте: державного и либерального.

Дело в том, что, несмотря на серьезные разногласия, те и другие сходились в одном: в том, чтобы Высоцкий не получал полного официального признания. Почему так хотели вторые — понятно: они считали песни Высоцкого идеологической крамолой, прекрасно понимая весь подтекст, который в них содержался. А вот либералами двигало иное: они боялись, что полная легализация творчества их подопечного разом подорвет его статус главного бунтаря в среде творческой интеллигенции как на родине, так и за ее пределами. Эту же позицию разделял и Юрий Андропов, для которого бунтарский имидж Высоцкого был выгоден — к такому человеку было больше доверия со стороны потенциальных клиентов КГБ. Вот почему многие публикации, которые выходили о Высоцком на Западе, были написаны под диктовку Лубянки и представляли его именно как певца-сопротивленца.

1 марта 1973 года Высоцкий в сопровождении супруги отнес все необходимые документы в московский ОВИР, после чего звездная чета удалилась, прекрасно зная, что их визит закончится самым благоприятным образом. Начальник московского ОВИРа С. Фадеев уже получил все необходимые инструкции с самого «верха» относительно этой пары, но надо соблюдать формальные правила — по закону проверка должна занять около месяца. И она проходит для Высоцкого весьма успешно. Во-первых, партбюро родной «Таганки» пишет на него отличную характеристику. Во-вторых, свое положительное резюме выдают и другие высшие инстанции: Управление КГБ по Москве и Московской области и Первый спецотдел УВД Мособлисполкома, где проверялись данные не только на него, но и на его ближайших родственников — например, нет ли на них какого-либо компромата политического толка вроде родственников за границей, порочащих связей с иностранцами и т. д., а также отделение милиции по месту жительства Высоцкого, где на него мог быть компромат бытового характера — пьянки, скандалы и т. д.

30 марта начальник московского ОВИРа С. Фадеев подписывает главный документ — «заключение», согласно которому Высоцкий после уплаты госпошлины может получить загранпаспорт с желаемой визой. В тот же день заместитель начальника УВД Мосгорисполкома Г. Сорочкин утверждает «заключение». На Высоцкого заводится «Выездное дело» с грифом «Секретно» под номером 115149.

Между тем в тот же самый день, 30 марта, в газете ЦК КПСС «Советская культура» на Высоцкого появляется убойный компромат — статья журналиста М. Шлифера «Частным порядком», где певца обвиняют в стяжательстве. О чем же писалось в злополучной заметке? Привожу ее полностью:

«Приезд популярного артиста театра и кино, автора и исполнителя песен Владимира Высоцкого вызвал живейший интерес у жителей Новокузнецка. Билеты на его концерты в городском театре многие добывали с трудом. У кассы царил ажиотаж. Мне удалось побывать на одном из первых концертов В. Высоцкого в Новокузнецке. Рассказы артиста о спектаклях столичного Театра на Таганке, о съемках в кино были интересными и по форме, и весьма артистичными. И песни он исполнял в своей, очень своеобразной манере, которую сразу отличишь от любой другой. Артист сам заявил зрителям, что не обладает вокальными данными. Да и аудитория в этом легко убедилась: поет он «с хрипотцой», тусклым голосом, но, безусловно, с душой.

Правда, по своим литературным качествам его песни неравноценны. Но речь сейчас не об этом. Едва ли не на второй день пребывания Владимира Высоцкого в Новокузнецке публика стала высказывать и недоумение, и возмущение. В. Высоцкий давал по пять концертов в день! Подумайте только: пять концертов! Обычно концерт длится час сорок минут (иногда час пятьдесят минут). Помножьте на пять. Девять часов на сцене — это немыслимая, невозможная норма! Высоцкий ведет весь концерт один перед тысячью зрителей, и, конечно же, от него требуется полная отдача физической и духовной энергии. Даже богатырю, Илье Муромцу от искусства, непосильна такая нагрузка!».

Далее шел комментарий «Советской культуры» следующего содержания:

«Получив письмо М. Шлифера, мы связались по телефону с сотрудником Росконцерта С. Стратулатом, чтобы проверить факты.

— Возможно ли подобное?

— Да, артист Высоцкий за четыре дня дал в Новокузнецке 16 концертов.

— Но существует приказ Министерства культуры СССР, запрещающий несколько концертов в день. Как же могло получиться, что артист работал в городе с такой непомерной нагрузкой? Кто организовал гастроли?

— Они шли, как говорится, «частным» порядком, помимо Росконцерта, по личной договоренности с директором местного театра Д. Барацем и с согласия областного управления культуры. Решили заработать на популярности артиста. Мы узнали обо всей этой «операции» лишь из возмущенных писем, пришедших из Новокузнецка.

— Значит, директор театра, нарушив все законы и положения, предложил исполнителю заключить «коммерческую» сделку, а артист, нарушив всякие этические нормы, дал на это согласие, заведомо зная, что идет на халтуру. Кстати, разве В. Высоцкий фигурирует в списке вокалистов, пользующихся правом на сольные программы?

— Нет. И в этом смысле все приказы были обойдены.

Директор Росконцерта Ю. Юровский дополнил С. Стратулата:

— Программа концертов никем не была принята и утверждена. Наши телеграммы в управление культуры Новокузнецка с требованием прекратить незаконную предпринимательскую деятельность остались без ответа.

Так произведена была купля и продажа концертов, которые не принесли ни радости зрителям, ни славы артисту.

Хочется надеяться, что Министерство культуры РСФСР и областной комитет партии дадут необходимую оценку подобной организации концертного обслуживания жителей города Новокузнецка».

После появления этой статьи в Новокузнецке на Высоцкого заводится административное дело по факту получения артистом 3693 рублей 50 копеек (зарплата того же Высоцкого на «Таганке» за… 2 года!). Более того, материалы этого дела передаются и в следственные органы на предмет возбуждения уголовного дела по статье «Незаконная частнопредпринимательская деятельность». А певец почему-то и в ус не дует — 2 апреля отправляется в сберкассу и платит госпошлину для выезда за границу в размере 361 рубль. Однако на следующий день заместитель начальника УВД Мосгорисполкома Г. Сорочкин направляет в Московский городской комитет КПСС «дело» Высоцкого с сопроводительным письмом следующего содержания: «Направляется на решение Комиссии по выездам за границу при МГК КПСС дело Высоцкого В. С., ходатайствующего о выезде во Францию на 45 дней, с учетом статьи, напечатанной в газете «Советская культура» за 30 марта 1973 года». То есть, статья в «СК» сыграла роль шлагбаума, преградившего Высоцкому выезд в загранку.

Вполне вероятно, что именно для этого она и появилась на свет, запущенная весьма высокими недругами певца. Например, главным редактором «Советской культуры» тогда был кандидат в члены ЦК КПСС Алексей Романов — тот самый, который в 1963–1972 годах руководил советским кинематографом. Известна стенограмма выступления Высоцкого на одном квартирнике в феврале 1970 года, где он рассказывает о том, как Романов, выбрасывая его песни из фильма «Мой папа — капитан», заявил: «Нельзя воспитывать нашу молодежь на песнях Высоцкого». То есть у Романова с певцом были личные счеты. Однако такие же счеты были у Высоцкого и с другими высокопоставленными советскими деятелями, которые, зная о том, что Андропов и К готовятся сделать Высоцкого выездным, вполне могли начать свою контригру. В итоге на свет и появилась статья «Частным порядком». Это был тот самый компромат, который проходил по категории серьезного. После него по советским нормам морали выпускать человека за границу просто не имели права. Это был нонсенс — отпускать за пределы страны (причем впервые!) человека, который был уличен в моральном грехе — стяжательстве. Плюс на него было заведено административное дело (суд состоится в июне и присудит Высоцкому, как уже говорилось выше, 900 рублей штрафа). Ведь не было твердой гарантии, что такой стяжатель не останется на Западе, погнавшись за красивой жизнью. Поэтому люди, которые брали на себя ответственность, выпуская Высоцкого (в том же КГБ или МВД-УВД и ОВИРе), должны были понимать, что они рискуют собственной карьерой. Тот же Андропов должен был отдавать себе в этом отчет. Ведь в 1967 году он возглавил КГБ именно после того, как его предшественника — Владимира Семичастного — обвинили в том, что он «проспал» бегство на Запад дочери Сталина Светланы Аллилуевой. Короче, статья в «СК» однозначно должна была автоматом отклонить отъезд Высоцкого.

Но если встать на точку зрения, что статью в «СК» запустили в массы высокие недруги Высоцкого, то тогда возникает резонный вопрос: почему после этого случая за последующие 7 лет жизни Высоцкого ни одна (!) такая статья в советской прессе, направленная против певца, больше на свет не появлялась? То есть эти высокопоставленные недруги (Романов и К) вдруг заткнулись раз и навсегда. Почему? Не потому ли, что в том же апреле 1973 года, если быть точным — 27 апреля, Андропов стал членом Политбюро и выступать как против него, так и против его креатур было уже опасно? Поэтому недоброжелатели Высоцкого вынуждены были оставить его в покое.

Кстати, Романов возглавлял «СК» до 1983 года, после чего Андропов отправил его на пенсию, видимо, припомнив и ту давнюю историю со статьей «Частным порядком».

О том, как развивались события дальше, Марина Влади в своих мемуарах рассказывает следующее. Узнав от некоего доброжелателя о том, что статья в «СК» сыграла роль шлагбаума перед Высоцким, Влади решила использовать свои связи и позвонила в Париж другу семьи Ролану Леруа, члену Политбюро ЦК ФКП, руководителю общества «Франция — СССР»). Тот обещал помочь и обратился к Жоржу Марше. А тот, в свою очередь, связался по телефону с Брежневым и уговорил его выпустить Высоцкого за границу. В итоге ответственность за певца взял на себя лично Брежнев. Если это так, то это делает ему честь. А вот Высоцкому не делает чести его последующее отношение к Брежневу — в узких кругах он станет делать злые пародии на генсека.

Если история, рассказанная Влади правдива, возникает вопрос: что мешало Влади сделать Высоцкого выездным до этого? Как мы помним, они поженились в декабре 1970 года, и Влади имела все основания для того, чтобы добиться от советских властей регулярных выездов мужа к себе во Францию. Тем более, что она была не рядовым членом ФКП, и у нее были хорошие отношения с тогдашним лидером ФКП Вальдеком Роше. Более того, в октябре 1971 года она лично познакомилась с Брежневым, который находился с официальным визитом во Франции. Но все это не стало поводом к тому, чтобы Высоцкий стал выездным. И только в апреле 1973 года, когда Андропов стал членом Политбюро, герой нашего рассказа получил возможность впервые выехать во Францию. Думается, это не случайное совпадение, а главная причина всей этой «выездной» истории.

Между тем статья в «СК» оказалась не последней в те дни. 2 апреля 1973 года в самой влиятельной американской газете «Нью-Йорк таймс» появилась статья журналиста Хедрика Смита под броским названием «Советы порицают исполнителя подпольных песен». Речь в этой достаточно объемной заметке шла о «наезде» газеты «Советская культура» на Высоцкого. Приведем лишь небольшой отрывок из этой публикации:

«Владимир Высоцкий, молодая кинозвезда и драматический актер, завоевавший множество поклонников среди молодежи своими хриплыми подпольными песнями, зачастую пародирующими советскую жизнь и государственное устройство, получил официальный нагоняй за проведение нелегальных концертов.

«Советская культура», новый культурный орган Центрального Комитета Коммунистической партии (органом ЦК «СК» стала в январе 1973 года. — Авт.), подверг его в пятницу острой критике за нарушение правил проведения гастролей. В публикации утверждается, что он присваивал нелегальные средства от организованных частным образом концертов при попустительстве официальных лиц в провинциальных городах.

Там был только косвенный намек на то, что реальной мишенью скорее было содержание некоторых его песен, а не его концертная деятельность. В любом случае, целью атаки, похоже, было как свернуть его деятельность, так и уменьшить его растущую популярность.

В последние годы г-н Высоцкий записывал популярные официальные хиты. Развивалась оживленная торговля магнитными лентами и компакт-кассетами с его остроумными и иногда дерзкими пародиями на советскую бюрократию, чинопочитающее чиновничество, всепроникающее воровство из общественных учреждений и обязательную гонку поглощенных вопросами престижа лидеров за победами на мировых спортивных аренах. Эти песни часто записываются. Как говорят москвичи, на проходящих поздней ночью встречах под гитару с друзьями и поклонниками.

Он стал фаворитом культурного мира Москвы благодаря приватным вечеринкам, и даже должностные лица Коммунистической партии и государства среднего звена осторожно признают, что имеют записи некоторых из его рискованных песен…».

Учитывая, что эта статья во влиятельной американской газете была первой пиар-акцией Высоцкого в США, можно предположить, что и она появилась не случайно. Тогда для чего? Отметим, что увидела свет за две недели до отъезда Высоцкого за границу. То есть если бы тот же Андропов положил ее на стол перед Брежневым, то не факт, что генсек разрешил бы выезд певца за границу. Но шеф КГБ, видимо, этого не сделал, поскольку был заинтересован в том, чтобы Высоцкий стал выездным. И статья в «Нью-Йорк таймс» могла выйти именно по заданию Андропова с одной целью. Она тут же разлетелась по всему миру, достигнув в том числе и Франции, после чего в Москве могли торжествовать победу: французский МИД, где только что сменился руководитель (им стал Мишель Жобер, который — впервые для Франции! — не был профессиональным дипломатом, но был личным другом президента страны Жоржа Помпиду) дал свое согласие на приезд Высоцкого. Причем не только в качестве супруга французской кинодивы, но и в ореоле гонимого советскими властями артиста.

Кстати, в «новокузнецкой» истории пострадали несколько человек. Так, директор театра Д. Барац и начальник Кемеровского областного управления культуры И. Курочкин получили строгие дисциплинарные взыскания, а директор «Таганки» Н. Дупак едва не лишился своей должности — за плохую воспитательную работу в театре был поставлен вопрос о несоответствии его занимаемой должности. К счастью, до увольнения дело не дошло.

Что касается Высоцкого, то он пострадал материально — лишился 900 рублей. Зато приобрел другое. Во-первых, стал выездным, во-вторых, приказом № 224 Главного управления культуры исполкома Моссовета от 3 августа 1973 года ему присвоили как «артисту разговорного жанра» первую категорию с разовой филармонической ставкой 11 рублей 50 копеек; в 1978 году эту ставку повысили до 19 рублей, присвоив Высоцкому высшую категорию вокалиста-солиста эстрады.

На этом фоне явным диссонансом выглядит другая история — с популярным актером Борисом Сичкиным (Буба Касторский из «Неуловимых мстителей»), которого в декабре 1973 года обвинят в финансовых нарушениях при получении гонораров за «левые» концерты, арестуют и упекут за решетку на год. После этого его карьера рухнет, и он вынужден будет уехать из страны. Высоцкого эта участь счастливо миновала, поскольку за него было кому замолвить словечко.

В период ожидания визы с Высоцким и Влади произошла история, которая рассорила их с кинорежиссером Андреем Тарковским. Тот готовился к съемкам своего очередного фильма — «Зеркало» — и подыскивал актрису на роль собственной матери: фильм был автобиографический. В ходе этих поисков режиссер внезапно вспомнил о Марине Влади, которая, как он знал, находилась тогда в Москве. Вот как она сама описывает этот случай:

«Однажды утром ты (В. Высоцкий. — Ф. Р.) говоришь мне с напускной небрежностью:

— Знаешь, Андрей хотел бы поговорить с тобой тет-а-тет.

Я немного удивлена, тем более что мы виделись с Тарковским несколько дней назад. Он — твой друг юности и один из поклонников. Я знаю его уже много лет. Это невысокий человек, живой и подвижный, — замечательный гость за столом. Кавказец по отцу, он обладает удивительным даром рассказчика и поражает всех своим умением пить не пьянея. К концу вечера он обычно веселеет и почему-то каждый раз принимается распевать одну и ту же песню.

По твоему тону я понимаю, что речь идет о чем-то очень важном. Ты говоришь:

— Андрей готовит фильм, он хотел поговорить с тобой и, вероятно, пригласить тебя на пробы.

И тут на меня находит. Я не нуждаюсь в пробах, меня никогда не пробовали ни на одну роль, за исключением первого раза, когда я снималась в тринадцать лет у Орсона Уэллса. Но ты так долго уговариваешь меня не отказываться, что я соглашаюсь.

Андрей объясняет мне, что фильм «Зеркало» — автобиография. И он хочет попробовать меня в нем на роль своей матери. Усы у него всклокочены больше, чем обычно, и он, заикаясь, пересказывает мне весь сюжет.

Через несколько дней мы с небольшой съемочной группой выезжаем в деревню. Это даже не пробы. Мы просто снимаем несколько кусков. Андрей подробно объясняет мне сцену: на пороге избы женщина долго ждет любимого человека. Становится прохладно, она зябко кутается в шаль, последний раз в отчаянии смотрит на дорогу и, сгорбившись от горя, уходит в дом.

Андрей делает мне комплименты, я довольна собой. Я возвращаюсь и рассказываю тебе, как прошел день. Мы начинаем мечтать. Если я снимусь в этом фильме, сразу решится множество проблем — у меня будет официальная работа в Советском Союзе, я смогу дольше жить рядом с тобой, и потом, сниматься у Тарковского — это такое счастье!

Проходит несколько дней. Мы звоним Андрею, но все время попадаем на его жену, и та, с присущей ей любезностью, швыряет трубку. Я чувствую, что звонить бесполезно — ответ будет отрицательным. Но тебе не хочется в это верить, и, когда через несколько дней секретарша Тарковского сообщает нам, что роли уже распределены и что меня благодарят за пробы, ты впадаешь в жуткую ярость. Ты так зол на себя за то, что посоветовал мне попробоваться, да к тому же ответ, которого мы с таким нетерпением ждали, нам передали через третье лицо и слишком поздно… Тут уже мне приходится защищать Андрея. Наверное, у него слишком много работы, много забот, да и вообще, у людей этой профессии часто не хватает мужества прямо сообщить плохие новости. Ты ничего не хочешь слышать. Ты ожидал от него другого отношения. И на два долгих года вы перестаете видеться. Наши общие друзья будут пытаться помирить вас, но тщетно…»

Позднее Тарковский объяснит Высоцкому, почему он отказался взять на роль своей матери Влади: мол, зрители будут отвлекаться от фильма, увидев на экране Колдунью (самый знаменитый фильм Влади). Роль Матери в итоге досталась Маргарите Тереховой.

Заметим, что с тех пор как Влади снялась у С. Юткевича в «Сюжете для небольшого рассказа» (1970) прошло три года — кстати, фильм регулярно показывали по советскому ТВ: в 1972 году два раза, в 1973-м — один, поэтому по частоте показов он явно выбивался в лидеры, а новых ролей в советском кино у Влади больше не случилось. Хотя попытки были. Так, в 1971 году ей и Высоцкому «зарубили» участие в фильме «Вид на жительство»: у обоих там должны были быть главные роли. Весной 1972 года они были «отцеплены» от фильма «Земля Санникова». И вот теперь — история с Тарковским. Вполне вероятно, были и другие «загубленные» проекты, о которых автору этих строк ничего не известно. Но факт остается фактом — карьера Влади в советском кинематографе так и не сложилась. Вопрос: почему? Судя по всему, у Влади изменились обстоятельства — как служебные, так и личные.

Во-первых, у нее стало много работы по линии общества «Франция-СССР», где она, как мы помним, была активисткой — сначала являлась членом правления, работала в секции культурных связей, а потом заняла пост вице-президента. Это общество напрямую взаимодействовало с ССОД (Союзом Советских Обществ Дружбы), проводя вместе с ним разного рода совместные мероприятия как во Франции, так и в СССР: ежегодно проводилось несколько сотен мероприятий, посвященных истории, науке, искусству обеих стран, юбилейным и памятным датам). Причем с обеих сторон общества дружбы возглавляли евреи: у «Франции-СССР» это был член Политбюро ФКП Андрэ Ланглуа, у «СССР-Франция» — историк Альберт Манфред, с 1966 года вице-президент, с 1972-го — президент.

Во-вторых, в начале 70-х у Влади возникли серьезные семейные проблемы — ее старший сын Игорь (1956) увлекся наркотиками и несколько раз попадал в клиники. Оставлять его одного надолго Влади не могла, поэтому порой отказывалась даже от съемок в западных фильмов. В итоге за четыре года (1970–1973) она записала на свой счет съемки только в пяти картинах, где у нее было две большие роли. Назовем все эти ленты.

Фильм «Всеобщее восстание» (1970) режиссера Луиджи Дзампы являл собой социальную сатиру из трех частей. В первой молодой человек устраивает беспорядки в студенческом городке. Во второй крупный бизнесмен третирует своего подчиненного во время деловой поездки в Нью-Йорк. В третьей части священник требует у епископа машину, жену и новую паству. Влади исполнила роль (Имма) в третьей новелле.

Следующий фильм — комедия Франка Дюпона-Миди «Две улыбки» (1970), где Влади сыграла роль Вероник. В третьей картине — «Сафо, или Ярость любви» (1971) Жоржа Фарреля — она исполнила роль Франсуазы Легран.

В комедии Жана Янна «Все такие милые, все такие добрые» (1972) у Влади была небольшая роль Милли Тюль. Сюжет фильма был следующий. Радиожурналист Кристиан Жербер из-за своей профессиональной честности был уволен с радио. Но когда владелец радиостанции решает изменить ее формат, то Жербера назначают директором. Теперь на радио высмеивают политиков и публицистов, отсутствует цензура, а в эфир идет только проверенная правдивая информация, ведь Жербер ненавидит ложь…

Наконец, пятый фильм — «Заговор» (1973) Рене Гейнвилля — это политический детектив, действие которого разворачивалось в начале 1960-х. Согласно сюжету, Секретная Вооруженная Организация (ОАС) предпринимает отчаянные попытки помешать де Голлю освободить Алжир от господства метрополии. Небольшая группа военных крадет оружие и грабит банк, готовя побег генерала Шалля из Тюльской тюрьмы. Предполагается, что это спровоцирует гражданскую войну. Члены ОАС, внедренные в полицию, оказывают мятежникам посильную помощь. Операцию ОАС возглавляет орденоносный майор Клаве, противостоять которому приходится ставленнику правительства Паро и полицейскому Лелонгу. Командование операцией — дело чести для Клаве, но он не в силах контролировать события, вследствие чего начинается серия кровопролитных терактов. Полиция проводит задержания и закручивает гайки, выжимая все возможное из информаторов. Но осталась ли хоть одна капля чести в этом гиблом деле?

Поскольку тема фильма была мужская, в нем снимались практически одни мужчины (Жан Рошфор, Мишель Буке, Мишель Дюшоссуа, Раймон Пеллегрен, Раймон Жером и др.). Исключение — Марина Влади, у которой была небольшая роль женщины по имени Кристина.

В своих мемуарах Влади откровенно пишет о том, что «моя работа не позволяет мне строить долгосрочных проектов». Поэтому единственное, что эта работа ей позволяет — несколько раз в году навещать в СССР мужа. И только. Причем советские власти идут ей в этом навстречу. Ведь поначалу Влади приезжала в Союз как туристка, а это обязывало ее проживать в гостинице, внося полную плату за это. В итоге наши власти пошли ей навстречу: было дано указание советскому посольству в Париже беспрепятственно выдавать Влади визы для поездок в СССР. И за почти 10 лет таких ей будет выдано больше 70, причем часто — в день подачи заявления: привилегия для редких.

Что касается визы для Высоцкого, то ему пришлось ждать этого события четыре с половиной года (а не шесть, как пишет в своих мемуарах Влади). Последняя точка в этой эпопее была поставлена 12 апреля 1973 года, когда курьер привозит Высоцкому долгожданную визу. И снова читаем у М. Влади: «По всем правилам оформленная виза, на которой еще не высохли чернила, и заграничный паспорт у тебя в руках. Не веря своим глазам, ты перелистываешь страницы, гладишь красный картон обложки, читаешь мне вслух все, что там написано. Мы смеемся и плачем от радости.

Лишь гораздо позже мы осознали невероятную неправдоподобность ситуации. Во-первых, посыльный был офицером, а во-вторых, он принес паспорт «в зубах», как ты выразился, а ведь все остальные часами стоят в очереди, чтобы получить свои бумаги! Приказ должен был исходить сверху, с самого высокого верха. Ты тут же приводишь мне пример с Пушкиным, персональным цензором которого был царь. Ему так и не удалось получить испрошенного разрешения поехать за границу (видимо, потому, что тогда никакой «холодной войны» не было, как и противостояния либералов и державников. — Ф. Р.)… Тебе повезло больше, чем Пушкину…».

В последнем своем выводе Влади абсолютно права. Ведь с Александром Пушкиным, как мы помним, в свое время лично разговаривал сотрудник Третьего отделения (охранка) Александр Ивановский, который от лица своего начальника — Александра Бенкендорфа — сделал поэту заманчивое предложение. Пушкина тоже тогда не выпускали во Францию, в Париж, и Ивановский предложил: будете с нами сотрудничать — станете выездным. Пушкин поначалу согласился, но утром следующего дня (он должен был ехать к самому Бенкендорфу) внезапно передумал. В итоге он не стал агентом Третьего отделения, но остался его идейным партнером, одобрявшим большинство инициатив отделения. Как видим, у Высоцкого все вышло иначе, и выездную визу в вожделенный Париж он благополучно получил. В отличие от Пушкина, ему, судя по всему, помогали люди, которые оказались гораздо более профессионально подкованными, чем Александр Ивановский. Эти умели и уговаривать, и заинтересовывать.

18 апреля Высоцкий и Влади выехали из Москвы в сторону Бреста. Ехали они на автомобиле «Рено» («Renault 16») — той самой машине, которую Влади привезла Высоцкому в подарок еще два года назад. За это время автомобиль успел побывать в нескольких авариях и являл собой не самое презентабельное зрелище (в Париже супруги эту машину продадут). Отметим, что высокопоставленные друзья Высоцкого обеспечили его чудо-справкой, которая позволяла ему на этой машине пересечь границу Советского Союза и Польши. В последней звездная чета встречается с тамошней киношной интеллигенцией: режиссерами Анджеем Вайдой, Кшиштоффом Занусси, Ежи Гофманом, актером Даниэлем Ольбрыхским.

Специально под это дело, дабы обаять польских интеллигентов, Высоцкий исполняет им свою новую песню «Дороги… Дороги…», посвященную событиям далекого 1944 года. Речь в ней шла о знаменитом варшавском восстании, которое не было поддержано советскими войсками: наша армия около двух часов не вмешивалась в это сражение. Высоцкий описал те события, целиком и полностью сочувствуя полякам.

Дрались — худо-бедно ли,

А наши корпуса —

В пригороде медлили

Целых два часа.

В марш-бросок, в атаку ли —

Рвались как один, —

И танкисты плакали

На броню машин…

Это была еще одна «заказная» песня Высоцкого, должная обеспечить ему симпатии заинтересованных слушателей. Собственно, «заказных» песен в репертуаре у героя нашего рассказа было огромное количество: тут вам и песни про альпинистов, и про милиционеров, и про летчиков, и про шоферов, и про спортсменов и т. д. Но это все были заказы социальные. А «Дороги… Дороги…» (а также песни из «китайского цикла», «еврейского» и др.) были заказом политическим. Посредством такого рода произведений вероятный агент КГБ Высоцкий мог легко входить в доверие к нужной ему аудитории и, что называется, устанавливать не только «первичный контакт», но и работать на перспективу. С такими песнями он везде был свой, что очень ценно для любого секретного агента.

Из Польши путь звездной четы лежал сначала в Восточный, потом в Западный Берлин. В последнем Высоцкого ждало потрясение. Вот как об этом вспоминает все та же М. Влади: «Всю дорогу ты сидишь мрачный и напряженный. Возле гостиницы ты выходишь из машины, и тебе непременно хочется посмотреть Берлин — этот первый западный город, где мы остановимся на несколько часов. Мы идем по улице, и мне больно на тебя смотреть. Медленно, широко открыв глаза, ты проходишь мимо этой выставки невиданных богатств — одежды, обуви, машин, пластинок — и шепчешь:

— И все можно купить, стоит лишь войти в магазин…

Я отвечаю:

— Все так, но только надо иметь деньги.

В конце улицы мы останавливаемся у витрины продуктового магазина: полки ломятся от мяса, сосисок, колбасы, фруктов, консервов. Ты бледнеешь как полотно и вдруг сгибаешься пополам, и тебя начинает рвать. Когда мы наконец возвращаемся в гостиницу, ты чуть не плачешь:

— Как же так? Они ведь проиграли войну, и у них все есть, а мы победили, и у нас ничего нет! Нам нечего купить, в некоторых городах годами нет мяса, всего не хватает везде и всегда!

Эта первая, такая долгожданная встреча с Западом вызывает непредвиденную реакцию. Это не счастье, а гнев, не удивление, а разочарование, не обогащение от открытия новой страны, а осознание того, насколько хуже живут люди в твоей стране, чем здесь, в Европе…».

Приезд Высоцкого во Францию наверняка привлек к нему внимание тамошних спецслужб — контрразведки (УОТ или ДСТ), которая входила в структуру МВД, как и внешняя разведка. C тех пор, как Марина Влади вступила в ряды ФКП и стала другом СССР, этот интерес УОТ проявляла к ней, а теперь к этому добавился еще и Высоцкий, которого французские контрразведчики, наученные опытом, в том числе и горьким, общения с КГБ, подозревали в двойной игре: дескать, он вполне может быть певцом-диссидентом под «крышей» советской госбезопасности. Так что досье на него, как и на Влади, в УОТ имелось. Кроме того, как мы помним, Влади «засветилась» на стороне итальянских коммунистов еще в начале 50-х и попала в поле зрения еще и ЦРУ.