Ноябрь

1 ноября

Кажется, бомжи притягиваются невидимыми волнами Wi-Fi. Везде, где есть Wi-Fi, живут бомжи. Сидел вечером в парке у университета, снова слышал храп бомжа. Неприятно. Пошел к техническому институту, там сел на улице за столиком у студенческого кафе, которое уже закрывалось (официанты за стеклами ставили стулья на столы, мыли пол, считали деньги в кассе, собирали со столов пепельницы). Смотрю — напротив темный силуэт. Боже, думаю, маньяк. Потом пригляделся — опять бомж! Нагнулся за столом: кажется, дремлет, громко сопит. Наверное, подъедал за вечерними студентами, как московские бомжи, в ресторане Макдональдс ™, хотя, конечно, швейцарские студенты, в отличие от московских посетителей ресторана Макдональдс ™, доедают за собой все, что могут, у них хороший аппетит. Ночью у студенческого кафе тихо, потому что студенты гуляют, пьют пиво и бьют бутылки строго до одиннадцати, потом уходят домой — кажется, учиться. И лишь ночью включится вода — сами по себе начинают работать резиновые шланги и поливают цветы, розовые кусты и деревья вокруг. Пошумят и выключатся. А утром бомж проснется и вообще увидит прекрасный вид — восходящее солнце над городом, холм Ётльберг в утреннем тумане, утешение в безотрадной жизни.

Потом пошел домой. Вижу — лиса. Стоит у помойного бака на задних лапках, вытянулась, длинный хвост на земле, морду просунула в щель между баком и крышкой бака. Услышала меня, дернулась. Потом побежала прочь, оглядываясь.

Лисы так подозрительно бегают! Что станет, если однажды ночью лисы придут к власти? Они же разносят бешенство! Впрочем, с его помощью они могут придти к власти, если хорошенько подумают. Соотношение тела и хвоста у лис приблизительно такое же, как и у белок.

Студенческий реферат: «Гений может относиться либо к первой, либо ко второй категории, в зависимости от того, с какой стороны его рассматривают». В общем, конечно, верно: порой гений спереди — совсем не то, что гений сзади.

Торжество политкорректности в стране торжествующей политкорректности.

3 ноября

Такой красавец пришел и сел рядом в холле университета на скамейке. Мы все улыбались друг другу, улыбались, а потом пришла его подружка. И села между нами. Потом подружка ушла. Потом он тоже ушел, а на его место сел негр с бутербродом в черной руке.

Косуля очень хороша на вкус. Если пить вино и думать о том, что оно впитало в себя древний аромат земли, на которой виноград рос, и солнце, под лучами которого вызревал этот виноград, и есть сыр, и думать, что в нем — вкус разнообразных горных трав, которые ела корова, из молока которой сделали этот сыр, и запах старых камней, из которых построены подвалы, в которых этот сыр вызревал, и если думать о косуле, которая бегала по лесу и дышала воздухом сосен и дубов, навсегда сохранившимся в ее мускулах и крови, и пила из кристально-чистого ручья, то получается прямо-таки поедание универсума, а не ужин!

Все катастрофы, личные, вселенские, связаны со знанием. В 1755 году вышла «Энциклопедия», и случилось землетрясение в Лиссабоне.

Впервые в жизни смотрел якудза-муви. С комментариями японки Кейко. Все-таки японки — удивительные люди. Когда она рассказывала, как в детстве смотрела якудза-муви, то обхватывала руками свое маленькое лицо, открывала рот, показывая, как она открывала рот, то ли пугаясь, то ли восхищаясь, когда смотрела эти фильмы девочкой, — я заметил, японские женщины вообще любят открывать рты, — и махала рукой, демонстрируя, чем отличаются движения героев в фильмах про самураев от движений героев в фильмах про якудзу.

Красный Пион в конце фильма прекрасна. Она вытащила из волос заколку, кинула ее, убила ей злодея — и побежала добивать главного нехорошего босса уже с распущенными волосами.

4 ноября

Про меня из статьи про половую жизнь Тракля: Ich Dissoziation als Zerr?ttung des sexuellen Identit?t.

В университетском туалете на втором этаже восхищался круглыми зеркалами.

Говорил с соседом-вьетнамцем. Он угощал меня бордо вечером. Но темы разговоров у всех вьетнамцев, конечно, одинаковы. Мы едим собак, чтобы было счастье, ням-ням, когда я был маленьким, бабушка сварила мне суп из кошки, уууууу ням-ням, а в прошлом году я съел морскую змею, у которой жарят даже шкурку и кости, чмок-чмок, ням-ням, а кровь смешивают с водкой пшшшш, уууу.

В Globus, когда выбирал себе свитер, одна и та же продавщица подходила ко мне с разными вопросами четыре раза, я каждый раз говорил, что спасибо, разберусь без вас (она была неприятная, толстая, в черном), но она все подходила снова и снова, подходила сзади, из-за спины, своими вопросами выводила из покупательского транса, который, конечно, сродни предвкушению полового акта; наконец, она мне надоела, и я спросил ее, зачем она все время ко мне подходит, чего боится, что я украду или что испорчу товар? Она смутилась и больше не подходила, стояла в стороне, злобно зыркала на меня.

5 ноября

Букинист, о котором я писал (я помогал однажды заносить ему в магазин ящики с книжками), умер. На двери магазина объявление о дне чтения завещания.

В Европе почти зима. Только шесть вечера — а за окном уже темно. Тоскливо.

7 ноября

Сегодня ездил в Санкт-Галлен. Ехал туда — был поражен лесом, который проезжали, хуже Тюрингского, я сперва думал, что мы в туннель въехали, так потемнело, а потом смотрю: всего-навсего сосны. Город красив стандартной барочной красотой, старый, почти каждый житель выгуливает какую-нибудь дряхлую собачку со свалявшейся шерстью. На обратном пути рядом со мной сели две старушки и сороколетний сын-даун одной из них. Сперва старушки обсуждали, в каком магазине лучше покупать рёшти, а потом даун, сидевший у окна, ткнул пальцем в стекло и сказал: эш эшт дункль шь мшь шлафша. И старушки стали обсуждать, во сколько даун ложится спать и что он ест перед сном (грошшэ шшштк бротхэ м нутэла ухтер шшшнкен), даун размахивал руками, показывая какой грошшэ шшштк он ест перед сном (а он ложится в постель в половине одиннадцатого и должен спать ровно восемь часов, потому что рано утром ему идти на работу, но у него очень хороший понимающий начальник), и кивал головой, и наконец стукнулся о стекло, стал плакать, а подружка его мамы, сидевшая рядом с ним, полезла к нему целоваться, даун целовался и радовался, а потом пошел контролер, даун достал свое даунское удостоверение и стал совать его в нос мне, я сидел напротив, и спрашивать, он ли это на фотографии в удостоверении или нет? Я его успокоил, сказал, что он. Старушки заулыбались. Потом к нам подошел мальчик, который до этого ходил по вагону и, поедая мандарин, всех расспрашивал, кто куда едет, и спросил мать дауна, шшт йр фрюкт? Ньют, сказала старушка, эр шт гайштешбехиндрэтэ. — Шь хабэ аш дн фати ферлора фр цва ярэ, доложил мальчик и ушел.

Мы уже подъезжали к Цюриху.

9 ноября

Сегодня полдня просидел в архиве. Пытался разобрать каракули Бодмера.

Когда на прошлой неделе заполнял требования, то думал, вот я буду держать в руках письма великого человека, Просветителя, воспитателя Клопштока и Виланда, дотрагиваться до них пальцами, трепетать от восторга и волнения. Думал, ах, что буду чувствовать, прикасаясь к так называемой великой старине?

Но не почувствовал ничего, кроме досады.

Через полчаса после того, как я сел читать неразборчивые

бодмеровые опусы, написанные коришневыми чернилами на грязно-желтой бумажке, у меня устали глаза, а рядом, напротив, еще работал какой-то бородатый мужик в бордовых вельветовых брюках, который тоже читал какие-то старые письма, все время громко причмокивал, тяжело вздыхал, а иногда вскакивал со своего стула и кричал яволь! И я стал думать, как бы поскорей закончить работу и съебаться гулять по осеннему городу, потому что у Бодмера такой неразборчивый почерк! Просветитель называется! Как же он мог просвещать с таким-то почерком? Я еще попривыкал к почерку и к ученому рядом пару часов, и в конце смог разобрать семь слов, и еще семь слов я разобрал наполовину. Слова были такие: Гофмансвальдау, Лоэнштейн, Грифиус, Мильтон, Тассо, Корнель. Потом я составил карту, какую букву каким образом Бодмер писал, и решил, что на сегодня хватит работать в архиве.

Интересно, как так происходит и что происходит между людьми, которые были близки и вдруг ни с того ни с сего между ними ничего больше нет. Разлом. И пустоту между можно ощутить буквально, почти физически. В словах, которые говоришь или слышишь и не можешь понять, вернее, не понимаешь, потому что кажется, что в них нет смысла, или потому что начинаешь постоянно говорить одно и то же и много раз повторяешь одно и тоже, и смысл произнесенного, известно, теряется с каждым новым повторением, или потому что кажется, что речь чужого рассыпается и перестаешь ее слушать, потому что слушать больше нечего, или потому что тебе повторяют одно и то же, или в молчании. Или в жестах, которые больше не интересно читать, или в положении тел, когда между однажды близкими начинает проходить граница, которую не хочется больше пересекать. Во взгляде, уходящем в пустоту. Короче говоря: интересна природа и умирание душевной (и физической) близости.

В библиотеке английского семинара у окна часто сидит прекрасный светловолосый юноша-филолог с широкими швейцарскими плечами. Когда идешь к библиотеке, видно, как он читает книги, когда было тепло — в белой футболке, сегодня — в сером свитере. Сегодня, когда я шел в библиотеку английского семинара, он сосредоточенно читал. Когда я уходил — захотелось посмотреть на него — я посмотрел и увидел, что он спит, положив голову на стол, и я подумал, что английская литература не одного меня погружает в сон. В доме, где находится английский семинар, жила (в изгнании) Роза Люксембург.

В Цюрихе безупречная осень. Соединение пустоты, багровых и сухих листьев на асфальте, холодного воздуха, электрического света, родителей с детьми в теплых шарфах в полутемноте полуосвещенных улиц. Иногда пробежит спортсмен в красных шортах и белой шапочке.

Туман, похолодало.

Со мной поздоровался бомж, укладывавшийся спать на скамейке в парке. Хотя он выглядел совсем не как бомж, а как клерк, который экономит на съеме квартиры.

11 ноября

На втором этаже английского семинара студенты обступили своего поджарого профессора, профессор объясняет им: She isn't virgin. She acts like she's a virgin and makes them think she's a virgin, but she's not. And that's a problem. Все-таки современное литературоведение озабочено грандиозными проблемами!

Думал о том, что производители одежды — это фашисты наших дней, они делают одежду, которая хорошо сидит только на стандартной фигуре, надо быть ни толстым, ни худым, соответствовать определенному набору физических признаков, и тогда одежда будет сидеть на тебе хорошо. Если ты не соответствуешь — одежда будет сидеть не так, ты будешь выделяться etc, и все равно — нравится тебе это или нет. Как при нацизме, когда твое право на нормальное существование тоже определялось конкретным набором физических признаков.

(Но всегда, конечно, есть портные.)

Сплю почти на ходу.

Ел полукилограммовую плитку шоколада. Еле доел до конца. Наверное, теперь месяц не буду есть шоколад. Когда ел последние кусочки, думал о том, что шоколад похож на говно.

(Сравнение, разумеется, не ново.)

Тепло в шерстяном пиджаке.

13 ноября

Сегодня пришлось встать в половине шестого утра, чтобы не опоздать на поезд в Бриг. Над Цюрихским озером туман. Ездил в Валис. Хотел отправиться из Брига в Рарон, к могиле Рильке, потом в Церматт, посмотреть на Маттерхорн. Но приехав в Бриг, где, кажется, сосредоточены все главные силы обороны Конфедерации Швейцария от врагов (в вагоне ехал с ротой солдат, в зеленых мундирах, серых брюках и голубых беретах, с огромными сумками, они громко говорили на двух языках, смеялись, мешали мне досыпать, и еще — с хоккейной командой, — все вышли в Бриге), я решил погулять по городу, и, наслаждаясь утренним солнцем и видами замка, когда-то принадлежавшего барону Каспару Йодоку фон Штокальперу, он построил его на деньги купцов, плативших дань за проход через Симплонский перевал, находившийся в баронских владениях, недавно замок отреставрировали на деньги тысячи спонсоров, все имена которых выбиты на каменных досках, прикрепленных к стенам замка; наслаждаясь деревянными домами, запахом навоза и горами, обступившими город со всех сторон, я пропустил поезд в Рарон и решил поехать в Церматт. По железной дороге паровозик тащится в гору, в окне водопады, пропасти и ржавый лес.

Через полтора часа я впервые в жизни попал на настоящий горнолыжный курорт. На настоящем горнолыжном курорте нет машин, только электромобили. Там холодно, прекрасный воздух, и уже вовсю катаются на лыжах и сноубордах, и футуристического вида подъемники поднимают туда, где всегда снег. По узким улицам с домами из почерневшего от старости дерева, и все эти дома — почти сплошные пятизвездные гостиницы и шале, ходят японские туристки с большими рюкзаками, в которые засунуто по желтой или розовой розе, и их японские мужья с большими фотоаппаратами (ведь все остальное у японских мужей, как известно, маленькое, для них даже производят презервативы ультрамаленького размера). Цены там на все в два раза выше, чем даже в Цюрихе, там течет бурная горная река, красные рябины, дома на склонах, и над всем великолепием, словно гигантский акулий зуб, возвышается Маттенхорн. The higher I rose the more intense became the excitment. Везде указатели, где смотреть необычайные натуршёнхайтен и сколько до них идти.

На площади перед церквью проходил мимо бронзового фонтана, изображающего резвящихся бобров на горных камнях, бобры — с блестящими затертым головками. Ко мне подбежал швейцарец средних лет в замшевой кепке и зеленом свитере, тащивший за собой рыжую собаку, на шее которой был привязан красный бант, и спросил, говорю ли я по-французски. Я ответил, что говорю, но ун пё, но я могу по-немецки, мы же в двуязычном кантоне. Тогда он сказал дойч иззт шайсспрахе и спросил, говорю ли я по-английски, я сказал: конечно. Он пришел в восторг и стал гладить бобров по сиявшим на солнце бронзовым головкам и объяснять мне на смеси французского и английского, что если гладить этих бобров так, как он это делает сейчас, то будет счастье, много монэ этсетера компри? Схватил меня за куртку, подтащил к фонтану и заставил гладить бобров. Я сказал мерси и поспешил скрыться от него в церкви, пока он не придумал чего-нибудь еще. Сел на деревянную скамью, дышал ладаном, читал в бревиарии, какие надо читать молитвы за упокой католических усопших.

Потом я поднялся на ледник и осмотрелся вокруг. Но солнце уже исчезло. Маттенхорн стал исчезать в облаках. Еще немного — и начнет смеркаться. Пора было ехать к могиле Рильке. Обратно — час десять в том же красном поезде. С шумными маленькими детьми в вагоне. Мальчик лет семи играл в крестики-нолики со своей старшей сестрой. Дул на вагонное стекло, и пока на стекле держался пар его дыхания, они чертили на нем крестики и нолики. Их совсем малолетний брат ходил по вагону с куском тряпочки вместо соски во рту.

В Рароне оказался в начале шестого. Уже было темно. Солнце спустилось за горы, они со всех сторон, над ними — лазурное сияние, на склонах зажигаются первые огни. Очень тепло, почти двадцать градусов. Старая, тринадцатого века башня и церковь, у которой похоронен Рильке, стоят на склоне горы, церковь освещена прожекторами, ее видно отовсюду, но надо долго подниматься. Сначала — перейти реку. Две женщины гуляют в полутьме, в городе почти нет фонарей, средневековые каменные дома, мимо проезжает машина, в прицепе лежит связанная корова. Как пройти к могиле Рильке? Sie m?ssen ?ber das Wasser gehen. Внизу горы, на которой церковь — странная прямоугольная колокольня. Пока ищу дорогу наверх, все время неистово бьют колокола. Как люди могут жить, когда колокола все время бьют так громко? Над горами взошла луна, светит очень слабо, в какой-то дымке. По крутой дороге поднимаюсь наверх. Прохожу очень старые дома. Массивные деревянные двери, почти над каждой дверью в каменной стене выбит крест. На склонах пасутся коровы: когда смолкают колокола, в полной темноте слышен звон альпийских колокольчиков. Хожу вокруг церкви, она вроде бы освещается, а все равно темно, ищу могилу, которая должна быть у церковной стены. Непрекращающийся звон колокольчиков (вдруг вспоминаю, что для них есть партия в шестой Малера), шум родника у входа на кладбище, все время звенят альпийские колокольчики. Тени. Потом нахожу, единственная могила за оградой. В темноте вижу: всё, как я знал: деревянный крест, R. М. R., строка про розы, фотографирую со вспышкой, вижу кусты алых роз на могиле. Трогаю могильную землю. Потом хожу по кладбищу. На некоторых могилах мерцают свечи в красных стаканчиках.

На другом конце кладбища — там светлей — обнаружил могилу Мельхиора Лехтера.

Когда спускаешься вниз, в какой-то момент звон колокольчиков неожиданно смолкает.

15 ноября

Вечером, когда уже стемнело, шел по набережной из магазина с тяжелой черной сумкой, нагруженной продуктами на полнедели. Смотрел на темную воду. Думал об идеальном теле Дениса, фантазм № 1, иногда хотелось поставить черную сумку у парапета и спрыгнуть в холодную речку, отражающую вечерний город, фантазм № 2. Правда, не уверен, что второй фантазм можно назвать фантазмом. Напротив того отрезка набережной — гараж службы спасения.

Это кажется у Фрейда: истерия как язык безъязычия.

16 ноября

Не was a successful man who kind of had the world on a chain, so to speak, and there I was, not even a link in that chain, just a person who had no personality. And something in me just broke.

17 ноября

Ощущение, что в городе идут уличные бои. В центре слышны крики, взрывы и непрекращающийся гул сирен. Швейцария попала на футбольный ЧМ 2006.

Голливудские функционеры: Jane Austen's a brand to begin with. Джейн Остин умерла, никому не надо отчислять авторские, наверное, только какие-нибудь гроши наследникам остиновских издателей. Остин так популярна в Голливуде, думаю, из-за ее исключительного эскейпизма. Когда по миру уже катались паровозы, рабочие трудились и умирали на мануфактурах, и деньги начали порабощать мир, она писала про жизнь без паровозов, мануфактур и денег, а ведь даже Гёте написал перед смертью про то, как опасны паровозы, мануфактуры и деньги! Сегодня под утро мне приснился очень страшный сон, мне редко снятся сны, кошмары снятся еще реже; я проснулся от ужаса, вспотевший, думал — записать кошмар или нет, лежал с закрытыми глазами, было лень вставать и идти за ручкой и бумагой, у меня было раскрыто окно, в комнате было холодно, посмотрел на часы, половина шестого, думал, что мог бы, наверное, записать этот кошмар и сделать из него роман, решил записать его потом, снова заснул. Вечером попытался вспомнить, что снилось, и не смог.

(Вчера думал о том, как жить, если однажды кончатся деньги. Додумался до того, что когда будут кончаться деньги — куплю себе на последние суповой набор (морковка, полкочана капусты, луковица, полсельдерея, две картофелины), отрежу себе палец, сварю из пальца и супового набора суп и буду есть его три дня.) Короче, ужасная глупость.

Вчера ездил смотреть, как живут швейцарские крестьяне. Ну, неплохо они живут. У них, например, все время погода хорошая. Когда вчера отъезжали от Цюриха — было видно, что город накрыт какой-то черной тучей; отъезжаешь на несколько километров, поднимаешься повыше, и солнце. Конечно, в ретороманской части Альпы не такие впечатляющие, как в Валисе или на границе итальянской и немецкой Швейцарии. Там все огромное, серое, здесь все зеленое, альпийские луга. Что поразило — шизофреническая чистота — в поездах, на улице, везде, кажется, нет ни пылинки, но даже высоко в горах воняет навозом. Ходил по лесу, видел огромные грибы, карабкался по корням и камням на верх маленькой горы. Язык романш прекрасно звучит. В каждой деревне ждут туристов — туристы могут окунуться в быт высокогорных селений, кажется, за 150 CHF в сутки без завтрака. Во Флимсе, который, как оказалось, — самый большой горнолыжный курорт страны, — очень мягкий воздух, навозом не воняет, дешевые продуктовые магазины, где можно купить незатейливые деревенские сладости. Дорогие спортивные магазины. Правда, я так и не смог понять, где там можно кататься на лыжах. Старые дома, некоторые 16 века. Ехал туда на почтовом автобусе со школьниками. Один старшеклассник был уже с обручальным кольцом на руке. Подумал: вот деревенские нравы. Еще один старшеклассник был очень красивым — хотя, я заметил, в деревнях не так много красивых мужчин, как в Цюрихе. А уж какие там страшные женщины! Сразу видно, что крестьянки! И Рейн там такой убогий, шириной в полтора метра и мелкий, зато, конечно, чистый, изумрудно-зеленого цвета, не то что в Кельне.

18 ноября

Наследники распродают книги умершего букиниста по бросовым ценам.

Утром выпал первый снег. Растаял. А теперь снова пошел.

19 ноября

Vous m'avez arrache се que je viens d'ecrire.

Voile de votre amour tout ce que je desire:

Lisez, ingrat, lisez, et me laissez sortir.

21 ноября

Провел почти весь день в Тессине, в Локарно. По дороге останавливался в Бруннене, Гёшенене.

Ходил в церковь, где отпевали Георге, снова ходил к могиле. Хотел украдкой сфотографировать целующуюся пару на набережной, мимо все время ходили старики с недовольными лицами и мешали. Курортный воздух.

Потом, когда стемнело, поднялись к Santunario Madonna del Sasso. Барочное барокко, excessivo. В монастырском туалете железная цепочка бьет о чугунный бачок, издает нежный звук, почти как монастырские колокола. В церкви закончилась месса. Пахло ладаном. Священник стал выключать свет. Молодой человек в кроссовках и черной кожаной куртке зашел в исповедальню.

Смотрели сверху на ночной город и черное Лаго Маджоре.

Потом опоздал на последний поезд из Локарно до Цюриха. Возвращался окружным путем, через Люцерн. Битком набитые вагоны. Молодые пары, возвращающиеся с прогулок по горам, с огромными рюкзаками. Много крепких швейцарских солдат в красных беретах с черными лентами, в светло-зеленых рубашках с короткими рукавами и черными галстуками. Сидел у окна, в вагоне для курящих, больше места нигде не было, солдаты пили пиво, ходили туда-сюда в туалет, не закрывали за собой дверь, шумели, пародировали дурными голосами крейзи фрог, громко разговаривали на трех языках. Из всех слов я, проваливаясь в сон, мог разобрать только: блоу джоб. Засыпал. Стукался головой об окно. Просыпался. Голова болела от табачного дыма устал от непрекращающегося гула в вагоне.

Потом пересел в другой поезд. Ехал в Цюрих, стоя в желтом тамбуре. В вагонах второго класса мало свободных мест, громкие солдаты, решил постоять. Сперва со мной стояла пара: молодой швейцарский солдат (смотрел на его начищенные ботинки и толстое обручальное кольцо) и его жена. Потом они вышли, зашла женщина с черной собакой.

Потом, уже дома, я в желтой рубашке ел желтое ризотто, ich bin schlaflos am tage m?chte ich immer schlafen ich bin immer schl?frig ich denke dass alles was mir passiert alles was ich sehe nur ein unendlicher tr?um ist ich m?chte nicht wachger?ttelt sein nur tiefer in meinen tr?um untergehen ich weiss schon dass ich vielleicht niemals zur?ck kehre

Легкие морозы в Москве продолжатся. Ожидается большое количество трупов. Это «обычный труп» бомжа без признаков насильственной смерти. В связи с продолжающимися морозами можно предположить, что таких трупов будет много.

22 ноября

(Образовано ли слово газета от слова gaze? Вряд ли, но, может быть, слово газета образовано от слова газ?)

Бессонница, или расстройство сна — можно называть как угодно. Не могу заснуть раньше четырех ночи, не могу проснуться раньше полудня. На противоположной от моей кровати стене зеркало, ночью — как черная дыра в стене, я боюсь на него смотреть, хотя, конечно, что я могу увидеть, лежа в постели, без очков?

Мне никогда не удавалось написать большого текста, не хватает системности. Я вообще бессистемный человек.

Прекрасные немецкие слова

Fickgeil

Ficklust

Fickbereit

В Евпатории 25-летний местный житель, узнав, что его жена в роддоме благополучно родила сына, убил себя ножом. Молодой отец сначала отметил спиртным радостное событие, после чего вдруг стал злым и агрессивным, схватил нож со стола и отправился в роддом.

В милицию заявила теща молодого отца. На перехват выехал наряд милиции, а также бойцы «Беркута». Кроме того, была вызвана «скорая помощь». Время было уже за полночь. Молодого отца с ножом в руках заметили недалеко от роддома — мужчина находился в явно возбужденном состоянии, его одежда была в крови. Позже выяснилось, что по пути от дома к больнице он изрезал себе ноги, руки и живот.

Увидев приближающихся милиционеров, молодой отец закричал, что убьет себя, если кто-то к нему подойдет, после чего воткнул нож себе в грудь. Его пытались спасти врачи экстренной помощи, но все их усилия уже были тщетны. Лезвие ножа вошло прямо в сердце, мужчина скончался на месте.

23 ноября

Ни с того ни с сего, когда раздумывал над труднейшей литературоведческой проблемой — пошла кровь носом. Испачкал белую клавиатуру своего ноутбука.

В католических церквях мне нравятся закутки с бархатными шторками, куда можно залезть и исповедоваться.

24 ноября

Выхожу из кабинки в туалете английского семинара, застегиваю ширинку. У писсуара стоит знакомый, который тоже ходит к Бронфен, кинокритик, мордастый, в кепке, ссыт. Улыбается мне, говорит hoi.

Ich bin so klein geworden.

Вечером ходил к Торра-Маттенклотам. Маленький Рафаэль развлекал меня рассказами о своем детском саде. Ели гуляш. Каролина хорошо готовит. Потом Рафаэля со скандалом увели чистить зубы и спать. Пили шерри. На десерт ели что-то испанское из свиного жира, миндальных орехов и меда. Разговаривали об ученых-маразматиках, правых и левых, и о том, что лучше: получить стипендию Аденауэра (стипендиатов заставляют расклеивать плакаты CDU) или стипендию Бёлля (стипендиатов заставляют делать бомбы для террористов).

По пути к ним видел школьников, игравших в темноте и на холоде, минус 10, в футбол. На обратном пути, уже за полночь, обошел кругом виллу Везендонков.

Контрасты капитализма: напротив студенческого ночного клуба кого-то вырвало, неубранная с тротуара блевота уже неделю засыхает, воняет. А площадь перед Опернхаусом, видел сегодня, уборщицы моют водой с шампунем.

25 ноября

«Я люблю детей, в особенности самых маленьких, сказала луна, они такие милые. Иногда я тайком заглядываю в их комнаты, смотрю на них, притаившись между шторой и оконной рамой, когда они не думают обо мне. Мне нравится смотреть, как они одеваются и раздеваются. Сначала маленькие округлые плечики выскальзывают из детских платьиц, потом нежные ручки; я наблюдаю за тем, как они стягивают с себя чулочки, оголяя белые ножки, а потом — маленькие белые ступни, которые хочется целовать, и я целую их».

(Г.-Х. Андерсен, Billedbog uden Bilieder, 1840)

26 ноября

Когда великий германист Бенно фон Визе состарился, он стал жить в доме престарелых. В доме престарелых ему было скучно. Писать он больше не мог. Тогда он стал собирать вокруг себя стариков и старух, которым декламировал свои труды: утром, после завтрака, днем, после обеда и вечером, после ужина.

Потом Бенно фон Визе умер.

Влюблялись ли вы когда-нибудь в паровоз?

27 ноября

АННА О.

Однажды ночью, в большом беспокойстве, Анна проснулась у постели больного отца, которого невыносимо лихорадило; она в напряжении ждала хирурга из Вены — тот должен был прооперировать больного. Мать Анны ненадолго вышла из комнаты, и Анна сидела в стороне, положив правую руку на спинку материного кресла. Она задремала и вдруг увидела, как по стене к постели отца сползает, готовясь к нападению, черная змея. Анна попыталась прогнать змею, но не смогла двинуться с места. Правая рука, лежавшая на спинке кресла, была скована; она посмотрела на эту руку и увидела, как ее пальцы превращаются в змеек с черепами вместо голов.

Когда черная змея исчезла, Анна в ужасе хотела помолиться, но язык не слушался ее; она не могла найти слов, чтобы говорить; наконец, она вспомнила какие-то английские стихи, и так смогла думать и говорить по-английски. Свисток локомотива, на котором приехал врач, разрушил ее видение.

ТО A LOCOMOTIVE IN WINTER

THEE for my recitative!

Thee in the driving storm, even as now — the snow — the winter-day declining

Thee in thy panoply, thy measured dual throbbing, and thy beat convulsive

Thy black cylindric body, golden brass, and silvery steel;

Thy ponderous side-bars, parallel and connecting rods, gyrating, shuttling at thy sides;

Thy metrical, now swelling pant and roar — now tapering in the distance,

Thy great protruding head–light, fix'd in front;

Thy long, pale, floating vapor–pennants, tinged with delicate purple;

The dense and murky clouds out–belching from thy smoke–stack;

Thy knitted frame — thy springs and valves — the tremulous twinkle of thy wheels;

Thy train of cars behind, obedient, merrily-following,

Through gale or calm, now swift, now slack, yet steadily careering:

Type of the modern! emblem of motion and power! pulse of the continent!

For once, come serve the Muse, and merge in verse, even as here I see thee, With storm, and buffeting gusts of wind, and falling snow;

By day, thy warning, ringing bell to sound its notes,

By night, thy silent signal lamps to swing.

Fierce-throated beauty!

Roll through my chant, with all thy lawless music! thy swinging lamps at night; Thy piercing, madly-whistled laughter! thy echoes, rumbling like an earthquake, rousing all!

Law of thyself complete, thine own track firmly holding;

(No sweetness debonair of tearful harp or glib piano thine,)

Thy trills of shrieks by rocks and hills return'd,

Launch'd o'er the prairies wide - across the lakes,

To the free skies, unpent, and glad, and strong.

28 ноября

Весь вечер, просидел, думая о том, зачем в пятницу я еду в Москву. Не нашел никаких рациональных объяснений. Иррациональных, впрочем, тоже. Москве и без меня прекрасно; и мне прекрасно без Москвы. (Но в своем сердце я, конечно, как и положено, храню о ней самые лучшие воспоминания.)

Когда существуешь и в то же время не существуешь, оказываешься в своего рода либидиозном пространстве, ведь либидо тоже, как известно, существует и одновременно не существует. Время от времени узнаешь, как все тебя любят. Так отрадно знать, что тебя любят! Покойников (которые тоже absentes / presentes) тоже обычно любят больше, чем живых людей.

В последнее время я часто вспоминаю одну сцену из детства. Мне было, наверное, 10 лет, и я проводил новогоднюю ночь у бабушки и ее мужа; тогда они уже собирались разводиться, и поэтому мы спали в разных комнатах: я в одной постели с бабушкой, Виктор Федорович в другой комнате (однажды Виктор Федорович, он работал мясником в универмаге на Таганке, принес бабушке трех живых осетров, завернутых в газету, мы наполнили ванную водой и пустили туда осетров, и они жили там неделю, плавали от одного края ванной до другого, я кормил их белым хлебом, потом этих осетров приготовили, я помню, как голова одного, к которому я привязался больше всего (сейчас я уже, конечно, не знаю, как отличал его от остальных), открывала рот на сковородке; однажды много лет спустя я читал Хандке, и там мать героя (она потом потравилась снотворными таблетками и лежала в гробу мертвая, с вздутым животом) разделывала карася, и карась блестел на солнце серебристой чешуей, и я вспомнил о тех осетрах — они были черные с черными блестящими глазами). И бабушку во сне начало рвать. В ту новогоднюю ночь у бабушки пошли камни из почек. Я помню заблеванную кровать. Мне было очень страшно.

(Когда я сижу на порносайтах и дрочу на порнозвезд, я, конечно, думаю о том, что интернет — это и есть мировое либидо (эротосфера Земли)).

29 ноября

Сегодня я ходил на Цюрихберг к старухе-родственнице Гофмансталя. По дороге, конечно, опять заблудился, хотя хорошо знаю путь. Когда я бродил в темноте по Цюрихбергу, с букетиком роз, я думал о том, что у меня много знакомых стариков. Иногда кажется, что среди моих знакомых стариков больше, чем всех остальных. Иногда мне интересно разговаривать со стариками, обычно — скучно. Со стариками интересно потому, что старость — это опыт, которого у тебя может не быть; и потому что старость, наверное, это всегда старость других; кажется, ты начинаешь понимать, что становишься старым по тому, как тебя воспринимают другие, хотя я еще не знаю.

Майя сказала сегодня, что в Цюрихе трудно достать хороший чай; еще она сказала, что многие думают, что с возрастом человек мудреет, а на самом деле, чаще всего, это не так.

Еще думал (заглядывая в большие окна цюрихбергских домов) о том, что люди, вещи кажутся очень привлекательными, если их от тебя отделяет стекло; они кажутся лучше, чем есть на самом деле. Когда сидишь в кафе и разглядываешь в большие окна прохожих — все прохожие такие красивые!

Впрочем, это известно со времен романтиков: стекло — эротизирующий фактор. Все оттого, что хорошее прозрачное стекло изначально было очень дорогим.

30 ноября

How could this man, Breuer, treat that woman so bad? — Darling, he wasn't a man, he was the man of the 19th century.

Первый имейл, который получил сегодня утром, начинался словами: Вчера вечером, лежа в постели, думал про тебя.

Заканчивался он, впрочем, так: мой друг — католик, но из-за того, что Папа Римский преследует гомосексуалистов, он перестал ходить в церковь.