О французской революции

Все это… откроет человечеству широкие горизонты, на которых вдали будут светиться, как маяк, все те же слова: «Свобода, Равенство и Братство».

П. А. Кропоткин, 1909

Плавный ход эволюции как в природе, так и в обществе, по мнению Кропоткина, неизбежно прерывается скачками, вызывающими быстрые изменения. В книгах, статьях, речах, на митингах он говорил о неизбежности такой революции в обществе, которая уничтожит социальную несправедливость, систему насилия и эксплуатации. Уже на протяжении практически трех десятилетий он работал над приближением этой революции. И вопрос о том, почему начинаются революции, как они протекают и к каким результатам приводят, занимал его все это время. Он понимал, что будущее невозможно представить себе без изучения прошлого. И конечно, очень много даст для этого погружение в историю самой великой революции, произошедшей на рубеже XVIII и XIX веков во Франции.

К Франции Петр Алексеевич всегда чувствовал особую привязанность. «Сказать трудно, до чего мне дорога Франция — ее поля, крестьяне в полях, ее дороги, сам ландшафт этих дорог, насколько они мне родные», — писал он в одном частном письме. Может быть, имело значение, что в детстве воспитателем его был француз, большой патриот своей страны, и раннее знакомство с французской культурой и языком не могло не сыграть своей роли.

В 1889 году исполнилось 100 лет Великой французской революции, впервые провозгласившей целью человечества достижение свободы, равенства и братства. Кропоткин опубликовал к юбилею ряд статей. Первая статья появилась в Лондоне, в июньском номере «The Nineteenth Century». Она называлась «Великая революция и ее урок». В том же году в парижской «La R?volt?» и в лондонской «Freedom» он продолжил эту тему. В 1893 году в Париже вышла его небольшая книжка «Великая революция», а затем в газете Жана Грава «Новые времена» на протяжении пяти лет публиковались большие статьи с продолжением, освещавшие отдельные стороны революционных событий столетней давности: об интеллектуальном движении XVIII века, о действиях жирондистов и якобинцев, о Конвенте, о парижских секциях, о крестьянских восстаниях, предшествовавших революции. Получился целый цикл из восемнадцати статей. Его начало — рецензия на книгу французского историка Ипполита Тэна, написанная Кропоткиным для редактировавшегося Петром Лавровым журнала «Слово» в 1878 году. Но журнал был закрыт, и рецензия тогда не появилась.

Книга «Великая Французская революция 1789–1793» вышла в 1909 году одновременно в нескольких странах на французском, английском, немецком и испанском языках. На русском языке книга была напечатана в Лондоне, в эмигрантской типографии. Вскоре появились ее издания на голландском, польском, шведском и итальянском. В России ее собирался издать Максим Горький в издательстве «Знание». Конечно, когда Кропоткин писал книгу о французской истории, он не мог не думать об истории российской, но вот что он написал Горькому из Брайтона 16 декабря 1909 года: «При теперешних условиях русской жизни, боюсь, что издать ее в России не удастся… Дух книги и возможные, но неизбежные параллели, вероятно, помешают».

Издательство Горького уже приступило к выпуску собрания сочинений Петра Алексеевича в семи томах. Вышли тома: первый («Записки революционера»), второй («Ссылка в Сибирь»), четвертый («В русских и французских тюрьмах»), пятый («Идеалы и действительность в русской литературе»). Царской цензуре, однако, очень не понравилась книга о русских и французских тюрьмах, которая в России читалась как обвинительный акт против бесчеловечных условий в заключении, на каторге и в ссылке. Горькому Петербургский окружной суд вынес в апреле 1911 года определение о «сыске» в связи с изданием этой крамольной книги. Писатель находился тогда в Италии, на острове Капри, и смог избежать суда, но собрание сочинений Кропоткина и другие книжные проекты были остановлены.

Когда книга готовилась к изданию, автор ее писал переводчице Марии Гольдсмит: «По-русски я еще более люблю эту книгу. Хорошая она и верная». И хотя до самой революции 1917 года в России книга Кропоткина не была издана, о ее содержании читатели узнали из критических статей в журналах «Русское богатство» и «Голос минувшего». Во Франции этот труд получил высокую оценку самого большого знатока французской революции, создателя посвященного ей Исторического общества, автора многих книг о ней Альфонса Олара. «Недавно вышедшая книга г-на П. Кропоткина очень серьезная, очень умная и очень содержательная по части фактов и идей… — писал он в 1909 году в журнале „La Revolution Fran?aise“. — Весьма поучительно посмотреть на революцию глазами Кропоткина».

Его взгляды и впрямь были особенными. Отличие его от подходов других весьма компетентных историков заключается именно в том, что он показал революцию в объеме, весь необъятный мир ее. «Революция, перевернувшая всю жизнь Франции и начавшая ее перестраивать в несколько лет, представляет собой целый мир, полный жизни и действия…» — писал Альфонс Олар. Однако и он, и другие историки рассматривали в основном деятельность вождей революции. Кропоткин же был убежден в том, что французскую революцию, открывшую путь для развития капитализма в стране, делал народ. И он показал революционное движение народных масс: крестьян и городской бедноты. Нельзя сказать, что другие историки совсем исключали народ из своих сочинений, но только Кропоткин раскрыл процесс зарождения и развития революции прежде всего в недрах народа. Он как бы осветил революцию снизу, чего не делал еще никто из историков, даже социалист Жан Жорес, четырехтомный труд которого, вышедший в 1900–1904 годах, Кропоткин внимательно читал. Эти тома сохранились, и на полях их обнаружено множество пометок карандашом. Из них складывается кропоткинское понимание истории революции, отличное от жоресовского, который подчеркивал буржуазный характер революции.

В значительной степени концепцию революции Кропоткин сформировал, отталкиваясь от точки зрения Жореса, и выстроил свое понимание хода событий. Государство во Франции оказалось в критическом положении, так что правительству поневоле пришлось вступить на путь реформ. Они были начаты с согласия Людовика XVI, но оказались половинчатыми и в результате никого не удовлетворили. Король, напуганный теми придворными силами, которые и этим-то половинчатым реформам противодействовали, вдруг остановился. Надежды, возникшие было в народе, оказались напрасными. И тогда разгорелось зарево народных бунтов, поддержанных явно выраженным недовольством молодой буржуазии. Под этим натиском правительство вынуждено было созвать Генеральные штаты для продолжения политики реформ. Но народ уже почувствовал свою силу, и борьба приняла острый характер, вспыхнуло мощное восстание крестьян — новая Жакерия. Дворянство призвало на помощь иноземные войска. Но борьба все накалялась, пока окончательное уничтожение крепостного права не было узаконено созданным в Париже новым революционным органом власти — Конвентом.

Изучая ход событий, предшествовавших революции во Франции, Кропоткин видел много похожего на то, что происходило в России в 60–80-х годах XIX века. В обеих странах речь шла об отмене изжившего себя крепостного права. Но половинчатость реформ стимулировала народное движение. Во Франции этот бунт очень быстро привел к победе революции, провозгласившей на все времена свободу, равенство и братство. В России же ситуация затянулась на десятилетия.

Жан Жорес считал буржуазию главной действующей силой революции и поддерживал идею сильного государства как необходимого условия развития революции. Русский антиэтатист Кропоткин, мировоззрение которого формировалось под влиянием идей народничества, не мог согласиться с недооценкой революционной роли крестьянства во французской революции, предвидя ее значительность в грядущей российской революции.

В книге подробно исследовано, как жил накануне революции доведенный до обнищания французский крестьянин. Жестоко подавлявшиеся голодные бунты стали обычным явлением. Но вместе с тем отдельные, выделившиеся из общей массы крестьяне, сумевшие выкарабкаться из нищеты, вселяли надежду на возможное изменение положения: «Если отчаяние и нищета толкали народ к бунту, то надежда на улучшение вела его к революции… Как и все революции, революция 1789 года совершилась благодаря надежде достигнуть тех или иных крупных результатов. Без этого не бывает революций».

Народ был активным участником всех революционных событий: крестьянские восстания, бунты в Париже, созыв Генеральных штатов, баррикады и взятие Бастилии и снова народные восстания в городах и селах, принятие Декларации прав человека, бегство короля, вторжение немецких войск, образование парижских секций — органов народного самоуправления… И только к концу книги появляются на ее страницах революционные вожди — Марат, Дантон, Сен-Жюст, Робеспьер. Главы 67-я, «Террор», и последняя, 68-я — «Девятое термидора. Торжество реакции», — посвящены рассказу о том, как революция уничтожила сама себя.

К массовому террору против самих же революционеров обратилось постепенно сформировавшееся централизованное правительство, сосредоточившее всю власть в немногих руках. Инициатором закона о реорганизации революционного трибунала, упрощавшего до предела расправу с «врагами революции», был «неподкупный» Максимилиан Робеспьер. В результате действия этого закона за 46 дней было казнено «по одному подозрению» более 1300 человек. «Каждая партия казненных ускоряла падение якобинцев… Устрашение более не устрашало, а только озлобляло… Власть неизбежно должна была перейти к „людям порядка и сильной власти“… С полной ясностью обозначилось все зло, происшедшее из того, что революция основывалась на обогащении отдельных личностей», — констатировал Кропоткин. Точку в революции поставил недавний революционер Наполеон Бонапарт, совершивший 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 года) государственный переворот и провозгласивший себя в мае 1804 года императором французов.

Что же дала французская революция Франции, человечеству? — подводит итог Кропоткин. А дала она освобождение крестьянина от крепостного права, резкое увеличение производительности труда, равенство граждан перед законом и представительное правление — всем странам Европы, кроме России. И еще одно, что заметил из всех историков только Кропоткин: «Мы видели, как за все время революции старалась пробиться коммунистическая мысль». Это в буржуазной-то революции? Да, Кропоткин был убежден, что Великая французская революция, хотя она и была буржуазной, стала «источником всех коммунистических, анархических и социалистических воззрений нашего времени».

В книге о французской революции Кропоткин то и дело обращает свою мысль к России: «Какой нации выпадет теперь на долю задача совершить следующую великую революцию? Одно время можно было думать, что это будет Россия. И тогда является вопрос: если Россия затронет революционными методами земельный вопрос, как далеко пойдет она в этом направлении? Сумеет ли она избегнуть ошибки, сделанной французским Национальным собранием, и отдаст ли она землю, обобществленную, тем, кто ее обрабатывает?» Кропоткин отмечает, что любой народ, который встанет теперь на путь революции, получит в наследие то, что совершено во Франции: «Кровь, пролитая ими, пролита для всего человечества. Страдания, перенесенные ими, они перенесли для всех наций и народов… Все это составляет достояние всего человечества. Все это принесло свои плоды… и откроет человечеству широкие горизонты, на которых вдали будут светиться, как маяк, все те же слова: „Свобода, Равенство и Братство“».

Так заканчивается исторический труд Кропоткина о Великой французской революции, одно из лучших его произведений. Достаточно было бы одной этой книги для того, чтобы имя Кропоткина вошло в историю мировой науки. Через несколько лет она стала удивительно современной на родине ее автора, где произошла революция, свергнувшая самодержавие.

Действительно, лозунг «Свобода, равенство и братство» был актуален в России и во время Февральской революции, и в первые годы после Октябрьского переворота. Но Петр Алексеевич, возможно, удивился бы тому, что сегодняшние коммунисты из КПРФ изменили содержание этой триады. У них она звучит так: «Равенство, братство, социализм!» Исчезло одно слово — «свобода». Решили, что для социализма свобода не нужна. Кропоткин же, как и Бакунин, ставил ее на первое место.