Иллюзия реформ

Из страха сделать хоть что-нибудь всё оставили как оно было. Из одного страха перед страшным словом «реформы»…

П. А. Кропоткин, 1901

За Ангарой его встретил крупнейший в те времена город Сибири. По европейским масштабам он был совсем невелик, но после месячной скачки по почти безлюдному пространству казался громадным. В Иркутске тогда насчитывалось чуть больше двадцати тысяч жителей. Город в основном деревянный, каменные дома единичны. На улицах множество одноместных экипажей особой конструкции. Их называли «сидейками», и они являлись местной достопримечательностью; изобрел их ссыльный декабрист А. А. Бестужев. Вообще-то Иркутск производил впечатление оживленного почти по-столичному города.

Переехав через Ангару на пароме (их тогда называли «самолетами»), Кропоткин направился в гостиницу «Амур» — название напомнило о цели путешествия, которая, впрочем, была еще очень далека, хотя именно здесь, на триумфальных воротах, поставленных генерал-губернатором Муравьевым-Амурским, было четко выведено: «К Великому океану». Путь к Амуру, который часто называли «Миссисипи Дальнего Востока», тоже начинался на Ангаре.

Граф Муравьев-Амурский навсегда оставил о себе память на восточной окраине России. Ведь он отстоял Амурский край, от которого петербургские власти хотели отказаться (так же как отказались «за ненадобностью» от Аляски и Русской Америки в 1867 году), он упрочил положение России на Тихом океане и приступил к освоению почти не населенной территории вдоль Амура, расположив на протяжении трех с половиной тысяч верст цепь казачьих станиц, в которых расселил не только казаков, но и освобожденных его волей каторжников и ссыльных. Деспот и самовластник, яростно обличаемый ссыльным декабристом Д. И. Завалишиным^[8], он тем не менее еще в 1846 году, за 15 лет до реформы, подал Николаю I записку с предложением освободить крестьян от крепостной зависимости, а когда в его распоряжение прибыл опаснейший государственный преступник Михаил Бакунин, значительно облегчил ему условия ссылки, что сделало возможным его фантастический побег в августе 1861 года. После этого Муравьев был тут же отозван в Петербург.

Хотя и крут был Муравьев, но все же из числа преобразователей. А до него Сибирь страдала от произвола губернаторов долгие годы, начиная с князя Гагарина, казненного за «злоупотребление властью» и казнокрадство, и кончая предшественником М. М. Сперанского^[9] генералом И. П. Пестелем (отцом, между прочим, декабриста Павла Пестеля). Сперанский был первым реформатором Сибири, вселившим надежду на обновление ее управления. С надеждой на возрождение «духа Сперанского» Кропоткин приехал в Сибирь.

Когда он явился в дом генерал-губернатора М. С. Корсакова доложить о своем прибытии, то сразу попал на большой прием. Он обратил внимание на то, что Корсаков очень прост, демократичен, одинаково любезен со всеми, не похож на традиционную, привычную для России фигуру губернатора. Как бы между делом задал он вопрос:

— Скажите, Кропоткин, по правде, за что вас сюда назначили?

— Как за что? Меня никто не назначал, я сам записался.

— Нет, что же, если бы даже и так, мы очень рады: там, может быть, недовольны, если вы либерально поступали и говорили. А здесь мы этому очень рады, напротив, пускай побольше присылают…

И все-таки Сибирь — «страна рабов, страна господ», точно по Лермонтову, хотя «мундиры» (не голубые, а серые) заняты совсем иным делом. В Сибири офицеры вершат дела гражданские. На них, по сути обычных чиновниках, лежит множество обязанностей, «фрунтовой службы» у них нет вовсе: «Да чиновники-то они необычные — им приходится быть все время в разъездах, „летать“ из одного конца необъятной губернии в другой. Кочевая жизнь — вот отличительная черта здешней службы…»

Девятнадцатилетнему Кропоткину частые поездки по душе. Удрав от придворной скуки и столичной несвободы, он поступил правильно. Здесь вольно дышится. Еще бы — даже в гостиной губернатора без какого-либо стеснения обсуждаются зажигательные статьи Герцена, критикуется политика правительства и высмеиваются разного рода слабости августейшей семьи. Да и самого императора не щадят: либерализм его не выдержал идеи автономии Польши, с которой он жестоко расправился и в то же время, опасаясь новых бунтов, допустил в царстве Польском куда более последовательное «освобождение крестьян», чем в России.

Удивительное совпадение: камер-паж Петр Кропоткин, еще не определивший, по существу, свою гражданскую позицию, не сформировавший мировоззрение, приехал в Восточную Сибирь, откуда только что, год назад, совершил побег самый страшный государственный преступник Михаил Бакунин. Было известно, что он — офицер, лишенный всех дворянских привилегий за антиправительственную пропаганду и ставший крупнейшим революционным деятелем Европы. За участие в Дрезденском восстании 1849 года его приговорили к смертной казни, замененной пожизненным заключением, а через два года выдали русским властям, которые заключили смутьяна в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Прошли семь лет в одиночной камере, была написана для Николая I ложно-покаянная «Исповедь» — и тюрьму заменили вечной ссылкой в Сибирь, откуда на пятом году ссыльной жизни был совершен дерзкий побег.

Пройдет десять лет, и Кропоткин, тоже совершивший свой побег к свободе, назовет себя приверженцем Бакунина, а еще через несколько лет фактически займет его место в мировом революционном движении как ведущий теоретик анархизма («безгосударственного коммунизма»). Он ехал в Сибирь как бы по следу Бакунина, не предполагая еще, что станет его последователем в прямом смысле этого слова. Не рассчитывал он и на возвращение из Сибири ученым-естествоиспытателем. Думал лишь об участии в проведении реформ административной системы, о самообразовании и знакомстве с огромным, богатейшим и неосвоенным краем. Если сведения о Бакунине можно было черпать только из слухов, противоречивых и часто далеких от действительности, то о природе Сибири и Дальнего Востока обстоятельно и достоверно рассказывала научная литература, которая, впрочем, лишь начала появляться в те годы. В ней сообщалось о крупных открытиях, сделанных в далеком краю.

H. Н. Муравьев, подписав в 1858 году Айгунский, а через два года Пекинский договоры с Китаем^[10], энергично взялся за освоение новых территорий. В 1859 году под его личным руководством вдоль всего побережья Приморья прошла со съемкой рекогносцировочная морская экспедиция. Тогда были открыты бухта Находка и залив Петра Великого, на берегах которого в следующем году появилась морская крепость Владивосток. Продолжались детальные съемки местности, составлялись карты побережья, Сахалина, Уссурийского края. Одним из благих дел Муравьева стало образование в Иркутске Сибирского отдела Императорского Русского географического общества и поощрение его деятельности как научного центра, единственного тогда в Сибири. Это был второй в России (после Кавказского) филиал Географического общества, которому традиционно покровительствовала местная власть.

К 1861 году, после того как Муравьев покинул Сибирь, активность Сибирского отдела Русского географического общества снизилась. В. И. Вагин, один из его наиболее энергичных деятелей, вернувшись в этом году после долгого отсутствия в Иркутск, нашел отдел «в полном бездействии». Практически он распался: не было ни председателя, ни правителя дел (секретаря). Но в начале зимы члены отдела, оставшиеся еще в Иркутске, получили «лист», в котором сообщалось, что «М. С. Корсаков желает избрать председательствующим в отдел Б. К. Кукеля и правителем дел А. С. Сгибнева и покорнейше просит членов отдела написать на сем же о своем согласии или несогласии на этот выбор». Согласие было всеобщим.

В результате этих своеобразных выборов отдел обрел новых организаторов, которые сразу взялись за дело. С ними Кропоткину предстоит сотрудничать. Генерал Болеслав-Виктор Казимирович Кукель, военный губернатор Забайкальской области и начальник штаба Забайкальского казачьего войска — военный инженер по образованию, литовец по происхождению. Артистичный по природе, он хорошо пел, играл на фортепьяно — и был горячим сторонником реформ, провозглашенных Александром II, но не доведенных им до конца. Взгляды Кукеля были либеральными, и он сразу же вовлек Кропоткина в разработку реформ самоуправления и тюремной системы. Кукель умело направлял деятельность распорядительного комитета Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, которым руководили сначала капитан-лейтенант А. С. Сгибнев, а потом поручик корпуса топографов А. Ф. Усольцев^[11]. Беззаветно преданный интересам отдела, Арсений Федорович Усольцев сам был опытным путешественником, прекрасно знающим сибирские горы, реки, тайгу.

Постоянным сотрудником Сибирского отдела являлся горный ревизор полковник Александр Христианович Фиттингоф, «одна из симпатичнейших личностей, какие я когда-нибудь знал», как писал о нем Вагин. Уже немолодой Фиттингоф с истинно немецкой аккуратностью приводил в порядок геологические коллекции отдела. Все привозимые из дальних походов образцы горных пород проходили через его руки. Завсегдатаем общих собраний был бывший директор гимназии Семен Семенович Щукин, собиравший материалы по естественной истории, которые он отправлял своему брату в Петербург. Состоял он в переписке и с другими учеными в столице и в Москве.

Совсем небольшими силами продолжилось начатое первопроходцами открытие Сибири. Энергичный и любознательный Кропоткин активно включился в жизнь отдела. Он начал с изучения того, что уже было собрано до него, работая вместе с Фиттингофом, а потом сам стал организатором экспедиций. Основной район географических исследований отдела — Амурский край, куда чаще всего отправлялись небольшие экспедиции. По их возвращении заслушивались сообщения, наиболее интересные рекомендовались к публикации в «Записках» отдела. Кроме того, работала Туруханская экспедиция ссыльного историка и публициста А. П. Щапова и этнографа И. П. Лопатина. Из этой экспедиции поступали ценные этнографические материалы, образцы горных пород и минералов. Иннокентий Лопатин первым из членов отдела занялся исследованием Сахалина, а Арсений Усольцев побывал в не менее труднодоступном краю — в долине реки Чары, притока Олёкмы. Пройдя с топографической съемкой более двух тысяч километров, он проник в верховья Чары и в низовья реки Муя, а также на озеро Леприндо (на тогдашней карте оно значилось как Лемберме).

Все ученые, бывавшие в Иркутске проездом, обычно выступали в отделе со своими сообщениями: академики Ф. Б. Шмидт и Г. П. Гельмерсен^[12], итальянский геолог Рафаэль Пумпелли, а позже — молодой исследователь Уссурийского края H. М. Пржевальский, русский зоолог и ботаник Густав Радде…

Региональный отдел Географического общества России стал чем-то вроде сибирской Академии наук. Во всяком случае, он объединял вокруг себя людей образованных, энергичных и увлеченных познанием края. Князю Кропоткину, прибывшему из столицы, никак нельзя было миновать этого сообщества, и первым, с кем он познакомился, стал председатель отдела Б. К. Кукель. Утром пришел писарь из канцелярии — «генерал-майор Кукель просили прислать к себе…». Накануне он сказал, что возьмет Кропоткина в свой штаб, в Читу. Кропоткин явился в парадной форме и очень смутил этим Кукеля, который звал его, чтобы попросту, без чинов, просить помочь в работе. Пришлось переодеться.

Так началась служба Кропоткина в Сибири. Главным открытием, сделанным им в Иркутске, стала публичная библиотека, неожиданно богатая, особенно журналами и газетами — с полсотни русских, польских, немецких и французских изданий. В читальном зале можно было читать бесплатно, а на дом книги выдавали в другой частной библиотеке, где за вход приходилось платить по 10 копеек. И еще одна библиотека — Вагина и Шестунова, совершенно особенная по своему характеру. Интересную историю этой библиотеки поведал Кропоткину ее хозяин Шестунов. Начал он дело в 1850-х годах, имея ничтожный капитал — всего 300 рублей. Но он выписал журналы, накупил старых у знакомых, отдал собственные книги. Так составилась изрядная библиотека, и люди повалили в нее: до 120 человек в сутки. Настало время, когда этот своего рода клуб закрыли из-за слишком смелых разговоров, и Шестунов перевел библиотеку в Кяхту. Потом, в пору пореформенной «оттепели», пришлось организовывать ее заново. К моменту появления Кропоткина библиотека уже снова процветала. Он стал одним из восьмидесяти ее постоянных клиентов. В библиотеке образовался своего рода клуб чтения, разговоры в котором заканчивались нередко уличными демонстрациями. Люди приходили в библиотеку Вагина не только читать, но и говорить на любые темы — в казенной императорской библиотеке такие разговоры запрещались.

Все это происходило с попустительства либерального генерала Болеслава Кукеля. Любимым его высказыванием было: «Всякое насилие есть мерзость, дайте свободу!» Кукеля и в самом деле окружал воздух свободы: при нем можно было читать строжайше запрещенный «Колокол», обсуждать положение в охваченной восстанием Польше, проекты реформ административной и судебной систем. Собственно, именно к работе над реформами хотел привлечь Кукель нового сотника, появившегося в его штабе. Вскоре Кропоткин был произведен в есаулы, а потом получил и первую награду — орден Святого Станислава третьей степени. «Вы — секретарь всех наших существующих и будущих комитетов», — сказал однажды Кукель Кропоткину. Комитетов было пока два: первый — по реформам тюрем и системы ссылки, второй — городского самоуправления. В оба комитета Кропоткин вошел и еще в Иркутске занялся подготовкой проектов — а потом продолжил эту работу в Чите.