Доклад в ИРГО и арест

Карета покатилась по Дворцовому мосту. Я понял, что меня везут в Петропавловскую крепость…

П. А. Кропоткин, 1899

Новый, 1874 год Кропоткин встретил не с друзьями по кружку, а как подобает князю — в «избранном обществе», настроенном достаточно либерально. Рекой лились торжественные речи об обязанности служить родине и народу, о необходимости перемен в государственном управлении, чтобы опять-таки обеспечить благо народу. Говорили красиво, но чувствовалось, что на самом деле ораторы были обеспокоены прежде всего собственным благом. Кропоткин покинул праздничный зал рано утром и, переодевшись, отправился в один из домов за Нарвской заставой, где проходила сходка ткачей. В крестьянской одежде он уже мало чем отличался от окружающих, выделяясь разве что бородой, за которую получил от ткачей прозвище «Бородин». Оно стало его конспиративным именем.

Бородин рассказывал о том, как борются за свои права рабочие в Европе, объединившись в международное товарищество — Интернационал, как добиваются выполнения своих требований с помощью демонстраций и стачек. Его слушателей интересовало, возможно ли подобное в России, ведь полиция их может выследить, и тогда — каторга, Сибирь… «Ну что ж, и в Сибири люди живут», — парировал он и рассказывал об удивительной природе Сибири и живущих в ней людях.

Особенной популярностью у рабочих пользовался студент-медик Александр Низовкин, которому удавалось искусно подладиться под простонародный стиль поведения и одежды. Он носил сапоги, рубаху навыпуск, нарочито огрублял свою речь. Нельзя сказать, что рабочие хуже относились к другим пропагандистам — и Кравчинского, и Шишко, и, конечно, Кропоткина они слушали с огромным вниманием, но налет образованности и «барства» все же создавал некоторую дистанцию.

При этом выдавать всех на допросах начал именно Низовкин — может быть, он мстил за то, что его не сразу приняли в кружок на равных, оставив на время «кандидатом». В январе жандармами была захвачена квартира на Выборгской стороне, как раз та, где собирались ткачи и где чаще всего бывал Бородин-Кропоткин. Вновь были арестованы несколько членов кружка, а оставшиеся на свободе спешили покинуть Петербург. Сам Чайковский избежал ареста, поскольку еще в прошлом году уехал в Орел к проповеднику идей богочеловечества Маликову и, увлекшись его мистическим учением, отправился с ним в Америку. Там он провел несколько лет, пытался организовать сельскохозяйственные коммуны. Кравчинский и Клеменц продолжили свое «хождение в народ» в Поволжье. Из «чайковцев» в городе оставалось человек пять-шесть, из которых прежде всего следовало бы уехать Кропоткину, в известной степени «идеологу» кружка.

В течение еще одной недели забрали всех, кроме Кропоткина и Сердюкова. Было очевидно, что, если они задержатся в Петербурге, им также не избежать ареста. Но прежде чем исчезнуть, необходимо было передать хоть кому-то, кто еще неизвестен полиции, дела громадной столичной организации с филиалами в тридцати семи губерниях. Решили принять в организацию двух новых молодых людей. За несколько вечеров им пришлось запомнить сотни адресов для пересылки книг и десятки шифров, а также информацию о рабочих кружках, которые еще продолжали действовать. А потом Сердюков съехал со своей квартиры, и следы его затерялись. То же самое следовало сделать и Петру Кропоткину. Но ведь он был географ, член научного общества, причем весьма уважаемый своими коллегами, которые связывали с ним известные надежды на развитие отечественной науки. И он не мог позволить себе исчезнуть даже в сложившейся опасной ситуации, прежде чем выступит с отчетным докладом о своих исследованиях ледниковых отложений в Финляндии и Швеции. Приглашения на заседание Географического общества были разосланы на 14 марта 1874 года. Но получилось так, что на тот же день назначили заседание петербургских геологов. По их просьбе общее собрание общества, на котором предполагался доклад Кропоткина, было перенесено на неделю. Этот перенос сыграл роковую роль.

И вот 21 марта. Кропоткин ждал этого дня с большим нетерпением. Еще бы! Каждый день вокруг дома бродили какие-то странные люди, заходили в дом, спрашивали, не продаст ли князь лес в своем тамбовском имении, где никакого леса и быть не могло, потому что имение находилось в безлесной степи. Конечно, это были сыщики, которые должны были проверить невероятное с точки зрения жандармов предположение, что Бородин, приходивший к ткачам в крестьянском полушубке, и его светлость князь Кропоткин одно и то же лицо. Среди этих странных людей он заметил однажды знакомого ткача, которого, по слухам, недавно арестовали — скорее всего, тот здесь появился для опознания.

Доклад, сделанный в тот день Кропоткиным, вызвал большой интерес. Он содержал доказательства того, что ледниковый покров распространялся в прошлом далеко на юг по Восточно-Европейской равнине. Только ледниками могли быть вынесены вплоть до нижнего течения Днепра и в долину Дона валуны, сложенные из пород Скандинавии. Льдины, дрейфующие в холодном море, неспособны перенести такое количество валунов да еще испещрить их мелкими штрихами, направленными строго на северо-запад, показывая направление, откуда двигался лед.

Большинство ученых с возможностью полного равнинного оледенения так и не согласились. Тогда известный русский геолог Николай Павлович Барбот де Марни заметил: «Был ли ледяной покров или нет, но мы должны сознаться, господа, что всё, что мы до сих пор говорили о действии плавающих льдин, в действительности не подтверждается никакими исследованиями». С грустью он добавил: «Утратив эту гипотезу, геологи как бы осиротели…» Тогда-то Кропоткину подумалось, что необходима книга о ледниковых исследованиях, которая, возможно, уменьшит число сомневающихся.

В конце заседания обсуждался вопрос о новом председателе отделения физической географии в связи с тем, что П. П. Семенов был избран вице-президентом всего общества. Возглавить это отделение предложили Кропоткину, доклад которого, несмотря на возникшие разногласия, был признан блестящим. Но он не мог принять предложение, столь лестное для ученого, — судьба его теперь зависела от обстоятельств, никак не связанных с деятельностью Географического общества.

После доклада он пришел в свою квартиру на Малой Морской. А утром стал тщательно разбирать архив, сжигая все, что могло вызвать подозрения. Собрав вещи, в сумерках вышел по черной лестнице из дома, вскочил в дрожки и направился на ближний Николаевский вокзал. Оттуда на поезд — и в Москву.

Погони не было. Но на Невском проспекте, около здания городской думы, вдруг появился извозчик, который вскоре стал обгонять его, загораживая дорогу. На дрожках сидел тот же арестованный ткач из рабочего кружка. Жестом он попросил подождать, мол, хочет что-то сказать. Кропоткин остановил своего извозчика, подумав, что, может быть, ткач освобожден и хочет о чем-то его предупредить. Но тут сидевший с ним на дрожках незнакомый человек громко окликнул: «Господин Бородин, князь Кропоткин! Я вас арестую!» — и ловко перепрыгнул в коляску к Кропоткину. Он показал приказ о доставке задержанного к генерал-губернатору для объяснений. Вокруг уже собралась толпа полицейских: сопротивляться или бежать бесполезно.

Кропоткина повезли сначала к прокурору, которого пришлось несколько часов ожидать в приемной. Потом арестованного доставили на его квартиру, где произвели обыск, длившийся до трех часов утра. Ничего компрометирующего не удалось найти, но это не меняло дела. В ту же ночь состоялся первый допрос. Было предъявлено обвинение в принадлежности к тайному обществу, имеющему целью ниспровержение существующей формы правления, и в заговоре против священной особы Его Императорского Величества.

На вопросы Кропоткин отвечать отказался, потребовав гласного суда над собой. По характеру вопросов он понял, что жандармы практически ничего существенного о кружке еще не узнали и им приходится фабриковать улики. Так, найдя пустой конверт с адресом Полякова, спутника Кропоткина по Олёкминско-Витимской экспедиции, они вложили в него шифрованную записку. И хотя студент университета Иван Поляков никаких связей с кружком не имел, его арестовали и продержали в тюрьме недели три. Петр Алексеевич, пытаясь защитить друга, потребовал представить ему показания Полякова, который якобы во всем признался. Но их, очевидно, не было.

После первого допроса, длинного, но абсолютно безрезультатного, Кропоткина пригласили в карету. Рядом сел офицер-жандарм, имевший инструкцию не разговаривать с арестованными и поэтому не отвечавший ни на какие вопросы. Карета покатила по Марсову полю, вдоль каналов, выехала на Дворцовый мост: «Я понял, что меня везут в Петропавловскую крепость. Я любовался рекой-красавицей, зная, что нескоро увижу ее опять. Солнце близилось к закату. Тяжелые серые тучи нависли на западе над Финским заливом; прямо над головой плыли белые облака, разрываясь порой и открывая клочки голубого неба. Проехав мост, карета повернула налево. Мы въехали под мрачный свод, в ворота крепости».

Узника облачили в арестантское платье: застиранный зеленый фланелевый халат, бесконечной длины шерстяные чулки, громадные желтые туфли. И поместили в каменный мешок.

Всё. Нет больше князя Кропоткина — камер-пажа императора. Нет члена-сотрудника Географического общества, исследователя ледникового периода, нет члена Юрской федерации Интернационала и даже агитатора Бородина нет. Все это в прошлом. А в настоящем — безымянный арестант, обитатель темной и сырой камеры № 52, каземата Трубецкого бастиона.

Глубокая, мертвая тишина окружила его, когда захлопнулась тяжелая дверь камеры: ни малейшего звука, ни шороха. Камера представляла собой помещение для большого крепостного орудия. Толстенные стены, оклеенные желтыми обоями, под которыми был проложен звукоизолирующий слой войлока, поглощали все шумы.

Но, когда он попробовал запеть арию из любимой им оперы «Руслан и Людмила», солдат-смотритель за дверью сразу же услышал и запретил нарушать тишину: «Петь не позволяется». Но он продолжил вполголоса:

Ужели мне в расцвете лет

любви сказать: «Прости навек»…

Впрочем, через несколько дней охота петь пропала.

Пока Кропоткин осваивался в камере, Кабинет министров собрался для обсуждения вопроса о революционном движении, хождении молодежи «в народ» и социалистической пропаганде. Министрам были предъявлены захваченные при аресте членов петербургского кружка записка «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?» и «Программа революционной пропаганды». Согласно показаниям того же Низовкина, оба документа были составлены князем Кропоткиным. Экспертиза почерка подтвердила показания.

4 марта 1875 года начальник Третьего отделения Потапов сделал представление Кабинету министров: «Ряд дознаний, произведенных в последние месяцы, приводит к убеждению, что революционная программа Кропоткина неуклонно применяется на деле многочисленными агитаторами, рассеивавшимися по всей империи и везде идущими одним и тем же путем. Как руководство и пособие к этой преступной деятельности создалась особая литература народных книг и брошюр, грозящая извратить здравый смысл народа и подорвать в нем преданность царю и доверие к правительству… Пропаганда ведется… повсеместно и — что особенно важно — везде по одной и той же программе. Число лиц, привлеченных к дознанию, достигает уже двух тысяч и ежедневно возрастает: из них было подвергнуто аресту более 450 человек, против которых собраны особенно важные улики; но многие ускользают от преследования вследствие неуловимости самих признаков совершенного ими преступления».

Кабинет министров, рассмотрев доклад Потапова и приложенные к нему документы, пришел к убеждению: «Подобный бред фантастического воображения не может возбудить к себе сочувствия, но для того, чтобы общественное мнение отвратилось от провозвестников такого учения, начала этого учения не должны оставаться во мраке». Поэтому было принято решение сделать процесс гласным, хотя «опубликование его материалов должно производиться с крайней осторожностью».

Суд состоялся лишь через два с половиной года. Всё это время «чайковцы» содержались в самых мрачных крепостях Петербурга. Тишина Петропавловской крепости создавала ощущение полного одиночества, и Кропоткин долго даже не догадывался, что кто-то еще может быть рядом. Лишь через год он обнаружил, что в камере слева от него сидел Анатолий Сердюков, с которым они начали перестукиваться.

История крепости, воздвигнутой императором Петром I прямо напротив царского Зимнего дворца, на другом берегу Невы, была трагической и зловещей. Узниками ее казематов были и сын Петра царевич Алексей, и легендарная княжна Тараканова, якобы утонувшая в своей камере во время наводнения, и декабристы. Совсем еще недавно в них сидели Федор Достоевский и Михаил Бакунин, Николай Чернышевский и знакомый Кропоткину по Сибири поэт Михаил Михайлов. Неподалеку, в одиночной камере Алексеевского равелина ровно 20 лет назад отбывал свое бессрочное заключение Бакунин. В марте 1854 года его перевели в одиночку Шлиссельбургской крепости, а через три года отправили в сибирскую ссылку. А вот Нечаев, осужденный три года назад на 20 лет каторги, вполне возможно еще здесь, в крепости. Однажды в одной из книг тюремной библиотеки Кропоткин обнаружил ясно очерченное сочетание букв и цифр, складывавшихся так: «Нечаев 1873». После того как был раскрыт его план побега, готовясь к которому, он распропагандировал своих охранников, условия его пребывания в камере были резко ухудшены, обрекая узника на смерть от голода и болезней. Он выдержал в крепости десять лет и умер в 1882 году в тридцатипятилетнем возрасте.

А Кропоткин рассчитывал выжить… Лишь бы дождаться суда. Сибирь-то ему не страшна. Даже неплохо было бы вернуться туда, чтобы продолжить исследования. А пока можно представить, что состоялась задуманная полярная экспедиция. По камере из угла в угол — всего десять шагов… Если повторить полтораста раз, будет верста. И он решил делать ежедневно по семи верст — тысяча и еще пятьдесят шагов в день. К этим «маршрутам» добавил гимнастику с тяжелой табуреткой. Но важнее, чем физическое состояние, была необходимость сохранить способность к мысли, к работе ума. Нельзя допустить, чтобы он бездействовал. Хотелось закончить работу о ледниках. Однако просьба выдать письменные принадлежности была отвергнута: бумагу и перья могли дать лишь по личному разрешению царя. Зато книги принесли уже через несколько часов после того, как за Кропоткиным закрылась дверь камеры. Библиотека в крепости собралась за много лет из книг, которые покупали для заключенных родственники.

Чтение — единственное возможное занятие. Прежде всего захотелось углубиться в историю, и он попросил навестивших его брата и сестру купить для него многотомную историю Сергея Соловьева и сочинения других историков. Этого чтения хватит надолго. Пока же он стал читать с интересом жития святых и русские летописи, с которыми познакомился впервые: «Псковская летопись… так живописна и такой драгоценный материал для понимания средневекового городского уклада, что ни в одной, кажется, литературе нет ничего подобного». Над всем прочитанным много думал. Мысль его привлекали вопросы взаимоотношений людей в разные исторические периоды, отношения человека и государства. Летопись отражала демократическую жизнь Пскова, средневекового «вольного города», в управлении которым принимало участие все население, что исключало появление городских «тиранов». Несомненно, это общество было близким к анархическому, в нем не было иерархии власти, и каждый гражданин чувствовал свою ответственность за судьбу города.

Интересно было сравнить историческое развитие России и Франции. Кропоткин находит сходство между, например, Людовиком XI и Иваном Грозным в их борьбе с местничеством за централизацию власти. У Петра I и Людовика XIV тоже много общего — оба укрепляли самодержавие. Александр II в какой-то мере шел к своим реформам тем же путем, что и Людовик XVI. И, пожалуй, путь исторического развития двух стран одинаково усеян жертвами, во Франции их, возможно, даже больше…

По несколько раз перечитывал он отчеты полярных путешествий, ежеквартальник Лондонского географического общества, книги по истории Костомарова, Соловьева, Стасюлевича, Шлоссера и даже Четьи минеи, «где иногда попадаются среди массы хлама такие бытовые картины, которых больше нигде не найдешь». Было прочитано множество художественных произведений; с особым удовольствием читал он в камере-одиночке романы Чарлза Диккенса.

Чтение побуждало к творчеству, к обобщениям. Но чернил и бумаги не было. И Кропоткин стал в уме составлять популярные очерки из русской истории для народа. Совершая свои ежедневные переходы по камере в семь верст, он сочинял эти очерки, повторяя их про себя много раз. И это как-то спасало от отчаяния.