Путешествие из Петербурга в Иркутск

Говорят день, а я говорю: нет, близко, смотря откуда считать. Вольно вам брать за центр Питер, а я возьму Тихий океан…

П. А. Кропоткин, 1862

На обложке тетради, в которой он собирался вести дневник, Петр написал: «От Петербурга через Москву и Калугу до Иркутска». Первая запись: «Наконец-то навсегда выбрался из Петербурга. Пора, давно пора…» Судя по этой первой дневниковой записи, он не собирался возвращаться из Сибири. Поэтому заехал в Москву проститься с братом и в калужское имение, село Никольское — повидаться с отцом. И не только с ним. Была там еще дочь соседа по имению полковника Еропкина Лида, которую Петр в письме брату называл «милым созданием» и просил прислать ее фотографию. А в дневнике не случайно появляются записанные им по памяти строки Пушкина:

Когда б не смутное волненье

Чего-то жаждущей души,

Я б здесь остался наслажденье

Вкушать в неведомой глуши…

Да, он задержался в Никольском дольше, чем рассчитывал — почти неделю. Но все же продолжил свой путь на восток, в неведомое: «Я расстался с Никольским… но хладнокровнее, чем когда-либо. А Лидия? Для меня это не более, как первая девушка, которая питает некоторое сочувствие — но не более. Я равнодушен даже к тем местам, которые оставляю, а я на них вырос; всё, что я испытывал, это маленькая дрожь, нетерпеливость, маленькое легонькое волнение, но только… А еду я так далеко и, может быть, надолго…»

На тех же страницах дневника он переписывает по-немецки стихотворные строчки из «Фауста» Гёте:

Пресветлый дух, ты дал мне, дал мне все,

О чем просил я. Ты не понапрасну

Лицом к лицу явился мне в огне…[3]

И еще — стихотворение Генриха Гейне «К Лазарю»:

Брось свои иносказанья

Или Он играет нами? —

Это подло и преступно!

…На проклятые вопросы

Дай ответы нам прямые!

Отчего под ношей крестной

Весь в крови влачится правый?

Отчего везде бесчестный

Принят с почестью и славой?

Отчего? Иль силе Бога

На земле не все доступно?[4]

Похоже, далеко не благодушным был настрой юного выпускника Пажеского корпуса, добровольно отправившегося из родового поместья в Сибирь, если он переписывал в дневник такие стихи.

И все же, спустя многие годы, в начале XX века, когда П. А. Кропоткин работал над своими мемуарами, он вспоминал Никольское с большой теплотой: «Лучшее наше время было, конечно, в деревне… Наступала весна. Снег таял, и вниз по Пречистенке, вдоль тротуаров бежали шумные потоки воды. Около бульвара потоки сливались с другой, более шумной речкой, несшей вниз по Сивцеву Вражку пустые бутылки, студенческие тетради и всякий мусор… С каждым днем становилось все теплее, и все наши мысли неслись в Никольское… В деревне не было конца приятным впечатлениям: леса, прогулки вдоль реки, карабканье на холмы старой крепости; иногда — случайные встречи с волками… Трудно найти в центральной России более красивые места для жизни летом, чем берега реки Серены. Высокие известняковые холмы спускаются местами к реке глубокими оврагами и долинами, а по ту сторону реки расстилаются заливные луга; темнеют уходящие вдаль тенистые леса, пересекаемые лощинами с быстро текущими речками. Там и сям виднеются помещичьи усадьбы, окруженные фруктовыми садами, а с вершины холмов можно насчитать сразу не менее семи церковных колоколен. Десятки деревень раскинуты среди ржаных полей».

В далеком детстве состоялась первая встреча Кропоткина с Россией, ее природой, ее народом. Теперь он ехал через всю страну, на ее далекую восточную окраину. Уезжая, зашел в редакцию газеты «Московские ведомости», главным редактором которой был тогда П. М. Леонтьев, и предложил себя в качестве своего рода сибирского корреспондента. Леонтьев обещал печатать его письма в воскресном приложении к газете, выходившем под названием «Современная летопись». Девятнадцатилетний Петр Кропоткин почему-то решил, что именно он должен непременно рассказать о том, что увидит в Сибири и по дороге туда. Хотя, если судить по переписке с братом, в нем не было ни капли самоуверенности, напротив — он был полон сомнений в своих способностях. Но Леонтьев сразу согласился, даже не зная, что молодой князь уже имеет первую публикацию в «Книжном обозрении». А может быть, и хорошо, что не знал, потому что в двадцать четвертом номере без подписи автора была помещена короткая (25 строк) рецензия на статью радикально настроенного литератора Н. В. Шелгунова^[5] в «Современнике», в которой излагалось содержание статьи никому еще в России не известного Фридриха Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». В рецензии говорилось, что автор имеет в виду только факты, рисуя «то положение, в котором находится в настоящее время рабочий в Лондоне, Ливерпуле, Манчестере, Глазго и других промышленных городах Англии, описывает темные закоулки этих городов с их заразительными зловониями, теснотою, недостатком вентиляции и прочими ужасами пролетариата». Рецензия дает положительную оценку статьи Шелгунова: «…составлена довольно интересно и читается легко». В скором времени «Современник» будет уже закрыт, а Шелгунов из солидарности с приговоренным к ссылке поэтом Михаилом Михайловым отправится вместе с женой в Сибирь, где и будет оставлен на поселении.

Туда же едет князь Кропоткин с обязательством присылать материал для «Современной летописи». Он просит Леонтьева не указывать в подписи под его публикациями княжеского титула. Из Перми уходит в Москву первое письмо-корреспонденция «На пути в Восточную Сибирь». Одновременно отсылается письмо брату: «Сейчас отправляю письмо Леонтьеву, недельки через три по получении этого письма зайди в редакцию и справься, напечатают или нет. Если напечатают, то прошу выслать мне „Современную летопись“ за 1862 г. в Иркутск». Гонорары за статьи Петр просил передавать брату, который тогда был лишен поддержки отца и сильно нуждался.

Петр весь во власти пересекаемого необъятного пространства. Оно наполнено лесами, реками, небом, то ясным, то мрачно-нахмуренным, тяжелым и давящим. Это исконная природа России, непонятно как связанная с душой русского человека, но неразрывная с ней.

Владимир, основанный на небольшой речке Клязьме семь с половиной веков назад Владимиром Мономахом, одним из первых Рюриковичей. Нижний Новгород. Волга, великая река — Кропоткин воспринимает ее как что-то до боли родное, близкое, свое. Пересекаемое им пространство заполнено событиями русской истории. Они оживали в сознании, когда попадаешь в города, никогда еще не виданные, но названиями своими знакомые с детства.

Первая статья начата с описания старинного Владимира, утопавшего тогда в вишневых садах. Затем молодой автор перешел к Нижегородской ярмарке, которую застал готовой к открытию. Это было важнейшее событие для вступающей на путь капиталистического развития Российской империи. Ярмарка расположилась на стрелке между Волгой и устьем впадающей в нее Оки. В этом месте — множество судов, целый лес мачт, а вокруг несметное число нищих, привлеченных ярмаркой. На мосту через Волгу была слышна песня, «более похожая на стон», как записал он в дневнике. Ее пели гребцы проходившего по реке судна. Унылая песня помогала бурлакам грести в такт, но Кропоткину она показалась «чем-то диким, возмущающим душу, наводящим грустную думу, бессильную злобу, желчную задумчивость». Из Нижнего он поплыл на пароходе «Купец» по Волге и Каме и утром 31 июля прибыл в Казань. Вид Волги под заходящим солнцем напомнил ему детские годы, село Никольское с речкой Сереной: «Да, Никольское дорого по воспоминаниям детства, а оно, как и всякое детство, не было безотрадным при всей гадости, которая окружала меня». Вспоминал он в дневнике и Лидию, «милое создание», но все реже и реже…

«Купец» вошел в Каму. На всех остановках любознательный пассажир из Петербурга выходил на берег. Его интересовало всё — ведь он корреспондент «Современной летописи»! В Елабуге, например, обратило на себя внимание множество огней в поле. Оказалось, местные жители занимались кустарным обжигом гипса, в изобилии встречающегося в береговых обрывах, для получения алебастра. Сарапул был знаменит тогда как город сапожников, и Кропоткин заглянул в их мастерские. В Перми его встретили «невыносимая тишина и безлюдье». «Это затишье, — отметил в своей первой корреспонденции Кропоткин, — нарушается подчас только звоном цепей… партии ссыльных останавливаются довольно долго для поверок, расчетов и т. п.; а потому, кроме проходящих партий, часто встречаются здешние арестанты, которые в больших ушатах несут щи для проходящих… С барабанным боем и прочими атрибутами проезжает мимо окон известная колесница со столбом и привязанным к нему преступником… В Перми это никогда не делается утром, а в 12 часов, в торговый день». Это было первое знакомство Кропоткина с каторжно-ссыльной Сибирью.

Здесь пришлось пересесть в тарантас и покатить по выстланному крупными плоскими камнями «шоссе», на котором, как предупредил ямщик, «все зубы выколотишь». И вот первая в его жизни встреча с горами. Пересекая Урал, будущий исследователь орографии Сибири записал в дневнике: «Целый день тащились по горам. Горы и леса… Наконец, вдали показалась главная цепь гор: синеватою грядою тянулась она перед глазами. Огромные леса покрывали ее…»

— А вот, ваше сиятельство, памятник какой-то, что ли? — спросил денщик Петров, калужский крестьянин, сопровождавший князя в его путешествии.

— Да это Уральский хребет, — спокойно пояснил ямщик.

На перевале у дороги стоял столб из светло-серого мрамора, на одной стороне которого виднелась надпись «Европа», на другой — «Азия». Кропоткин зарисовал в дневнике изображение этого пограничного столба с окружающей его оградой и избушкой сторожа. Началось путешествие в Сибирь, которую лишь мельком увидел великий Гумбольдт в 1829 году — и жалел об этом до конца жизни.

Переезд в Азию был воспринят Кропоткиным как значительное событие, хотя оставалось проехать совсем еще европейский Екатеринбург: «…город живущий и живучий. Он не заглохнет, ему смело можно предсказать хорошую будущность, особенно когда приведется в исполнение сибирская железная дорога, которая, конечно, не минует его». А пока он записывает в дневнике: «Белые колокольни на горизонте; впереди пологие спуски восточного склона, кругом невообразимые леса… Мы въехали в Азию физическую».

И вот первое письмо «На пути в Восточную Сибирь». Оно датировано 6 августа 1862 года. Его географическая привязка — Кама, Пермь… Всего две страницы журнального формата заняла эта корреспонденция Кропоткина в «Современной летописи». Ею начата была серия, название которой сменилось вскоре на другое — «Из Восточной Сибири». Двадцать три письма образовали своеобразный цикл. Это был непрерывный отчет о движении в Иркутск и пребывании в далеких сибирских краях. Из этих порой наивных, но чаще удивительно глубоких для совсем еще молодого человека очерков становится ясно, что в 1862 году Урал пересек человек, вглядевшийся в Сибирь внимательным взглядом и увидевший необыкновенные ее богатства и великое будущее.

В московскую редакцию приходят увесистые пакеты из Казани, Нижнего Новгорода, Перми, Тюмени, Томска, Омска, Красноярска… В этих корреспонденциях, поступающих без задержек, обстоятельно описаны характер ландшафта, условия погоды, особенности хозяйства, экономические связи, обычаи населения. Подробно описаны встречные города и села, реки, дороги. На сотни верст протянулись болота с редколесьем и черноземные поля Тобольской губернии: «Дорога в Тобольской губернии отвратительна. По целым верстам тянутся бревенчатые гати посреди болотистых лесов: лошади вязнут в грязи, экипаж подпрыгивает, как мячик… Но зато… есть и утешительные стороны: чистота на станциях везде необыкновенная… постройки прочны и аккуратны… Чем объяснить это довольство на болотистых тюменских равнинах? Главная причина, конечно, предприимчивость и трудолюбие, свойственные всем выходцам, а потом, отсутствие крепостного права… Тюмень с каждым днем становится все важнее и важнее, вследствие возникающего здесь сибирского пароходства по Иртышу и Оби до Томска…»

Среди болот возник первый на пути сибирский город Тюмень: «Он состоит из двух частей, нагорной и нижней, за Турой. В нагорной много церквей, каменные дома; там присутственные места и чиновная аристократия; в нижней мещанские деревянные домишки и везде, тут и там, страшная грязь на улицах». Тюмень, с улицами, «широкими и грязными до невероятия», поразила окружающими бескрайними болотами, поросшими мелким березняком. Но когда болота кончились, на смену им пришли сочные луга, а потом — большие поля. Жирный чернозем: «хоть в кашу клади», говорят крестьяне. Сибирские степные просторы…

В Западной Сибири Кропоткин особо выделил два города: Омск и Томск. Первый — «город, идущий вперед, с признаками жизни на улицах, город военный, центр управления Западною Сибирью». Второй, Томск, в котором жил в ссылке Бакунин — «довольно большой, красивый губернский город… весь обстраивающийся и, к счастью, не совсем похожий на русские губернские города; в нем скука, говорят, не заедает обывателей, как, например, в Перми».

В Томск он прибыл 25 августа. Здесь родились такие обобщающие увиденное строки: «С самого детства все мы наслышались про страну как про место ссылки, про какую-то низменную покатость к Ледовитому океану, только на юге плодородную, а то все покрытую болотами и тундрами, привыкли представлять ее себе чем-то диким, пустынным… страшным. Кругом все глухо. И птицы-то никакой не слышно… Но проезжая по бесконечным хлебородным степям Тобольской губернии и с удивлением вглядываясь в окружающее, я задавал себе вопрос: отчего всем нам знакома только та безотрадная Сибирь, с ее дремучими тайгами, непроходимыми тундрами, дикою природой-мачехой, где случайно заброшенный человек из сил бьется, чтобы прожить кое-как, а между тем всем нам мало знакома та чудная Сибирь, эта благодатная страна, где природа — мать, и щедро вознаграждает за малейший труд, за малейшую заботливость?.. Эта страшная Сибирь: богатейшая страна с прекрасным, не загнанным населением, но страна, для которой слишком мало сделано. Ощутительно необходимо увеличение числа школ, учителей, медиков и всяких знающих людей. Не менее необходимо улучшение путей сообщения, а то в дождливое время дороги делаются просто непроходимыми. Впрочем, дело Сибири еще впереди, теперь в ней лишь подготовляются превосходные материалы для будущей жизни»^[6].

Брат Александр, испытывавший тогда серьезные материальные трудности, регулярно получал гонорары за публикации в «Современной летописи». Уволенный после участия в студенческих беспорядках, он так и не смог найти себе занятие, которое давало бы средства к существованию. Работал он много: читал, писал, но все это было «для души». Письма от брата радовали его. Они дышали восторгом: «Вот, брат, какова Сибирь… Дивная страна! Народ умный, веселый, смотрит тебе прямо в глаза, не дичится, работящий, славный народ».

После Омска по прекрасным степным дорогам, делая по 200 верст в сутки, мимо болот, множества озер, населенных пернатыми, быстро пересекли Енисейскую губернию и 30 августа въехали в Красноярск. Переезд границы Восточной Сибири означал разительную перемену: отвратительная дорога сменилась на «очень порядочное шоссе», над оврагами пролегли крепкие мосты с перилами на спусках, на обочине появились канавы для стока воды. Все это связывалось с деятельностью генерал-губернатора графа Муравьева-Амурского^[7], «в высшей степени замечательной личности». Граф был известен своей прямотой, правдивостью, умением говорить с народом, уважительным отношением к политическим преступникам. Он был отправлен в отставку за допущение побега опасного государственного преступника Бакунина и косвенное покровительство отбывавшим в крае многолетнюю ссылку декабристам. Услышав о приезде Кропоткина, он не поверил, что князь из Пажеского корпуса мог добровольно выбрать Сибирь, но дал понять, что он не против того, чтобы рядом с ним были люди либерального образа мыслей, а за какую провинность их присылают, его не касается…

И вот 6 сентября — Иркутск, столица Восточной Сибири. За такой же широкой, как Нева, Ангарой забелел в сумерках дом генерал-губернатора, показались монастырь, несколько церквей, россыпь деревянных домиков. Пять тысяч верст позади…

«Вот и всё, вот и все трудности», — записал в дневнике Кропоткин. Написав так, он хотел опровергнуть укоренившиеся в Петербурге и Москве представления о необычайно трудной дороге в Сибирь, с которыми он и сам отправился в путь месяц назад. «Подумайте — пять тысяч верст только до Иркутска… Пять тысяч верст!» — говорили ему в столице с выражением ужаса на лице. И вот они позади, все эти тысячи верст, но совсем ничего ужасного в этом нет. Москвичи узнали об этом из корреспонденции Кропоткина: «Летом путь от Москвы до Перми и считать нечего — в неделю вы доберетесь до Перми без малейшей усталости, до Иркутска останется еще 3800 верст… Однако, во-первых, нужно вспомнить, что срок, даваемый правительством для того, чтобы доехать до места службы в Восточной Сибири — шесть месяцев, — позволяет ехать не спеша, даже с большими расстановками; а во-вторых, 3800 верст, при хорошей сибирской езде, не так страшны, как кажутся… дорога никого не утомит: человек удивительно свыкается со всем, следовательно, и с тряскою в экипаже, а пять-шесть ночевок в значительных городах дают возможность вполне отдохнуть после четырех-пяти дней непрерывной езды. Что до скуки в дороге, то человеку наблюдательному, едущему в первый раз в Сибирь, нечего ее бояться — на пути представится много интересного».

Так писал Кропоткин — и судил, конечно, по себе. Его любознательность, открытость всем внешним впечатлениям были необычайными. И для него дорога, во время которой удавалось так много узнать нового и получить обильный материал для работы мысли, не прекращающейся у него никогда, была истинным праздником. Собственно, на пути в Восточную Сибирь и родился Кропоткин — путешественник, географ, естествоиспытатель.

Эти полтора месяца дороги для него были необыкновенно важны. Будущий теоретик революции интуитивно воспринимал дорогу, путешествие, как некий революционный процесс, стремительно ускорявший развитие. В сравнительно небольшой период времени (оно как бы прессуется в дороге) обилие впечатлений, служащих пищей для ума, преобразует человека (если он склонен к этому преобразованию, да и вообще к постоянному изменению). Так и Кропоткин в тот момент, когда увидел за Ангарой дома Иркутска, был уже не тем человеком, который всего шесть недель назад выехал из родового имения в Калужской губернии. Он был подготовлен дорогой к новым впечатлениям, к новой деятельности.