П. Карташева В РОСТОВСКОМ ПОДПОЛЬЕ

Весть о свержении самодержавия была получена на табачной асмоловской фабрике в Ростове перед вечером.

Вместе с товарищами я побежала в казармы. Там большевики уже объявили солдатам о революции, о свержении царского правительства. Рабочие и мы, работницы, беседовали с солдатами весь вечер и призывали их на следующий день присоединиться к нашей рабочей демонстрации.

На фабрике у нас в эти дни шли митинги. Выступали представители разных партий, даже кадеты — и те ораторствовали.

Помню, выборы в первый совет на нашей фабрике были очень бурными. Одни говорили — надо выбирать большевиков, а меньшевики кричали — меньшевиков. Меньшевики вели себя безобразно: подняли крик, свист, учинили дебош.

В Ростово-нахичеванский совет было избрано большевиков человек двенадцать, меньшевиков больше. Это было в марте семнадцатого года.

Основной вопрос, по которому тогда в совете шла острая борьба, был вопрос о войне.

То и дело нас вызывали по телефону на экстренные заседания совета.

В мае семнадцатого года в Ростове произошли большие события. На Дон надвигалась черная туча.

В Новочеркасске двадцать шестого мая семнадцатого года Каледин торжественно был провозглашен атаманом. Большевикам пришлось бороться с казачьей контрреволюцией и с агентурой Временного правительства — комиссаром Зеелером и его свитой из меньшевиков и эсеров.

Меньшевики понимали, какая опасность идет с заводов и казарм, и требовали посылки солдат на фронт. Они говорили:

— Надо заставить солдат ехать воевать!

Под нажимом меньшевиков совет принимает решение послать на фронт 249-й полк.

На фронт никто не пошел. Солдаты вышли на рабочую демонстрацию четырнадцатого августа семнадцатого года.

Когда же двадцать шестого сентября на общегородском собрании фабрично-заводских комитетов большевик был избран начальником Красной гвардии, рабочие валом повалили в рабочие отряды. Записалась и я.

Вошла я в октябре и в большевистский совет, когда рабочие в большинстве своем отдали голоса большевикам.

Трудно забыть страшную ночь с двадцать пятого на двадцать шестое ноября, когда на совет напали белые разбойники генерала Потоцкого и убили товарищей Кунда и Казберюка.

На траурном митинге рабочие поклялись отомстить за смерть товарищей.

— Долой калединщину! Да здравствует совет! — неслись возгласы рабочих.

Митингом руководили большевики.

Глубокой осенью ревком провел переформирование Красной гвардии. Мы в это время были на позиции — в степи около бойни. К нам явился делегат ревкома. Во дворе бойни мы все собрались и выслушали его сообщение.

— Нам нужно, товарищи, — сказал представитель ревкома, — так укрепить Красную гвардию, чтобы она могла защищать права рабочего класса и разбить войска Каледина, протягивающего к Ростову свои кровавые лапы.

Тут же происходила организация подсобных групп рабочих.

В красногвардейские отряды вступали не только мужчины, но и женщины. Много работниц нашей фабрики вступило в отряды санитарками, сестрами.

Больные, раненые солдаты-фронтовики оставляли лазареты и вступали в ряды Красной гвардии.

П. Карташева

Мы защищали Ростов. Противник захватил Нахичеванский полустанок. Во время боя мы, сестры-санитарки, были в передовой цепи и своих раненых выхватывали прямо из-под огня. Первый перевязочный пункт у нас был в бойнях.

Когда начался бой, работницы бросились на передовые позиции. Вокруг — грохот, стрельба, крики, стоны и смерть. Идем вперед. Бойцы нас предостерегают, кричат: «Ниже головы держите, наклоняйтесь!» Берем раненых, кладем на носилки. Противник, очевидно, нас заметил и начал осыпать пулями.

Раненых мы переносили в первый попавшийся дом, делали перевязки и отправляли на главный пункт в бойню, а затем их распределяли по лазаретам.

В этих боях с калединцами было убито несколько партийных товарищей. Екатеринодарский партийный комитет командировал товарища на похороны павших героев. Но поезд из Екатеринодара опоздал, прибыл после похорон. Помню, как по темным улицам осажденного Ростова мы вместе с товарищем из Екатеринодара пробирались на кладбище, чтобы возложить на могилы павших товарищей ленты с последним приветом от екатеринодарских большевиков.

Кончились бои. На этот раз мы были разбиты. К нам на асмоловскую фабрику в фабричный комитет пришли меньшевики.

Мне и другим товарищам, находившимся на профсоюзной работе, они злорадно объявили: можете уходить, мы занимаем ваше место. Мы ушли, но в цехах продолжали подпольную работу. На нашей фабрике в ячейке было двенадцать человек. Мы собирались нелегально.

Остались семьи арестованных и убитых товарищей. Мы ходили по квартирам, делали сборы и помогали этим семьям.

Рабочие все больше и больше отходили от меньшевиков. Как-то пришел к нам на фабрику меньшевик. Собрав митинг, он начал распинаться:

— Войну надо продолжать. Закончим ее, тогда будем выбирать Учредительное собрание.

Рабочие начали кричать:

— Меньшевик! Долой! Вон! Тащи его!

Еле унес ноги.

Фабрика была настроена большевистски.

В феврале восемнадцатого года Ростов снова был взят красными.

Мы взялись за работу. Первым делом отобрали у хозяев фабрики и заводы, установили рабочий контроль, ставили всюду своих людей. Мы неуклонно укрепляли советскую власть.

В мае снова город был занят белыми и немцами. Краснов укрепился в Ростове. Наши отступили. Часть осталась в Батайске, остальные пошли дальше. Через месяц наши оставили Батайск.

Белогвардейцы залили Батайск рабочей кровью: расстреливали, резали, рубили, вешали…

Перед отступлением из Ростова меня вызвали в ревком и сказали:

— Оставайся здесь, твоя квартира будет явочной. Будешь держать связь.

Я согласилась. Работы было много.

Первым ко мне приехал товарищ из Донбюро.

На фабрике было неспокойно. Хозяин фабрики, пользуясь тем, что теперь в его руках власть, начал увольнять рабочих. Мы забастовали. Хозяин нам предложил оставить всех работниц с условием снизить расценки. Мы не согласились. Выбрали стачечный комитет и провели итальянскую забастовку.

Хозяин выкинул нас за ворота. Мы простояли за воротами двенадцать суток и предъявили хозяину снова те же требования. Нам заявили, что рабочих уже набрали, но эти рабочие говорили:

— Мы не работаем, мы гвозди кидаем в машины, не сдавайтесь! — и выносили нам собранные деньги. Помогали нам также забастовавшие рабочие завода «Аксай».

На тринадцатый день забастовки наши требования были удовлетворены.

В это же время бастовал завод Максимова, находившийся под влиянием большевиков. С этим заводом у нас была большая связь. Когда бастовал какой-нибудь завод, мы собирали деньги, приходили туда, вызывали руководителя, отдавали деньги и обещали свою помощь.

— Только не сдавайтесь, держитесь, — подбадривали мы рабочих.

Во время деникинщины меня послали к крестьянам с воззванием. Нужно было сорвать деникинскую мобилизацию.

Нарядилась я крестьянкой и поехала в деревни Каял и Кулиновка.

Положила листовки в сумку, накрыла мешком, сверху картошки насыпала, свертки с сахаром положила, якобы гостинцы для деревни везла.

Обыкновенно было так: отыскав на селе нужного человека, говоришь ему пароль: «Я привезла папиросы „КА“». Ну, он и зовет тогда в избу. Тут начиналась наша совместная работа. Крестьянин помогал мне выявить подлежащих мобилизации и распространить среди крестьян на селе воззвания. Дело кончалось тем, что я забирала паспорта товарищей и уезжала обратно. В Ростове мы фабриковали нужные документы, и я опять тем же порядком привозила их обратно в деревню. По этим документам молодежь не подлежала призыву.

Так мы «помогали» Деникину проводить мобилизацию.

Ко мне на квартиру после провала нашей типографии в Нахичевани принесли пишущую машинку, прокламации, оружие и у меня отпечатали воззвание «К казакам». Эти воззвания я раздавала согласно указаниям комитета. Приходили товарищи, я эти прокламации передавала им.

Кроме явочной квартиры у меня оказалась теперь и подпольная типография. Печатал воззвания Селиванов, погибший в Геленджике.

Тяжелее всего была измена… Когда в наши ряды проникал провокатор — много товарищей погибало!

В конце девятнадцатого года, когда к Ростову подходила Красная армия, к нам прибыли от красно-зеленых шестеро ребят для получения оружия и денег для Красной армии Черноморья. Мы снабдили их оружием.

Партийный комитет требовал, чтобы они немедленно уехали обратно, так как аресты в Ростове усилились.

Не послушались ребята, остались в Ростове и пошли в цирк. А за ними следили.

Их выдал провокатор Абросимов. Пришли на квартиру сыщики и всех арестовали.

Я узнала, что ребята наши арестованы, бегу к одному из подпольщиков, к Романенко, — у него тоже была подпольная явка. Оказывается, к Романенко вечером пришли белогвардейцы и забрали его.

Все арестованные сидели в сыскном. Мне необходимо было узнать, за каким следователем числятся товарищи Максимович и Романенко. Пошла я в сыскное и добилась личного свидания с Максимовичем. Это стоило двести пятьдесят тысяч рублей. Максимович мне сказал, что числятся они за следователем 8-го участка. Иду туда, к следователю, и как «тетка» арестованных утверждаю, что они фронтовики, награждены георгиевскими крестами, прибыли сюда временно, не понимаю, за что арестованы, и уверена, что по ошибке.

Я вытираю слезы платком и умоляю следователя:

— Дайте их мне на поруки!

Следователь соглашается и требует за Романенко восемь миллионов, а за Максимовича двенадцать миллионов. Между прочим он задает мне вопрос:

— А где же вы возьмете такие деньги?

— У меня есть дом, я заложу его, — ответила я, — заложу все, что имею, но племянников своих возьму на поруки.

Были у Романенко и Максимовича родные, но они от них отказались.

Проследила, когда Романенко и Максимовича повели в тюрьму. Я иду с ними. Конвоиры маленькие, слабенькие — толкнуть хорошенько, взять винтовку — и готово!

Но никто не решился на это.

За Романенко деньги были внесены, его сумели выручить, за Максимовичем должна была придти его жена, но она не пришла. Выкупить остальных мы не успели, так как началась эвакуация белых. Ничего нельзя было сделать. Белые перед уходом уничтожили всех политических.

Перед казнью я подошла к тюрьме и стала ходить под окнами. Максимович, наверное, меня увидал, потому что до меня долетели его слова:

— Прощайте, мы больше не встретимся, мы уже осуждены!

Наутро я узнала, что товарищи повешены. Максимовича повесили в городе, Волоцкого — в Нахичевани на 20-й линии, а Бондаренко — на станции. Селезнев висел возле театра.

Погибли товарищи, не дожили до нашей победы!

Восьмого января двадцатого года в семь часов вечера Красная армия вошла в Ростов снова. Теперь уже навсегда была восстановлена советская власть.

Вот тут я и провалилась как организатор. Комитетом мне было дано задание — организовать встречу кавалерийских войск товарища Буденного с музыкой. Мы думали, они войдут с таганрогского, а буденновские войска вошли с нахичеванского направления — моя музыка оказалась не у дел.

Товарищи Ворошилов и Буденный побывали у нас на фабрике.

Трудно передать тот подъем, энтузиазм, который охватил наш рабочий коллектив во время этой радостной и долгожданной встречи!