Глава четвертая Интеграция

Я выступал за «Барселону» на протяжении пяти лет, с 1973 по 1978 год. За это время я привязался к клубу, а также к каталонцам. Это чувство только окрепло, когда десять лет спустя я стал тренером «Барселоны», а наша семья переехала в Каталонию насовсем. Первый мой сезон в клубе в качестве игрока вышел великолепным, как я уже говорил. Колоссальное волнение в среде болельщиков, которое вызвал мой приход в команду, разгром «Реала» 5:0, выигрыш чемпионского титула, а затем очень успешный персонально для меня чемпионат мира. Ожидания от «Барселоны» и вокруг неё всегда были очень высокими, но после титула 1974 года мы больше не выигрывали чемпионат, пока я играл в «Барсе», а Кубок короля нам не покорялся вплоть до моего прощального сезона в клубе.

Чем дольше я играл в Испании, тем отчётливее понимал, насколько важная часть отводилась в футболе политике. Начнём с того, что я никогда не следовал «партийной линии», как это делали другие игроки. Другие, но только не я. Я амстердамец, который говорит то, что думает. В годы правления Франко и в период, последовавший сразу за его кончиной, это было непривычно для Испании. Арманд Карабен, каталонский националист, входивший в состав совета директоров «Барселоны» в то время, считал, что такое моё отношение к происходящему замечательно. Тогда я не слишком-то раздумывал обо всём этом, но впоследствии я осознал, что он использовал мой образ как часть вклада клуба в набиравшую обороты борьбу Каталонии за независимость от правящей элиты Мадрида. Будучи знаменитым на весь мир иностранным игроком, я был абсолютно неприкасаемым, а значит, мог время от времени провоцировать Франко.

Вначале я не придавал большого внимания тому, что он делал. Я играл в футбол, а не занимался политикой. Но со временем я стал подмечать, что всё складывается совсем не так хорошо, как могло бы быть. Тот факт, что я был частью команды, выигравшей чемпионский титул всего раз за пять лет, совершеннейшее безумие. В 1977 году, например, нас нагло ограбили, лишив титула. Я пребывал в лучшей форме за всю жизнь, и всё указывало на то, что мы возьмём чемпионство в конце сезона. Но вдруг в матче с «Малагой» меня без каких-либо причин удалили с поля. По словам арбитра, я назвал его hijo de puta, что означает «сукин сын». Но я до сих пор убеждён, что никогда не говорил в его адрес ничего подобного. Ни тогда, ни после удаления. Я действительно много разговаривал на поле, но по большей части делал это в годы тренерской работы или когда мне требовалось уговорить партнёров по команде на что-либо. Разумеется, в пылу борьбы я мог порой произносить далеко не вежливые слова, но мы играли в футбол на высшем уровне, а там порой нужно проявлять жёсткость, чтобы тебя услышали и поняли. Но даже при всём этом я никогда не оскорблял людей такими словами, как «сукин сын». Думаю, что «псих» – это самый максимум, который я себе позволял.

В матче с «Малагой» я что-то выкрикнул одному из своих партнёров, несколько раз терявшему игрока, которого он должен был опекать. Что-то вроде: «Ты должен накрывать своего игрока». Когда ко мне подошёл рефери и удалил меня с поля, я был изумлён. Это было ошибкой с его стороны. К несчастью, это всё же произошло, и потом, на слушаниях в дисциплинарном комитете в Мадриде, мои показания были противопоставлены его словам. Надежды на оправдательное решение у меня не было, и в итоге меня дисквалифицировали на три матча, два из которых мы проиграли, а один свели вничью. После этого чемпионскому титулу можно было помахать рукой. «Атлетико Мадрид» выиграл в том сезоне Ла Лигу, прервав пятилетний период успехов своих извечных городских соперников из «Реала». Даже сегодня то удаление служит для меня очевиднейшим доказательством того, как сильно политика влияла на спортивные соревнования в те годы. К счастью, очень многое в Испании изменилось с тех пор, и с тех пор, как страна перешла к демократии в 1980 году, «Барселона» выиграла 15 чемпионских титулов против 12 у «Реала».

Жить и играть за «Барселону» было невероятно здорово. Как место для жизни Барселона была просто потрясающей. Фантастическое место. А присутствие в команде Ринуса Михелса и Йохана Нескенса, перешедшего из «Аякса» после меня, не позволяло нам утратить связь с Голландией. К сожалению, я не мог по-настоящему наслаждаться временем, проведённым в Испании вместе с семьёй, поскольку футбол отнимал у меня всё время бодрствования. В частности, настоящим испытанием оказывались поездки на выездные матчи, куда мы зачастую отправлялись на поезде, автобусе, а порой и ночью, то есть спать приходилось в дороге. Я очень много путешествовал и редко когда бывал дома; иногда это очень выматывало.

Ринус Михелс тренировал «Барселону», когда я туда перешёл, но он не был тем, кто стоял за моим приходом в клуб. Арманд Карабен позже сообщил мне, что приоритетным вариантом для Михелса был лучший бомбардир Бундеслиги Герд Мюллер. Я никогда не говорил с Михелсом на эту тему, а он точно так же никогда ничем не показывал, что я был для него лишь вторым в списке лучших, и так же, как это было в «Аяксе», в «Барсе» он всё обсуждал со мной загодя и позволял мне руководить командой на поле. С Хеннесом Вайсвайлером, заменившим Михелса на посту тренера перед стартом сезона 1975/76, всё было иначе. Я редко спорил с тренерами, но он был единственным, с кем я не мог сработаться вообще. Главной проблемой Вайсвайлера было то, что он постоянно говорил взрослым людям, что им нужно делать, причём независимо от того, умели они это или нет. Это работает в том случае, если игрок обладает необходимыми для выполнения задач навыками, но он, кажется, никогда не брал это в расчёт. Некоторые игроки от такого приходили в полное замешательство.

В итоге я высказал ему: «Чего вы хотите? Вы говорите игрокам делать то, что они делать абсолютно не в состоянии». Вайсвайлер пришёл в ярость, он не понимал моего отношения к делу. Наши противоречия были типичными для людей, привыкших к разным методикам тренировок: немецкий и голландский подходы разделяла целая пропасть. В те годы в Германии было принято, чтобы тренер принимал все решения, а все остальные им подчинялись. В Голландии основой нашей работы были совместные усилия всех членов коллектива. Когда мы все сходились во мнении насчёт чего-либо, мы это делали, а если согласия не было, то не делали. В том сезоне мы стали вторыми вслед за мадридским «Реалом». Вайсвайлера уволили ещё до окончания чемпионата, и он обвинил в этом меня. Но если бы он взглянул в зеркало, то понял бы, что не только на мне одном его методы не срабатывали, они не работали применительно ни к одному из членов команды. Вайсвайлер и «Барселона» были парой, которой развод был предрешён самой судьбой. Как это бывает в футболе порой слишком часто, он оказался не тем тренером не в том клубе.

Когда я решил покончить с футболом в 1978 году, два моих прощальных матча за два клуба в моей карьере стали предвестником того, что завершится она всё же иначе. В Барселоне мы проиграли «Аяксу» 1:3, а матч, устроенный чуть позже в Амстердаме, свёл нас с мюнхенской «Баварией», которая уничтожила нас 8:0, не дав ни единого шанса. Не о таком прощании с футболом я мечтал. После этого я стал бизнесменом. Это решение послужило мне одним из самых важных уроков в жизни, быть может, даже самым важным.

Всё случилось в период, когда обстоятельства несколько вышли из-под моего контроля. С тестем я виделся тогда лишь три-четыре раза в год. Когда я ещё играл в футбол, Кору как моему агенту приходилось выполнять совсем не много работы. У меня были заключены контракты на несколько лет, их условия были давно оговорены и согласованы, а 80 % своего времени я был занят тем, что тренировался или играл в футбол. Но с того момента, как я перестал играть, 80 % моего времени стали уходить на другие дела и нужды. Вдобавок я начал прибегать к своему всегдашнему упрямству, которое так хорошо служило мне в футболе, и делал это совершенно не к месту.

Здесь я не буду называть ничьих имён, давайте я просто скажу, что в течение карьеры я обзавёлся кругом знакомств, и один из таких знакомых пришёл ко мне с идеей вложения средств, которая на бумаге звучала просто здорово. К несчастью, бизнес-идея касалась сферы, о которой я ничего не знал, плюс – и это самое глупое во всей ситуации – она была бесконечно далека от меня и моих интересов, я не имел никакого отношения к ней. И тогда моё невежество раскрылось во всей красе. У меня были деньги, а когда у тебя есть деньги, рядом всегда находятся крысы, жаждущие урвать кусочек себе. Вы это знаете, теперь это знаю и я. Но тогда я об этом не подозревал.

Хотите верьте, хотите нет, но я вложил деньги в предприятие по разведению свиней. С какого перепугу я вообще решил поучаствовать в этом?.. Если тебе нравится что-нибудь или тебе что-нибудь действительно интересно, тогда ты ещё как-то можешь объяснить свои инвестиции в это дело. Но я никакого объяснения дать не мог. Я просто сказал «да» и вписался в дело. Я даже Данни не сообщил о том, что собираюсь делать. Иногда не осознаёшь, насколько ты глуп, пока кто-нибудь со стороны не укажет тебе, что ты обманываешь самого себя. Кто-нибудь спросит у тебя: «Да что, бога ради, ты такое творишь? Неужели в этом твоё будущее? Неужели так ты хочешь провести остаток жизни?» И тогда ты честно признаёшься, что совершил ошибку. Что тебе совершенно не интересны свиньи. Что ты просто бьёшься головой о кирпичную стену. И так сильно, что никаких оправданий не остаётся.

Какое-то время я полагал, что занялся толковым делом, пока как-то раз к нам с визитом в Барселону не прибыл мой тесть. «Что ты натворил?» – воскликнул он. Я сказал ему, что приобрел три земельных участка, на которых можно отстроить ферму. Кор незамедлительно потребовал у меня документы на землю. А потом он стал наседать на меня. Я заплатил деньги, но никогда не просил никаких подтверждающих документов взамен. Я не привык вести дела и не знал, что так нужно делать.

Если говорить вкратце, то документов, по всей видимости, никаких не было. Кор сказал, что меня поимели. «Ты заплатил за землю, но на твоё имя ничего не зарегистрировано». Я ничего не мог поделать. Кор был очень серьёзен, он сказал мне: «Выкинь весь этот бизнес из своей головы. Смирись с потерей средств и иди заниматься тем, в чём ты действительно хорош».

Ситуация сама по себе была скверной, но тут её ещё усугубил Хосеп Луис Нуньес. В 1978-м он стал президентом «Барселоны» и незамедлительно принялся меня дурачить, в первый из многих раз. Долгие годы испанские клубы сами платили налоги игроков. В какой-то момент закон изменился, и каждый теперь должен был платить ретроспективно. Клуб заявил, что сможет покрыть задолженности всех игроков – кроме моей. Так как я собирался покидать «Барселону», Нуньес отказался платить за меня, даже несмотря на то, что эти деньги я заработал, будучи игроком клуба. Поскольку он нуждался в остальных игроках команды в новом сезоне, он решил их проблемы, а я был вынужден заботиться о себе сам, так как не собирался оставаться в клубе.

Понятия не имею, сколько денег я потерял тогда в одночасье. Ни малейшего. Большая часть моей собственности ушла с молотка. В марте 1979-го наша квартира была изъята из нашей собственности в связи с неплатежами, и нам пришлось паковать чемоданы. Статьи, мелькавшие в газетах, оценивали мои совокупные потери в шесть миллионов долларов, но я не знаю точно, правдива ли эта оценка. Что я знаю точно, так это то, что денег я потерял очень много.

Вскоре я снова привёл себя в чувство и собрался с мыслями. Всё было не так уж плохо, ведь я никогда особо не беспокоился о деньгах. Мой тесть всегда приглядывал за моими финансами. Когда он умер в 2008 году, мне впервые за тридцать лет пришлось самому идти в банк. Я даже не знал, в каком банке хранились средства. Я всегда старался избегать участия в вопросах, касавшихся бизнеса.

Даже если вы прямо сейчас спросили бы у меня, сколько у меня есть денег, я бы не смог вам ответить. Я понятия не имею. Сообщите мне, если появятся какие-то проблемы. Я живу в другом мире. Деньги – это не про меня. После того неудачного опыта я больше никогда ни во что не вкладывался. Ни в квартиры, ни в землю, ни во что вообще. Я знаю, что у меня есть деньги, что они лежат в банке уже долгие годы, но я понятия не имею, какой процент с них зарабатываю и получаю ли какую-либо прибыль вообще. Может звучать глупо, но у меня этот вопрос не вызывает ни малейшего интереса. Сегодня моими банковскими вопросами заведует мой племянник, и он всегда извещает меня о том, что мне следует знать.

Учитывая то, какой я человек по натуре, ошибки, которые я допустил тогда, я довольно быстро выбросил из головы. Не в последнюю очередь потому, что верил, что у каждого человека своя destino, то есть судьба. Моей судьбой, вероятно, было уйти из футбола в молодом возрасте, совершить нечто феноменально глупое, а затем вернуться в игру и обрести себя как футболиста заново. Строго говоря, это вся история моей футбольной карьеры в трёх предложениях.

Закончив карьеру в 31 год, я ещё был достаточно молод, чтобы снова вернуться в прежнее русло и начать играть в футбол. Представьте, что было бы, если бы я совершил ту же ошибку в возрасте 36 лет, тогда я уже не смог бы повторно выйти на ту же тропу и начать снова играть в футбол. Но в 31 год это сделать было вполне легко, если бы ситуация того потребовала. И после моего тридцать второго дня рождения меня в жизни ждали одни из самых приятных её событий, и если бы я не совершил те ошибки, я бы наверняка пропустил целый ряд фантастических происшествий, случившихся со мной.

Вот почему я верю в то, что произошедшее было предначертано. Я слишком поздно узнал о случившемся, чтобы спасти свои деньги, но как раз вовремя, чтобы продолжить карьеру. В том, что касается решения проблем, я всегда был очень практичным человеком. Если я не могу исправить что-либо, я просто переключаю своё внимание с этого. Начинаю заново, с чистого листа. Просто забываю о неудачах, стираю их из памяти. Будь то поражение в финале чемпионата мира или потеря миллионов долларов накоплений, я незамедлительно начинаю поиск позитивных моментов. Я не знаю, может, это какая-то из форм самозащиты, но такой уж я человек. Некоторые люди считают это близорукостью, другие видят в этом проявление инстинкта выживания. Плохим был опыт или хорошим, я считаю, что он ценен сам по себе и что любой опыт – это уже здорово. Никто из нас не начинает свой путь к чему-либо, планируя неудачу. Быть сильным задним умом – это, конечно, замечательно, но это качество не поможет вам ничего изменить. Гораздо лучше учиться на собственных ошибках. Моя карьера бизнесмена продлилась недолго. После её скорого окончания всё было, насколько могу помнить, так: «Ну что ж, парни, с этим покончено, всем спокойной ночи, нас ждёт следующая остановка».

Произошедшие события также стали замечательной причиной переосмыслить решение завязать с игрой в футбол. Как иначе я мог бы «отыграться»? И в конечном счёт я также осознал, что бросить уникальный талант, который проявился у меня в столь раннем возрасте, пожалуй, не лучшая идея. Тридцать один – это ещё слишком рано, чтобы заканчивать, но у меня появился шанс внести кое-какие поправки в свою жизнь и дать ей новое начало. С тех пор я раз и навсегда определил своё место в жизни. Моё место в футболе и больше нигде.

Я всегда говорил: если хочешь начать что-нибудь сначала, постарайся сделать это как следует, и именно так я и попытался поступить. После того как наша квартира в Барселоне перешла в собственность банка, мы решили начать жизнь с чистого листа в Америке. В течение шести месяцев, прошедших с того момента, как я решил бросить играть, в голове у меня роились самые разные мысли. Все причины, по которым я играл в футбол – гордость, страсть, чувство товарищества, – внезапно разом куда-то пропали. Но дома это не вызвало никакого напряжения. А всё потому, что Данни всегда стремилась совместно со мной решать наши проблемы и делиться своим мнением. Даже когда я инвестировал средства без её ведома и когда вместе с ней растил троих детей, чьи жизни находились под постоянной угрозой потенциального похищения.

Кроме всего прочего, она лучше знала своего отца, чем я, и умела находить к нему подход. Разумеется, я допустил огромные ошибки, но Кор тоже имел склонность несколько преувеличивать наши проблемы. В ходе тех обсуждений с отцом Данни пыталась как-то восстановить равновесие. Как она всегда это делала. Кроме того, она дока по части организации процессов, и я всегда оказываюсь в них вовлечён. В одном мы с ней всегда были схожи, и это умение подвести черту и двигаться дальше, без оглядки на прошлое.

Я выбрал Америку с тем, чтобы дать жизни и карьере совершенно новое начало. Выбрал страну, далёкую от моей прошлой жизни и бывшую идеальным местом для того, чтобы как-то выбраться из ситуации, в которой я когда-то был всем, а теперь стал ничем. И принятое решение стало одним из лучших за всю мою жизнь. Америка стала местом, открывшим мне новые амбиции и научившим развивать их. Я подписал контракт с клубом «Лос-Анджелес Ацтекс», представлявшим Северо-Американскую Футбольную Лигу (NASL). Ходили самые разнообразные слухи о том, что я вёл переговоры с «Нью-Йорк Космос», но на самом деле это было далеко от истины – не в последнюю очередь потому, что я не горел желанием играть на искусственном газоне. Для американского футбола и бейсбола такие покрытия ещё ничего, ведь в этих видах спорта задействованы, главным образом, руки. Американская искусственная трава для полей годилась для бега, но не для игры в настоящий футбол.

Однако я всё же провёл один выставочный матч в составе «Космоса», в котором также принимал участие Франц Беккенбауэр, заключивший с этим клубом полноценный контракт. Кроме того, я общался с братьями Эртегюн, Ахметом и Несухи, большими шишками в Atlantic Records и по совместительству владельцами клуба. Мы говорили с ними, но никаких детальных переговоров не вели. Стадион «Джайантс» был великолепен и очень впечатляющ, но стоило мне один раз сыграть на искусственном газоне, как я понял: с меня хватит.

В те времена искусственное покрытие было совсем не таким, как сегодня. Тогда оно напоминало своего рода ковёр, а значит, периодически ты заканчивал матч с огромными мозолинами на подошвах. Кроме того, мяч от такого газона отскакивал так, что мне было трудно к этому привыкнуть. Американцы считали эти газоны потрясающими, но что касается меня, то вопрос о том, чтобы играть в футбол на коврике, никогда даже не поднимался. Я хотел играть в Америке профессионально, но только за тот клуб, у которого будет настоящее травяное поле. Так что в «Ацтекс» я нашёл то, что искал, на их стадионе «Роуз Боул» зелёная травка была просто великолепной. То же касалось и клуба «Вашингтон Дипломатс», моей второй команды в NASL. Когда я выбирал клуб, мне сильно помог в принятии решения тот факт, что Ринус Михелс работал в «Ацтекс» главным тренером. И даже после семи месяцев простоя я смог снова выйти на правильный путь и начать набирать форму.

Переговоры проходили в типично американском стиле. Всё продвигалось на невероятной скорости. Все детали были улажены за один день, а чуть позже я узнал, что они забронировали мне рейс из Испании в течение пяти часов, потому что хотели видеть меня у себя тем же вечером. Невероятно, но факт: после двенадцатичасового перелёта и четырёх часов пребывания на американской земле я уже вышел на поле! И вплоть до того момента, как мы с Михелсом увиделись в раздевалке команды, я никак не контактировал со своим «новым» тренером и не общался с ним на предмет моего трансфера в клуб.

В итоге я провёл около трёх четвертей матча. Забил два гола, и этого хватило для того, чтобы люди убедились: новичок у команды стоящий. Вторым приятным моментом стало то, что сам Михелс пришёл после матча в отель, чтобы сделать мне массаж. Я больше не мог бегать, и он это прекрасно видел. Судя по всему, проходя обучение на спортивного тренера, он также освоил технику массажа и блестяще умел его делать. Это было очень странной отличительной чертой Михелса: он всегда был чрезвычайно строг, но в то же время всегда чрезвычайно заботлив.

Америка тогда была непаханым полем. Все, кто смеялся над моими неудачами, остались далеко в Европе, а я оказался в совершенно новом для себя мире. Мир был новым, но ожидания были теми же. Вокруг меня творилось столько всего, что я ни секунды не скучал. И конечно же, мы провели великолепный отпуск на Гавайях, до которых из Лос-Анджелеса лететь всего пять часов. Не такой великолепной получилась продажа «Ацтекс» мексиканским инвесторам из Televisa Corp. Мексиканцы захотели превратить клуб в латино-американский анклав, так что моё присутствие в команде шло вразрез с их видением будущего команды. По мою душу пришёл владелец «Вашингтон Дипломатс», и практически сразу я был продан в другой клуб.

Я не подавал никаких запросов на трансфер, меня никто не спрашивал, хочу ли я перейти вообще и если да, то куда. Тогда в NASL всё было вот так. У меня не было никакого контракта с клубом, только NASL. С самой лигой. Можно было приехать на тренировку и узнать, что тебя продали в другой клуб, и в течение 48 часов ты должен быть на другом конце Америки. Нужно было просто идти и садиться в самолёт, кем бы ты ни был. В те дни такого понятия, как «свободный агент», не существовало. Существовало положение «коси и продавай», и посреди сезона оно вступало в силу. Если в этой фазе сезона ты был травмирован, существовал риск того, что твой контракт попросту аннулируют. Восприятия клуба как семьи, к которому мы привыкли в Европе, там не существовало. Футбол был исключительно бизнесом. Такой менталитет был очень далёк от того, к чему мы привыкли дома. Либо ты готов хотя бы наполовину и можешь продолжать играть, либо тебя выкидывают на улицу и берут на твоё место кого-то нового.

Моё понимание того, как в футболе должны работать джентльменские соглашения, тоже пришло ко мне с опытом, приобретённым в Америке: например, то, как клубы могут договориться друг с другом о разрешённом количестве иностранцев в команде, или добиться консенсуса о том, как коллективно развивать молодых игроков, причём добивались этого рукопожатием и делали это с прицелом на обеспечение лучшего баланса между командами. Все стремились помогать друг другу поддерживать высокий уровень выступлений. В американском спорте люди лучше, чем где-либо ещё, понимают, насколько важно сотрудничество. Это кардинальным образом отличает американские спортивные франшизы от многих европейских клубов. В Европе каждый за себя; ни у кого нет правильного менталитета, стремления к тому, чтобы поднять игру на самый высокий из возможных уровень, тогда как в американских франшизах это необходимое условие. Американцы хотят лучшего и ожидают лучшего.

Так что с приходом мексиканцев я клуб покинул и перебрался на противоположный берег Америки. Сама идея такого переезда меня не прельщала. На дворе был март, я прогуливался по Лос-Анджелесу в шортах, а в Ди-Си всё ещё лежало два фута снега. Но в ходе своего первого визита в клуб я был моментально очарован. Я увидел столько всего замечательного, что в итоге остался очень доволен переходом. Оглядываясь в прошлое, могу сказать, что два года, проведённые там, были фантастическими. Вашингтон – уникальное место. Все, кто там бывал, заезжали туда проездом, и казалось, что я не встретил там никого, кто родился бы в этом городе. Кроме того, там повсюду политика. А поскольку главой клуба «Дипломатс» был демократ, я был принят в демократическую партию. Жёны Кеннеди пытались найти для меня дом, потому что вначале у меня никак не укладывалось в голове то, что я здесь – знаменитая персона.

Моим соседом был Роберт МакНамара, бывший министром обороны при Джоне Ф. Кеннеди, а в то время занимавший пост президента Всемирного Банка. Он был человеком, имевшим невероятную репутацию в мире политики. В пять утра каждый день он бегал в парке в своих неизменных шортах, а в семь около дверей его дома уже останавливался лимузин с развевавшимися на ветру американскими флажками на капоте. Но в то же время он был очень приятным мужчиной, дававшим мне массу полезных советов и подсказок о нашем квартале. Например, он рассказывал, в какую школу лучше отдать детей и где лучше закупаться хлебом и овощами. Тем временем я стал ездить на тренировки на велосипеде. А всё потому что окружающий пейзаж был великолепным, а кататься на велосипеде по округе было сплошным удовольствием.

Вашингтон – экстремальный мир, но очень приятный и интересный. Вдобавок он способен многому научить. Для меня стало настоящим откровением то, как наш генеральный менеджер Энди Долич управлял «Дипломатс». Для меня не стало большим сюрпризом то, что впоследствии Энди выиграл Мировую серию с бейсбольным клубом «Окленд Эйс», а также очень удачно поработал с клубами «Голден Стэйт Уорриорз», «Мемфис Гриззлис» и «Сан-Франциско Форти Найнерс». Таким образом, моим ментором в «Вашингтон Дипломатс» был человек, сумевший построить успешную карьеру на высочайшем уровне в бейсболе, баскетболе и американском футболе. Благодаря опыту совместной работы с такими людьми, как Долич, я знаю футбольную сферу от и до. Я знаю, как думает игрок, знаю, как думает тренер, знаю, о чём думают спонсоры, и знаю все «за» и «против» всех трёх составляющих элементов, работающих вместе.

В Вашингтоне я получил и другое представление о спорте высочайшего уровня, потому что Америка – спорт высшей пробы. Умение думать на высочайшем уровне заложено у них в генах. Коренное отличие Америки от Европы в том, что в Америке спорт регулируется через школьную систему образования, тогда как в Европе регулирование осуществляет клубная система. В Европе тебя сначала должен заприметить скаут, чтобы ты мог прогрессировать дальше, тогда как в США спорт важен настолько, что становится частью основного образования. Все ходят в школу, поэтому у всех есть шанс. Это сильно контрастирует с ситуацией, сложившейся на нашей стороне Атлантики, где спорт и учёба в школе – абсолютно разные дисциплины. В Европе школьное образование – это одно, а спорт – нечто совсем другое. Это ошибка. Спорт и учёба – одно и то же, с той лишь разницей, что в спорте ты учишься на другом уровне. В Америке люди очень грамотно разобрались со всем этим. Ребёнок имеет равные шансы вырасти как доктором или юристом, так и игроком в американский футбол. Это не отличные друг от друга карьерные пути, никак не связанные вместе, нет, они все одного поля ягоды. В среде американцев обучение в школе и занятия спортом – две стороны одной медали. Мы их отделяем, они же сводят их вместе. Вот почему в Америке подлинные Эйнштейны понимают спорт, а настоящие спортсмены понимают Эйнштейнов.

В Европе спортсменов часто воспринимают как эдаких тугодумов. Разумеется, всё далеко не так однозначно. Невозможно быть спортсменом высокого уровня, если тебе не хватает интеллекта. Это попросту нереально. Недавно я услышал отличную историю от друга, рассказавшего мне о споре, который у него случился с Яо Мином, выступавшим ранее за «Хьюстон Рокетс» в НБА. В какой-то момент разговора мой друг спросил у Яо, кто из соперников, которым он противостоял, был лучшим. Яо ответил, что Шакил О’Нил.

Объяснение, которое он дал своему выбору, я нашёл одновременно прекрасным и очень трогательным. В лице Яо Мина О’Нил нашёл игрока, равного себе по физической силе и мощи. Они были одного роста, и оба одинаково сильны. Яо Мину удалось выиграть у соперника мяч в борьбе в двух первых случаях, но после этого он и близко не мог к нему подобраться. По словам Яо, в голове каждого игрока атаки в баскетболе есть список из сотни ситуаций, случавшихся с ним под кольцом прежде, и каждая ситуация идёт под своим номером от одного до ста. В результате в ходе любого розыгрыша он интуитивно знает, что нужно делать, просто вспоминая номер подходящей ситуации.

Но О’Нил стал для Яо Мина чем-то совершенно новым. Ему никогда прежде не доводилось играть против игроков таких габаритов. Тем не менее О’Нил, как казалось, мог анализировать новые ситуации практически незамедлительно и сразу же добавлять их в свою базу данных в голове. Так что за пять минут игры в его систему добавились варианты 101 и 102, и он принялся доминировать над Яо Мином. Глупым спортсменам это сделать бы не удалось, такое под силу только очень умным игрокам. Я сам всегда говорил, что в футбол играют головой, а не ногами; ноги нужны только для бега.

Если рассматривать спорт и интеллект в таких терминах, то можно получить куда более широкое представление о том, как спорт и общество взаимодействуют друг с другом. И после этого обычно начинаешь сопротивляться узколобию, царящему в европейском спорте. Разумеется, Америка даёт куда больше возможностей для спорта, но также там гораздо труднее эти возможности реализовать, просто потому что их так много. Если у нас на одну позицию претендует пять человек, то у них пятьсот. Так что уровень внутренней конкуренции выше, и это неизбежно формирует другой менталитет.

Американцы также уделяют большое внимание данным и статистике. Высчитывают проценты того, что случилось и чего не произошло. Предположим, баскетболист, реализующий 80 % бросков, плох, а тот, кто реализует 90 %, хорош. Я же считаю, что это очень спорный способ оценивать качество выступлений. Что я знаю наверняка, так это то, что выводы, которые я бы сделал на основании своего опыта, отличались бы от тех, которые базировались бы исключительно на цифрах. Ведь если Лионель Месси забьёт три гола после десяти попыток, кто-то может раскритиковать его, сказав, что по статистике его эффективность лишь немногим превышает показатель в 30 %. Я же скажу так: попробуйте повторить за ним, и мы посмотрим, удастся ли вам выйти на его уровень. Это практически невозможно.

Билли Бин первым это увидел. Главный человек бейсбольного клуба «Окленд Атлетикс» взглянул на статистику иначе и добился удивительных успехов. Он понимал, что дьявол кроется в деталях, но также важно уметь хорошо эти детали подмечать. Тогда правда будет открываться не только в больших цифрах – 70 % выигранных матчей, к примеру, – но и в маленьких, 1–2 % гениальной игры или ошибок, способных сделать разницу в счёте. Вопрос в том, как смотреть на эти цифры. Крайне редко большие ошибки или моменты показной эффектности решают судьбу матча, как правило, разницу делают небольшие промахи или ловкие касания. Именно их нужно стремиться минимизировать или, наоборот, реализовать по максимуму. Таким образом, я считаю, что данные и статистика никогда не смогут занять более высокого положения в сравнении с качеством выступления. Они помогают, но игру нужно смотреть своими глазами. Бин первым это понял, и самое замечательное в его изысканиях то, что вдохновил его на них Тотальный футбол, в который голландская сборная играла на чемпионате мира-1974. Он был поражён тем фактом, что левый защитник мог также исполнить и правого хавбека; что так называемые узкие специалисты были хороши в игре и на других позициях. В результате он начал анализировать бейсболистов иначе.

В Америке я также заметил, что главной целью спорта на высочайшем уровне является развлечение публики. Я всегда говорил, что должно быть именно так, но особенно приятно было увидеть, что в величайшей, пожалуй, спортивной державе планеты люди считают так же. Зрители трудятся в поте лица всю неделю. Когда они покидают стадион после матча, они должны быть счастливы, домой они должны уходить удовлетворёнными увиденным. Эти эмоции могут приходить разными путями. Ты можешь победить, можешь показать решимость и желание бороться, но вовсе необязательно, что ты будешь при этом успешен. Таким образом ты учишься релятивизации. Это звучит как клише, но победа – это ещё не всё. Я всегда искренне в это верил. Разумеется, ты всегда стремишься к победе, но более важно то, как ты собираешься её добиться. Нужно иметь адекватное представление о том, чего ждёт публика, и уметь адаптироваться к этим ожиданиям. В Америке это понимают лучше, чем где бы то ни было. Они знают, что болельщики хотят видеть на поле, они знают, за что те готовы платить, знают, что люди хотят пить, есть, всё знают.

Это касается и европейского футбола в Америке, пусть и в моё время в NASL я столкнулся с миром чрезвычайных контрастов. С одной стороны, я должен был выступать на высочайшем уровне, работая в пределах управляемой профессионалами организации; с другой стороны, я вёл телевизионную программу, в которой мне приходилось объяснять зрителям, каких размеров должно быть поле для игры, почему оно зелёного цвета и зачем на нём вычерчены линии. Футбол всё ещё был новым и незнакомым видом спорта, многим американцам нужно было объяснять самые его азы. В своей программе я объяснял, как надо бить по мячу и где обычно случаются самые интересные эпизоды матчей. На самом деле, это было безумно смешно: я играл на высочайшем уровне, но в то же время объяснял и разжёвывал правила игры людям так, словно оказался в детском саду. Но этот подход работал. Вашингтон кишел итальянцами, большинство из которых любили футбол. Англичане тоже разжигали энтузиазм американцев к игре. По правде говоря, в Америке была масса людей, которые так или иначе были связаны с футболом, но все они нуждались в ком-то, кто мог бы говорить о нём на телевидении.

Почему этим кем-то оказался я? Просто потому что в Америке ты, будучи известным, получаешь уйму возможностей, и одной из таких возможностей для меня была собственная телепрограмма. Нужное место, нужное время. Итальянские и британские тренеры нарадоваться этому не могли. Внезапно футбол попал на телевидение – а если что-то показывают по ТВ, значит, оно имеет значение. В эфире даже транслировались тренировочные курсы по футболу. Всё больше и больше людей вливалось в новый вид спорта, и популярность его росла, как снежный ком. Было приятно быть частью всего этого.

В Вашингтоне я также впервые столкнулся с тем, что позднее натолкнуло меня на идею организации собственного фонда. Выше я упоминал, что владельцем клуба был член демократической партии, и через него я стал контактировать с семьёй Кеннеди. В какой-то момент сестра Джона Ф. Кеннеди, Юнис Кеннеди Шрайвер, попросила меня стать послом Специальной Олимпиады. Она учредила организацию для атлетов с умственными отклонениями, которая теперь известна по всему миру. Для меня было честью открывать вместе с ней Специальную Олимпиаду в Польше несколько лет назад.

Первые семена будущего фонда были заложены мной в первый сезон выступлений за «Вашингтон Дипломатс». По работе мне приходилось делать то, что в конечном счёте оказалось таким стоящим делом, что его можно было согласиться делать и просто так. Но если быть честным, то я не могу приписать все заслуги в этом деле себе. Когда я перешёл в «Вашингтон Дипломатс», мне сообщили, что на каждом выездном матче я буду обязан проводить тренировочную сессию для детей с ограниченными возможностями. Поначалу мне было очень тяжело этим заниматься. После нескольких месяцев попыток я сказал, что хочу бросить это занятие, так как не вижу в нём абсолютно никакого смысла. Всякий раз, когда я говорил им бить по мячу в одну сторону, они изо всех сил лупили по нему в противоположную.

Когда я рассказал об этом организаторам, они попросили меня посмотреть видео одной из таких тренировок, которую я проводил. Они сказали мне, чтобы я забыл о том, куда летит мяч, и вместо этого чаще смотрел в глаза детям, их матерям и отцам. И просто видеть в них счастье, которое охватывало их, когда они просто били по мячу, чего никогда ранее делать не могли. Конечно, потребовалось бы очень долгое время, чтобы они хотя бы немного подтянули свои футбольные навыки, но смысл этих тренировок был не в этом. Смысл был в том, чтобы они просто пинали мяч и тем самым немного улучшали свою координацию. Организаторы добавляли: «Когда вернёшься сюда в следующий раз, увидишь совершенно другого ребёнка и человека. Ты увидишь счастье, которое даёт им сама возможность коснуться мяча ногами».

Такое объяснение по-настоящему открыло мне глаза. Внезапно я осознал масштабы счастья, которым делился с детьми. Я начал получать удовольствие от этих тренировок; начал иначе смотреть на вещи и думать иначе. Вместо досады я стал испытывать невероятную радость и удовлетворение от того, что делал. Я понял, что на самом деле совершал очень незначительные поступки, но при этом помогал случиться очень важным событиям. К примеру, у соседского малыша был синдром Дауна. Как-то раз он вдруг забрёл в мой сад с мячом. Я стал учить его бить по мячу головой и ногами, кое-каким приёмам и другим мелочам. Так продолжалось месяц или два, а однажды я вернулся домой из долгой поездки и увидел, что он играет в футбол с другими детьми на улице. Когда он увидел меня, он побежал ко мне, прыгнул мне на руки, и мы поцеловались. Он был так счастлив, что мог теперь присоединиться к другим детям на улице. Или скорее они разрешили ему играть с ними. Не суть, сам простой факт, что он смог теперь начать играть с ними, вселил в меня невероятную уверенность в том, что я делаю что-то действительно полезное.

Это затронуло и другие сферы моей жизни. В жаркую погоду семья мальчика должна была особенно внимательно за ним приглядывать. У них был бассейн, и они страшно боялись, что когда-нибудь их сын, не умевший плавать, упадёт в него и утонет. Однажды я сам плавал в этом бассейне, и как только он увидел меня, он подбежал и прыгнул ко мне. Казалось, что он утратил свой страх воды. Уверенность, которую он приобрёл, играя в футбол, помогла ему преодолеть боязнь воды, так что теперь он мог начать учиться плавать.

Тогда я осознал, что, помогая понемногу в том и другом, ты можешь существенным образом изменить жизнь ребёнка. Что приложив столь незначительные усилия, ты можешь получить столь существенную отдачу. Этот жизненный урок я выучил до конца, поучаствовав в Специальной Олимпиаде уже после завершения футбольной карьеры. Вот почему меня несколько напрягают люди, твердящие на каждом углу, что победа – есть Святой Грааль профессионального спорта. Конечно, результаты важны, но самое важное – это болельщики: люди, в чьих жилах течёт любовь к клубу. Ты обязан дарить им приятные эмоции. Некоторые люди могут со мной поспорить, но в этом отношении я всегда рассуждаю как профессиональный спортсмен-идеалист, знающий, о чём он говорит. Ребёнком я рос в «Аяксе». Я покидал клуб трижды в результате разных ссор и скандалов, но как болельщик клуба я всегда радуюсь его успехам. Это чувство любви к нему у меня в крови. Его совершенно невозможно описать словами, но это лучшее чувство из всех.

Спустя почти 35 лет с тех пор, как я поиграл там, Америка попала в топ-25 футбольных сборных мира согласно рейтингу ФИФА, а матчи внутреннего первенства там с каждым годом собирают всё большую и большую аудиторию зрителей на стадионах. Меня это не удивляет. Американцы способны работать с прицелом на успех. Они способны распознавать собственные недостатки и признавать провалы, и всегда борются за их исправление, потому что главная их цель – успех. Конечно, у такого подхода есть и свои минусы. Юрген Клинсманн, с 2011 года работающий главным тренером сборной США, часто не мог набрать самых сильных игроков в команду, так как был обязан включать в состав представителя каждой франшизы. То есть он не мог пригласить в сборную четверых игроков одного клуба, например. Поскольку каждая из франшиз вносит вклад в формирование бюджета национальной сборной, все они должны представить сборной хотя бы одного своего игрока – чтобы не обидеть болельщиков. Я не знаю, до сих пор ли в Америке действует это правило, но я знаю, что для тренера это очень серьёзный ограничитель и если подобная практика сохранится, она будет тормозить развитие национальной сборной ещё долгие годы.

В Америке спорт – неотъемлемая часть образовательной системы. Она стимулирует большее количество детей играть в футбол, а это значит, что задействованных в игре детей становится всё больше, следовательно, франшизы получают более широкий выбор потенциальных игроков. В наши дни все американские команды, конечно, очень сильны. Как в матчах против национальной сборной, так и против лучших клубов MLS любая команда столкнётся с очень серьёзным сопротивлением. Сегодня хороших игроков там в избытке. Но при этом американцы ещё не имеют статуса «топ». Исключительных, выдающихся игроков там ещё нет. Нет таких талантов, которые могли бы решать исходы матчей и турниров.

Их появление – вопрос организации процесса сверху; вопрос тренировок, правильного подхода к ним и умения выбирать тактику на матч. Потому что такой особый талант, которому будет суждено со временем появиться на свет, нуждается в обучении и взращивании. Думаю, что в этом кроется самый значительный недостаток американской системы: исключения пока ещё не подтверждают правило. И это касается не только футбола. Если возьмём гольф или конный спорт, то увидим, что там все делают то же самое. Неотступно следуют каждой букве инструкций. В каждодневной жизни это проявляется постоянно. Масса правил и ограничений, но где же все Эйнштейны? Где ваши козырные карты? Если американский футбол сможет стать гибче в этом плане, с пути к успеху будет убрано одно очень существенное препятствие.

В целом же я очень многому научился в Америке. И эти уроки я смог позднее применить в своей личной жизни. Мы только въехали в наш дом в Вашингтоне, как вдруг кто-то позвонил мне из клуба: человек был взволнован и активно интересовался, какую схему страхования ответственности мы выбрали. Я подумал: ответственности за что? Я узнал, что там требуется страховка даже для крыльца у двери в дом. Потому что если кто-нибудь на нём поскользнётся, а у вас не будет страховки, в суде вас ждут проблемы. Я ушам своим поверить не мог. Потом мне сказали, что кто-нибудь может пожаловаться на то, что на моём крыльце валяется банановая кожура, пусть даже я сам не буду об этом знать. Такой человек мог сам положить банановую кожуру на крыльцо и сделать фотографию. «Вам действительно нужно держать в уме все подобные варианты», – говорил мне представитель клуба.

После такого начинаешь менять свой привычный ход мыслей. Не просто пожимаешь плечами и отказываешься принимать во внимание подобные сумасшедшие предупреждения, но действительно переключаешь скорость в мозгу и миришься с такой ситуацией. В конечном счёте я сказал человеку из клуба: «Ладно, будет здорово, если вы разрешите для нас эту ситуацию». Я мог и более умно прокомментировать особенности юридической системы страны, но, с моей точки зрения, то, что клуб пытался предвосхитить возникновение проблем даже такого уровня, положительно его характеризует. Не надо смеяться, лучше проявите максимум уважения.

В Европе подобные вещи не очень хорошо отрегулированы. Здесь люди редко или вообще никогда не тратят время на то, чтобы предвидеть и рассчитать возникновение проблем. Отсюда столько шумихи вокруг футболистов, рождённых в бедных семьях, ставших хорошими игроками, разбогатевших и слетевших с катушек. Поставьте себя на их место. Просто попытайтесь переварить подобную историю. На деле очень мало европейских клубов (если вообще такие есть) изучают эту проблему. Потому что наши миры слишком далеки друг от друга. Совет директоров, управленцы и менеджеры, которые должны следить за подобными вещами, не понимают культуры игроков с таким происхождением. У них просто нет жизненного опыта, чтобы суметь представить себя в подобной ситуации. Кто будет наставником для них, кто поставит их на путь истинный? Нам в Европе предстоит пройти ещё очень долгий путь к пониманию этого.

Америка подарила мне три роскошных, очень многому научивших меня сезона в составе «Ацтекс» и «Дипломатс», на протяжении которых я смог оценить и переосмыслить свою жизнь. К тому же это время получилось невероятно богатым на положительный опыт. Мэр Лос-Анджелеса Том Брэдли сделал меня почётным гражданином города, а управляющий комитет Специальной Олимпиады Северной Америки сделал меня своим почётным членом. Одновременно с этим я очень много узнал об управлении профессиональными организациями. Поработал со специалистами в своём деле, трудящимися в окружении, в котором цель каждого, начиная от кассиров, продающих билеты на игры, и заканчивая менеджерами, ответственными за экипировку, – улучшить качество выступлений команды.

Там же, в Америке, я стал размышлять об организации того, что впоследствии получило воплощение в виде моего фонда и моих школ. Я начал прощупывать почву для подготовки того, что будет реализовано 15 лет спустя благодаря опыту, полученному мной на Специальной Олимпиаде, и изучению того, как спорт и учёба сплетаются воедино в Америке. Даже сегодня я продолжаю гордиться тем, что был в рядах тех пионеров – среди которых были Франц Беккенбауэр, Пеле, Йохан Нескенс и многие другие, что поднимали популярность футбола на этом всё ещё активно развивающемся континенте. Когда я вижу, какие успехи делает в Америке футбол, я понимаю, что выигрыш сборной США чемпионата мира – лишь вопрос времени. Как фанат футбола думаю, что это здорово.