«Опечатать входы в здание ЦК КПСС!»

Уехал тогда из центра. Но тут же оказалось, надо спешить обратно.

Теперь не к КГБ, а к зданию Центрального Комитета КПСС. Часть людей двинулись туда. Остановить их — как сообщалось по телефону — было невозможно. Здесь надо пояснить, что такое ЦК КПСС на Старой площади. Это целый квартал (15 зданий на 170 тысяч квадратных метров), представлявший собой по сути крепость и информационный лабиринт, начиненный секретными данными о решениях и свершениях высшей партийной власти.

Здесь формировалась вся тайная политика государства. Отсюда шло управление номенклатурой внутри страны и коммунистическими структурами за рубежом. Комплекс зданий Центрального Комитета не раз перестраивался с З0-х годов, чтобы повысить секретность и оперативность тайных связей. Где и как спрятана информация, в каких документах и компьютерах зашифрованы данные о партийных вкладах и засекреченных операциях, никто, конечно, себе не представлял.

Допустить толпу «гулять» по коридорам и кабинетам (а охрана в таких условиях вряд ли могла бы сопротивляться) — значило рисковать важнейшей информацией о деятельности КПСС и СССР. Не говорю уже о возможном мародерстве и хулиганстве. Надо было немедленно что-то делать. Но что?

Первые шаги мы предприняли еще накануне, когда в мэрии стало известно о признаках непонятной активности: со двора ЦК один за другим выезжали крытые фургоны. Что они вывозили — документы, оборудование, ценности? — никто не знал.

Тогда я дал распоряжение службе ГАИ не выпускать груженые машины со двора. У входа поставили депутатский пост. Это максимум того, на что мы, городская власть, имели право. Принимать более решительные меры муниципалитет неправомочен.

Это назавтра, 23 августа, Горбачев напишет на записке Бурбулиса — «В ЦК КПСС идет форсированное уничтожение документов. Надо срочное Распоряжение Генсека временно приостановить деятельность здания» — историческую резолюцию: «СОГЛАСЕН».

И все-таки мы начали действовать. Решение мэрии и правительства Москвы сформулировали в считаные минуты. Нельзя было терять ни секунды.

Когда я подъехал к Старой площади, то увидел, что вывески и стекла в окнах разбиты. Толпа казалась не той, что собралась у памятника Дзержинскому. Я даже не мог понять, что произошло. Но если сравнить три состояния — у Белого дома, у КГБ и здесь — трудно было предположить, что это одни и те же люди. В первом случае доброта, во втором разумность. Тут — сгусток всех негативных эмоций: злобность, ненависть, ожесточение. Я знал о нелюбви многих людей к партии. Однако не ожидал, что русские могут испытывать такую ненависть к повергнутому.

В воздухе чувствовалось одно желание — разгромить. Остановить толпу в этом состоянии казалось невозможным.

Я взобрался на складную репортерскую лестницу, которую уступил кто-то из фотокорреспондентов. В мегафон зачитал решение мэрии и правительства:

— «Опечатать входы в здание… Отключить воду… Отключить электричество… Отключить все системы снабжения…»

И, чувствуя напряжение тысячной массы, от себя добавил:

— Кроме канализации! Чтобы те, кто находятся в здании, не наложили себе в штаны.

Это вызвало смех, разрядку. Решение мэрии встретили овацией. Милиция тут же, у всех на глазах, принялась опечатывать двери. Масса начала успокаиваться. На этот раз, кажется, пронесло.

Возвращаясь в мэрию, вновь остановился у памятника Дзержинскому. Там пик возбуждения явно прошел. Но люди ждали. Еще раз пообещал, что монумент снимут не позднее нынешнего вечера.

— Будем ждать! — раздалось в ответ.

И действительно, когда около одиннадцати вечера подъехали наконец мощные строительные машины с бригадой монтажников и такелажников, площадь была полна внимательных и целеустремленных глаз.

Наши муниципальные службы показали высокий класс профессиональной работы. Никогда еще строителям не приходилось работать на публику. Довольно быстро сняли крепления. Под шум и радостные крики эффектно подняли Железного Феликса в воздух. Толпа ликовала. Фотографии, запечатлевшие этот момент, обошли все газеты.

Монумент положили на платформу. Было непонятно, куда же его везти.

Не помню, кто именно предложил устроить статую на лужайке у Центрального дома художника. Это была замечательная мысль. Осуществлялась моя давняя мечта — собрать вместе всех бронзовых и гранитных советских вождей, обнести оградой, и пусть там играют дети.