Часть вторая Решка (Intermezzo)

…Я воды Леты пью,

Мне доктором запрещена унылость.

«Домик в Коломне»

В. Г. Гаршину

I

Мой редактор мной недоволен,

Клялся мне, что занят и болен,

Засекретил свой телефон:

«Как же можно!.. три темы сразу.

Дочитав последнюю фразу,

Не поймешь, кто в кого влюблен,

II

Кто зачем и когда встречался,

Кто погиб и кто жив остался,

И кто автор и кто герой.

И к чему нам сегодня эти

Рассуждения о поэте

И каких-то призраков рой?..»

III

Я сначала сдалась, но снова

Выпадало за словом слово.

Музыкальный ящик гремел.

И над тем ребристым флаконом

Языком кривым и зеленым

Неизвестный мне яд горел.

IV

И во сне мне казалось, что это

Я пишу для кого-то либретто;

И отбоя от музыки нет.

А ведь сон – это тоже вещица:

«Soft embalmer»[89], Синяя птица

Эльсинорских террас парапет.

V

И сама я была не рада,

Этой адской арлекинады

Издалека заслышав вой.

Все надеялась я, что мимо

Пронесется, как хлопья дыма,

Сквозь таинственный сумрак хвои.

VI

Не отбиться от рухляди пестрой, –

Это старый чудит Калиостро,

За мою к нему нелюбовь.

И мелькают летучие мыши,

И бегут горбуны по крыше,

И цыганочка лижет кровь.[90]

VII

Карнавальной полночью римской

И не пахнет. Напев Херувимской

За высоким окном дрожит.

В дверь мою никто не стучится.

Только зеркало зеркалу снится,

Тишина тишину сторожит.

VIII

Но была для меня та тема,

Как раздавленная хризантема

На полу, когда гроб несут.

Между «помнить» и «вспомнить», други,

Расстояние, как от Луги

До страны атласных баут.

IX

Бес попутал в укладке рыться…

Ну, а все же может случиться,

Что во всем виновата я.

Я – тишайшая, я – простая,

«Подорожник», «Белая Стая»…

Оправдаться, но как, друзья!..

X

Так и знай – обвинят в плагиате…

Разве я других виноватей?

Впрочем, это в последний раз…

Я согласна на неудачу

И смущенье свое не прячу

Под укромный противогаз.

XI

Но сознаюсь, что применила

Симпатические чернила,

Что зеркальным письмом пишу,

Что другой мне дороги нету, –

Чудом я набрела на эту

И расстаться с ней не спешу.

XII

Та столетняя чаровница[91]

Вдруг очнулась и веселиться

Захотела. Я не при чем.

Кружевной роняет платочек,

Томно жмурится из-за строчек

И брюлловским манит плечом.

XIII

Я пила ее в капле каждой

И, бесовскою черной жаждой

Одержима, не знала, как

Мне разделаться с бесноватой,

Я грозила ей Звездной Палатой

И гнала на родной чердак, –

XIV

В темноту под Манфредовы ели,

И на берег, где мертвый Шелли,

Прямо в небо глядя, лежал.

И все жаворонки всего мира

Разрывали бездну эфира,

И факел Георг[92] держал.

XV

Но она твердила упрямо:

Я не та английская дама

И совсем не Клара Газуль.

Вовсе нет у меня родословной,

Кроме солнечной и баснословной,

И привел меня сам Июль.

XVI

А твоей двусмысленной славе,

Двадцать лет лежавшей в канаве,

Я еще не так послужу.

Мы с тобой еще попируем,

И я царским моим поцелуем

Злую полночь твою награжу.

3–5 января 1941 г.

Фонтанный Дом

Ленинград

Днем