Революция

Утром 23 февраля, 8 марта по новому стилю, в переулке, куда выходили окна нашего цеха, раздались женские голоса: «Долой войну! Долой дороговизну! Долой голод! Хлеб рабочим!»

Я и еще несколько товарищей мигом оказались у окон. Ворота 1-й Большой Сампсониевской мануфактуры были широко распахнуты. Массы по-боевому настроенных работниц залили переулок. Те, что заметили нас, стали махать руками, кричать: «Выходите! Бросайте работу!» В окна полетели снежки. Мы решили примкнуть к демонстрации. Послали гонцов в другие цеха узнать, что решили делать там. Оказалось, что там меньшевики выступили против забастовки. Их поддержала часть рабочих. Женский, мол, день, ну и пусть женщины демонстрацию устраивают, а нам в их дела вмешиваться нечего. Поднялся крик, шум. Но в это время в цех ворвались рабочие других цехов: «Кончай работу! Выходи!» — и вопрос был решен.

У главной конторы, у ворот, состоялся короткий митинг, и мы вышли на улицу. Работницы встретили нас криками «ура!» Впереди идущих товарищей они подхватили под руки и с криками «ура!» отправились с ними к Большому Сампсониевскому проспекту.

К полудню Большой Сампсониевский проспект был до отказа запружен рабочими. Все двинулись к клинике Виллие. Полицейские кордоны под натиском рабочих отступали. Остановились трамваи. На улицах появились казаки, драгуны. Литейный мост оказался занятым отрядом полицейских. Но всякими окольными путями рабочие все же проникали на Невский. У городской думы и в других местах происходили столкновения с полицией, но это были только мелкие стычки. На Выборгской стороне демонстрация продолжалась до глубокой ночи. На другой день повторилось то же самое. Большой Сампсониевский проспект с утра был заполнен рабочими. Полиция исчезла, но зато казаков было гораздо больше, чем вчера. Их отряды расположились во дворах, на проспекте. Положение напряженное. Столкновение неизбежно. Обе стороны это понимают и ждут развязки. Инициативу проявляют работницы. Они густой стеной окружают казаков. «У нас мужья, отцы, братья на фронте! — кричат они.— Здесь голод, непомерный труд, обиды, оскорбления, издевательства! У вас тоже есть матери, жены, сестры, дети, мы требуем хлеба и прекращения войны!». Офицеры, опасаясь влияния этой агитации на казаков, дают команду. Казаки с места несутся вскачь. Все бросаются в стороны, у каждого наготове камень, гайка, но казаки проносятся мимо, не трогают нас, повернули и несутся обратно. Их встречают криками «ура!» Но сердце еще не верит, и разум предостерегает.

Но вот снова несутся казаки, снова крики «ура!» Шапки взлетают вверх. Рабочие, работницы смелеют, кричат: «Долой войну!», «Да здравствует союз рабочих и солдат!», «Долой самодержавие!», «Долой кровопийцев!», «Да здравствует революция!» Некоторые казаки в знак солидарности машут руками, шапками. Это еще больше поднимает настроение собравшихся. Все чаще крики «ура!», все громче большевистские лозунги. 25 февраля повторились те же события, что и в предыдущие два дня, только в большем, масштабе. Казаки не трогали рабочих, рабочие приветствовали их как союзников. Но быть хозяином положения на своей улице мало, и рабочие густой шумной массой двинулись к Финляндскому вокзалу. Здесь, у юнкерского Михайловского артиллерийского училища и Военно-медицинской академии, они, соединившись в общий поток, готовый смыть на своем пути все препятствия и преграды, двинулись к Литейному мосту, занятому большим отрядом конной полиции. Когда до полицейских осталось несколько шагов, полицмейстер отдал приказ к бою и, обнажив шашку, бросился на рабочих. Одно мгновение— и этого ретивого защитника самодержавия не стало. Под победные крики демонстрантов его фуражка появилась на копье железной ограды Военно-медицинской академии, тут же беспомощно повисли ножны от его злополучной шашки.

Напуганные происшедшим, полицейские под напором рабочих осаживали лошадей. Шаг, еще шаг, и Литейный мост очищен, путь свободен. С ликующими криками демонстранты заливают Литейный проспект, набережную. Но тут на помощь отступившим полицейским подоспел большой отряд драгун, и мост снова замкнут.

Я на площади у Николаевского вокзала, она полна демонстрантов. Наготове стоят конная и пешая полиция, солдаты, казаки. У фонарного столба, на шатающемся высоком ящике, держась одной рукой за серый столб фонаря, стоит высокий, плечистый, с возбужденным лицом человек, похожий одновременно на рабочего и на студента и, жестикулируя одной рукой, произносит речь: «Товарищи, настал желанный час, народ поднялся против своих тиранов,— говорит он,— не теряйте ни одной минуты, создавайте районные Советы рабочих, вовлекайте в них представителей солдат». Но дальше ему говорить не дали. Нас окружили конная и пешая полиция и солдаты с винтовками наперевес. Мы начали отступать к Невскому проспекту, но полиция именно туда и не хочет нас пустить. Завязалась упорная борьба. Еще нажим, и мы победим. Это видит пристав, сидящий на гарцующем коне. Он вынимает шпагу, дает команду, но в этот миг отряд казаков с обнаженными шашками встает на пути полицейских. Последние разбегаются в стороны, а предводитель их лежит с рассеченной головой на покрытой грязным снегом площади. Ободренные неожиданной помощью, демонстранты бросились на солдат и стали их разоружать. Солдаты не сопротивлялись.

На Невском проспекте появился разъезд жандармов, в него полетели ручные гранаты. Если это не была еще революция, то это было ее преддверие. Из центра я вернулся в район поздно вечером. Улицы по-прежнему были запружены демонстрантами. Фуражка и ножны злосчастного полицмейстера висели на прежнем месте. Литейный мост охранялся усиленным отрядом полиции. Теперь нам из документов известно, что командующий Петроградским военным округом Хабалов на основании «высочайшего повеления» 25 февраля приказал командирам войсковых частей «во что бы то ни стало завтра же (то есть 26 февраля) прекратить беспорядки, недопустимые в тяжелые дни борьбы с внешним врагом». Мы этого тогда не знали, но чувствовали, что события находятся в стадии окончательной развязки, что завтра столкновение нового со старым будет еще ожесточеннее, чем вчера. Партийный актив большевиков района, несмотря на поздний час, собрался в помещении вечернего рабочего университета имени Лутугина. Собрание было немноголюдным и непродолжительным. Решался вопрос, как обеспечить выступление рабочих завтра, 26 февраля. Это было в воскресенье, и было ясно, что рабочих на заводы не пустят. Было решено подойти к воротам заводов раньше, чем начнут собираться рабочие, а что они потянутся к заводу, сомнений у нас не было. У заводских ворот мы наметили устроить летучий митинг и призвать рабочих к дальнейшей борьбе, не скрывая, что возможны столкновения с войсками и полицией. Полицейских мы решили разоружать, а солдат и казаков привлекать на свою сторону.

26 февраля утром от Николая Свешникова я узнал, что ночью полиция арестовала около ста руководящих работников нашей Петроградской организации, в том числе почти весь состав Петроградского комитета. Выборгский районный комитет партии взял на себя партийное руководство Петрограда.

В воскресенье утром, как мы и ожидали, рабочие потянулись к воротам заводов. Вначале они шли поодиночке, а затем группами. Оживленно обсуждались события прошедших дней, особенно вчерашние. Все высказывали предположение, что сегодня столкновение со сторонниками самодержавия будет более серьезное, но это никого не пугало и воспринималось как неизбежное, вытекающее из развертывающихся событий. Для всех было ясно: они без боя своего не отдадут, мы без боя не сможем своего взять. Рабочие массы были готовы на решительный бой. Готовилось к бою и царское правительство. За ночь командование укрепило центр города. На Большом Сампсониевском проспекте было сосредоточено большое количество казаков, пехотных частей и полицейских. По пути к Литейному мосту и на самом мосту стояли заградительные отряды, но многим удалось прорваться. Прорвался и я. На Невском проспекте вместе с другими товарищами мы примкнули к демонстрации, идущей к Гостиному двору. Шли с красными флагами, с революционными песнями.

У Гостиного двора по всей ширине улицы залегла густая цепь солдат с винтовками в руках. Демонстранты, не сбавляя шага, пошли на сближение... Раздалась предварительная команда. Винтовки вытянулись и застыли, еще не верится, что будут стрелять, но вот раздается команда: «Пли!» Грянул залп, за ним беспорядочная стрельба. Улица опустела, на сером, грязном снегу лежат убитые, раненые. Стрельба прекратилась, и мы снова с красными флагами и революционными песнями на мостовой. Но снова выстрелы, снова убитые и раненые.

Улица опустела.

Но не везде было так. Были и такие районы, где солдаты встали на сторону рабочих. Так, например, рота Петропавловского запасного полка стреляла не в рабочих, а в полицию, открывшую огонь по рабочим. Местами и сами рабочие давали достойный отпор. Вот как описывает поведение рабочих полиция в своем обозрении за 26 февраля: «Во время беспорядков наблюдалось как общее явление крайне вызывающее отношение бастующих скопищ к воинским нарядам, в которые толпы в ответ на предложение разойтись бросали камнями и комками сколотого с улиц снега. При предварительной стрельбе войсками вверх толпа не только не рассеивалась, но подобные залпы встречала смехом. Лишь по применении стрельбы боевыми патронами в гущу толпы оказывалось возможным рассеивать скопища, участники коих, однако, в большинстве прятались во дворы ближайших домов и по прекращении стрельбы вновь выходили на улицу».

Поздно вечером я с трудом добрался на еле ползущем, то и дело останавливающемся трамвае к себе на Выборгскую сторону. Стены домов, заборы были облеплены объявлением командующего Петроградским военным округом генерала Хабалова, который в категорической форме предлагал рабочим Петрограда не позднее 28 февраля приступить к работе, а в случае невыполнения этого распоряжения грозил всех бастующих рабочих отправить на фронт. Рабочие читали это объявление и, посмеиваясь, говорили: «Интересно, как это он нас всех на фронт отправит, а кто же снаряды для армии будет делать, уж не сам ли он?»

За ночь все эти грозные объявления исчезли, их сорвали рабочие, а утром исчезла навсегда и власть, которую представлял генерал Хабалов.

27 февраля рабочие вышли на улицу особенно дружно, и, когда подходили к клинике Виллие, им навстречу выбежало несколько солдат с винтовками в руках, которые махали шапками и кричали: «Товарищи, мы к вам! Вот идет и наша рота!» Солдат не спрашивали, кто они, откуда, какой части, их встретили радостными громкими криками «ура!» Это была рота восставшего против самодержавия Волынского полка. Рабочие направили ее к казармам Московского полка, чтобы поднять и его на восстание. Офицеры Московского полка, узнав о приближении волынцев, разбежались, и только небольшая кучка их забаррикадировалась в верхнем этаже здания офицерского собрания, расставив на окнах пулеметы так, что большинство выходов из казарм находилось под пулеметным огнем. Волынцы были встречены делегатами от солдат Московского полка, которые заявили, что они присоединяются к восставшим и что со своими офицерами, засевшими в офицерском собрании, управятся сами. Тогда волынцы направились к казармам самокатчиков, которые отказались присоединиться к восставшим и оказывали вооруженное сопротивление рабочим.

Я находился у казарм Московского полка со стороны Лесного проспекта. Ворота, всегда плотно закрытые, теперь были распахнуты настежь, открыты были и двери складов, где хранилось оружие. Солдаты выносили оттуда винтовки, патроны и раздавали их рабочим. За ворота казарм поодиночке и группами выбегали вооруженные солдаты. Вместе с получившими оружие рабочими они открыли огонь по офицерскому собранию. Стреляли долго, упорно, но офицеры не отвечали.

На улице скопилось много солдат с винтовками. Но они не знали, что им делать. Я попытался организовать их в отряд и повести на помощь волынцам, но моя гражданская одежда вызвала у них недоверие. Тогда я решил найти среди солдат такого, который мог бы взять на себя роль командира, но и это не удалось. Неожиданно меня выручил неизвестно откуда появившийся бравый молодой прапорщик. Он громко, повелительно крикнул: «Слушать мою команду! Стройся!» И все в миг преобразилось. Толкая друг друга, солдаты выстроились в две шеренги. Оформив строй, офицер сказал, что сейчас они пойдут на боевую операцию, выбивать самокатчиков, и его распоряжения должны выполнять беспрекословно, а тот, кто не согласен с этим, должен выйти из строя.

Таких не оказалось. Офицер отдал команду, и солдаты, вскинув винтовки, твердым шагом двинулись на выполнение боевого задания. Скоро полицейские, засевшие на чердаке, обстреляли их из пулеметов. Но бой с полицейскими был недолгим. Несколько посланных офицером солдат по пожарной лестнице забрались на крышу семиэтажного дома и оттуда через слуховое окно на чердак — пулемет замолк, и три полицейских пулеметчика были сброшены с чердака. По пожарной лестнице спустили трофейный пулемет. Солдаты построились вновь и пошли дальше. Были ли какие еще препятствия на их пути, я не знаю. Во время схватки с полицейскими к нам подъехала машина с рабочими, вооруженными винтовками, гранатами, с пулеметными лентами через плечо.

«Товарищи! Кто может стрелять из пулемета?» — спросили с машины. Я бросился к машине и сказал, что знаю пулемет. Подхваченный за руки, я мигом очутился в кузове машины и немедленно занялся пулеметом. Проверил взаимодействие частей, подтянул спиральную пружину, и пулемет оказался в полной боевой готовности. «Давай, трогай!» — крикнули шоферу. Тот, высунув из кузова голову, спросил: «Зарядили?» — «Все в порядке! Погоняй»,— ответило сразу несколько голосов. В пути кто-то крикнул: «Давай к военной тюрьме». И вот мы у плотно закрытых ворот военной тюрьмы. Я пускаю над ними короткую пулеметную очередь. Все, кто был в машине, соскочили и с криком «ура!» бросились вперед. Ворота тюрьмы распахнулись, и рабочие с винтовками наперевес и с криками «ура!» ворвались внутрь тюрьмы.

Сопротивления, видимо, не встретили, так как выстрелов не было. Прошло несколько напряженных, томительных минут ожидания, и вот из тюрьмы выходят бледные, в измятых шинелях солдаты. Они радостно и тревожно озираются. Одни торопливо уходят, другие примыкают к восставшим, требуют оружие. Расталкивая столпившихся у машины солдат, к нам подбегает студент-кавказец из Военно-медицинской академии, взволнованно и торопливо он сообщает, что солдаты броневого отряда готовы выйти на улицу, но им мешают офицеры. Он просит оказать помощь. «Садись в кабину, едем!» — крикнули мы студенту и понеслись к солдатам броневой части. Малый Сампсониевский мост охранялся отрядом драгун, мы поехали через Литейный мост, по Английской, Дворцовой набережной, через Троицкий мост. Здесь, у Петропавловской крепости, путь нам преградила густая цепь лежащей на снегу пехоты, состоящей из молодых, видимо недавно призванных на военную службу ребят. Шофер решил гнать машину напролом. Я приготовился открыть огонь из пулемета, но все оказалось напрасно: как только наша машина подошла близко к цепи, солдаты по команде своего молодого офицера поднялись и проводили нас криками «ура!» Отвечая им тем же, мы помчались дальше, мимо дворца Кшесинскои, на улицу, где ждали нас солдаты броневой части.

Одноэтажный длинный гараж броневиков выходил глухой стеной на улицу, ворота и калитка были наглухо закрыты. Я дал из пулемета длинную очередь по железной крыше. Внутри двора раздалось «ура!», послышались выстрелы. Ворота распахнулись, открылась калитка, рабочие с винтовками наперевес и криками «ура!» бросились внутрь двора. Короткая перестрелка — и все кончено.

Из ворот на улицу выехали два броневика, они разоружены. На одном был пулемет, но не было приемника и замка — офицеры сняли. Другой был неисправный, солдаты тайком от офицеров его отремонтировали, но пулеметы с него были сняты, пришлось отдать свой пулемет. «Остальное у полиции отнимем»,— сказали солдаты и предложили нам с винтовками устраиваться на броневиках. Мы быстро разместились и тронулись в путь, На Марсовом поле к. нам подбежали солдаты гренадерских полков, расквартированных в казармах на Миллионной улице, и попросили пустить на броневик их.

«Увидят нас на броневике — скорее будут другие из казарм выходить»,— говорили солдаты. Мы решили, что они правы, и уступили им свое место. Солдаты быстро устроились на броневике и поехали на Невский проспект. Оживленно обсуждая события дня, мы направились к себе на Выборгскую сторону.

Вечером по приглашению товарища Свешникова я был на заседании райкома партии. Здесь присутствовало несколько членов Петроградского комитета, только что освобожденных рабочими из Крестов и предварилки. Нашим райкомовцам от этих товарищей изрядно попало за задержку выпуска манифеста партии к рабочему классу России по поводу происходящих событий. Наше оправдывание, что Шляпников, взявший на себя составление этого манифеста, до сих пор не представил его на рассмотрение и утверждение, не смягчило критики. Тут же, на заседании, коллективно взялись за составление манифеста.

В нем подчеркивалась необходимость дальнейшего развертывания и углубления революционной борьбы рабочего класса с самодержавием и в качестве ближайшей задачи рабочего класса и революционной армии выдвигалась необходимость создания Временного революционного правительства. «Рабочие фабрик и заводов, а также восставшие войска,— говорилось в манифесте,— должны немедленно выбрать своих представителей во Временное революционное правительство... Временное революционное правительство должно взять на себя создание временных законов, защищающих все права и вольности народа, конфискацию монастырских, помещичьих, кабинетских и удельных земель и передать их народу, введение 8-часового дня и созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, без различия пола, национальности и вероисповедания, прямого, равного избирательного права с тайной подачей голосов... Немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства — войти в сношения с пролетариатом воюющих стран... для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам»[2].

Райком обсудил ряд острых, неотложных вопросов общего и районного характера: как быстрее сломить сопротивление самокатчиков, как добиться, чтобы в уже созданный в районе Совет рабочих депутатов явились представители воинских частей района и чтобы, таким образом, сделать его Советом рабочих и солдатских депутатов, способным взять в свои руки всю власть в районе и в первую очередь установить контроль над продовольственными и топливными складами. Райком дал указание членам партии о немедленной организации на заводах на добровольных началах отрядов Красной гвардии и о необходимости накопления оружия, патронов и других боеприпасов.

28 февраля было сломлено, наконец, сопротивление самокатчиков, очищены все чердаки, крыши, балконы от засевших там с пулеметами полицейских, разгромлено несколько полицейских участков. Такая же работа шла и в других районах города, а в центре вооруженные рабочие и восставшие солдаты вылавливали высших чинов полиции, охранки, жандармерии, арестовывали генералов, министров и высших чиновников рухнувшего под напором восставших рабочих и солдат самодержавия.

27 февраля, вечером, в Таврическом дворце Государственная дума создала из своего состава Временный комитет во главе с председателем Государственной думы Родзянко. Там же беспрерывно заседал Совет рабочих депутатов. В нем заправляли меньшевики и эсеры, которые, воспользовавшись тем, что большевики либо дрались вместе с рабочими и солдатами против самодержавия, либо находились в ссылке, захватили большинство депутатских мест в Совете. Революция кончилась, говорили меньшевики и эсеры, теперь настало время сплотить все прогрессивные силы страны в единую, дружную семью и закрепить завоеванное в огне революции. Им верили малоискушенные в политике массы.

Горел Литовский замок, где помещалась охранка. Говорят, что его подожгли сами агенты и провокаторы, чтобы уничтожить следы своей подлой предательской деятельности. Горел окружной суд. А народ торжествовал. Победа далась малой кровью. Успех кружил голову многим, даже потомственным пролетариям. В ночь с 1 на 2 марта 1917 г. Временный комитет Государственной думы создал Временное правительство во главе с князем Львовым. И когда мы, большевики, говорили: «Смотрите, товарищи, ведь Временное правительство возглавляет князь», зачастую получали ответ: «Что ж князь, князь тоже человек. Князья всякие бывают. Да и что он нам теперь сделает? Мы — сила, куда захотим, туда и повернем». Меньшевики кричали о том, что революция кончена. Большевики же разъясняли трудящимся, что это только первый этап революции, и звали их на борьбу против буржуазии и помещиков, против рабства и насилия. Звали на социалистическую революцию.