В Кронштадте

Идет очередное собрание Выборгского районного Совета рабочих и солдатских депутатов. В повестке дня ряд неотложных хозяйственных вопросов. Максимов, председатель райсовета, занимает свое место. Неожиданно в зал входят два матроса. Одного из них мы узнали. Это был большевик, восемь лет отсидевший в царской тюрьме, от остальных семи его освободила революция. Матросы подошли к столу, извинились и о чем-то попросили Максимова. Тот отрицательно покачал головой. Тогда матрос, с досадой махнув рукой, явочным порядком занял трибуну и, не обращая внимания на протесты Максимова, крикнул:

— Товарищи, я прошу слова от матросов Кронштадта.

— Дать! — кричат большевики. Их поддерживают беспартийные члены райсовета. Меньшевики против.

Вопрос ставится на голосование. Абсолютное большинство за то, чтобы дать слово.

— Товарищи, я знал, что вы, выборжцы, не откажетесь выслушать нас, моряков. Мы только что были в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, там отказали нам в слове, а положение не терпит отлагательства. Я только что прибыл из Кронштадта. Там властвует контрреволюция. Надо уничтожить контрреволюционную гидру и захватить крепость в свои руки, иначе мы останемся безоружными против стальных гигантов кораблей и фортов крепости, жерла пушек которых уже сейчас направлены на нас. Вы должны немедленно послать в Кронштадт стойких, надежных товарищей для того, чтобы помочь нам разоблачить клеветнические измышления, которые широким потоком изливает контрреволюция и которые впитывает в себя гарнизон крепости.

— Это нас не касается, это дело Петроградского Совета, вы не по адресу попали! — крикнул Максимов.

— К черту этот меньшевистский совет! Мы там были, нас и слушать не хотят. Да и о чем нам с ними говорить? Разве не при помощи заправил Петроградского Совета Временное правительство поставило комендантом Кронштадтской крепости члена Государственной думы кадета Пепеляева? А Гучков — октябрист — возведен в ранг военно-морского министра. Не верим мы Гвоздевым, Скобелевым, Чхеидзе, Церетели и не допустим их управлять орудиями фортов и кораблей. Мы должны сами направлять их туда, куда нам надо, и на того, на кого нам надо,— он смахнул капли пота с взволнованного лица, хотел еще что-то сказать, но, махнув рукой, сошел с трибуны.

Ясно. В Кронштадте вершат дела классовые враги. Надо помочь кронштадтским большевикам. Мы предлагаем послать в Кронштадт своих товарищей. Меньшевики против:

— Мы не имеем права превышать своих полномочий,— говорят они.— Надо избрать делегацию и послать ее в Петроградский Совет с просьбой расследовать дело.

Матросы кричат:

— Кого просить? Гвоздева, Бройдо, Скобелева? А правительство им позволит вмешиваться в эти дела? Нет, товарищи, действуйте сами.

Большинством голосов Совет решил послать в Кронштадт пять человек.

В избранную пятерку попали три молодых рабочих, студент технического высшего учебного заведения и я. В Кронштадт мы выехали на другой день на двух крестьянских розвальнях. По пути следования мы всюду встречали большие и маленькие летучие митинги. К Кронштадту мы подъезжали вечером. Сумерки заволокли широкую, снегом покрытую равнину. Из крепости манит к себе яркий свет маяка, он кажется совсем близким. Прожекторы бросают по небосклону молочно-белые полосы света.

Едем молча.

Резкий холодный ветер метет вокруг нас легкий, сухой снег, треплет нашу скудную, плохо защищающую от холода одежонку. Прижимаемся друг к дружке и боимся шевельнуться, чтобы не пропустить в какую-либо щель стужу. Наконец мы в Кронштадте. Сани остановились у ворот длинного серого здания казармы.

Нас провели по неосвещенной крутой лестнице, через небольшую квадратную канцелярию, скудно освещенную керосиновой лампой. Встретил нас здоровенный детина и на вопрос приехавших с нами матросов: «Где же остальные?» — буркнул что-то себе под нос и, как бы не замечая нас, принялся перелистывать лежащие на столе бумаги. Хотелось сказать этому здоровенному парню пару крепких слов, но мы так окоченели, что нам было не до него. Мы в первую очередь потянулись к железной печке, к которой уже прилип костлявый матрос, с удовольствием потиравший посиневшие от холода руки.

Пока отогревались, матрос, выступавший в райсовете, вел переговоры с детиной о собрании экипажного Совета. Тот отмалчивался, но, когда в разговор вмешались и мы, позвал вестового. Вестовой, молодой бравый парень, выслушав, рявкнул:

— Есть собрать членов экипажного Совета,— и скрылся за дверью.

Скоро в комнату вошло несколько матросов, потом еще и еще.

К нашему приезду отнеслись больше чем холодно. Было ясно, что здесь кто-то поработал. На все наши вопросы моряки отвечали коротко и сухо. Наконец пришел председатель экипажного Совета, высокий, худощавый, с приятным лицом матрос. Он дружески пожал нам руки, спросил, как доехали.

Через час мы с моряками уже нашли общий язык. Они знакомили нас со своими распорядками, показывали нам все, что им казалось важным и нужным. Перед нами лежали приказы, распоряжения, инструкции гучковско-милюковских заправил. Облепившие нас матросы интересовались, как мы к этим документам относимся. В основе всех лежавших перед нами документов было одно: революция окончена, война — до победного конца, внутреннюю анархию надо вырвать с корнем и уничтожить, причем под рубрику «анархия» подводилось все, что было в несогласии с существующим порядком вещей, в первую очередь большевики. Мы сказали матросам, что считаем эти документы вредными для дела революции, и нашли в их лице своих сторонников. Матросы обещали сообщить о нашем прибытии объединенному Совету гарнизона крепости и добиться у него совместного с нами заседания. В эту ночь мы долго не могли заснуть. Все думали о том, что даст нам предстоящая встреча.

Утром мы поднялись до рассвета. Нас встревожила напечатанная на машинке и наклеенная на ворота клеветническая листовка.

— Это дело писарей,— заявил нам председатель экипажного Совета,— но не беспокойтесь — мы их знаем.

Позавтракав, мы вышли на улицу и направились в заранее намеченные места. Я пошел на заседание рабочего Совета. Сделав несколько шагов, услышал крик патрулирующего по улице матроса:

— Эй, руки из карманов! Слышишь, руки из карманов!

Я остановился, посмотрел с недоумением на матроса.

— Руки выньте из карманов! Вам это говорят,— шепчет проходящий мимо старик.

Я повиновался, но патруль этим уже не удовлетворен. Он требует мой мандат. Буркнув что-то про себя, он вернул мне документ.

— Эй, руки! — через несколько минут вновь раздался сзади окрик, и так несколько раз, пока я добрался до кинотеатра, где было назначено заседание Совета.

В холодном, нетопленом зале сидели депутаты. Поражала сонливая скука, с которой ожидали открытия заседания. Председатель, не то конторщик, не то кладовщик, открывая заседание, объявил, что первым в повестке дня стоит вопрос о подошве. «Почему?» — подумал я и насторожился. Председатель же докладывает, что в городе очень мало подошвенной кожи и может случиться, что ее совсем не станет, а весной начнется слякоть и не в чем будет ходить. Надо подумать, говорит председатель, как пополнить запас.

Меня взбесило.

— Прошу слова! — крикнул я. И, не ожидая ответа председателя, забрался на сцену. Но, взглянув на сонно скучающие лица депутатов, охладел и начал более спокойно, чем сам того хотел:

— Товарищи, подошвенное дело — дело очень хорошее, нужное и важное, но только тогда, когда оно занимает соответствующее место в повестке дня Совета. Но когда его выпирают на первое место, подошвенный вопрос превращается в вопрос шкурный.

Мое заявление встряхнуло депутатов. Раздались голоса: «Кто это? Откуда? Председатель, проверь мандат!» Я сообщил собранию, кто я, откуда и зачем прибыл.

Члены Совета оживленно зашумели. Я решил действовать.

— Товарищи,— сказал я,— отложите подошвенный вопрос на конец заседания и обсудите в первую очередь вопрос о текущем моменте, о положении рабочего класса в России, о собственном вашем положении и о вашем отношении к существующему порядку в стране. Вот у меня в руках ваша кронштадтская газета, и в ней что ни строка, что ни слово — ложь!

— Это неправда! — крикнул стоявший за моей спиной помощник коменданта.

— Что неправда? — спросил я его.— А ну, скажи,— и, отойдя от стола, уступил ему место.

— Я, представитель Петроградского Совета, заявляю, что наша газета «Известия Кронштадтского Совета» никогда лжи не печатала. Я считаю выступление этого чужого, нам неизвестного человека недопустимым и анархическим.

— Э, вон куда хватил,— подумал я, вышел вперед и, указывая на оратора, сказал:

— Товарищи, этот гражданин объявил себя представителем Петроградского Совета, он здесь перед вами выступает от его имени, но я сомневаюсь, что он имеет на это полномочия. Мой же документ лежит на столе у председателя.

Среди депутатов замешательство. Смотрю кругом. Трудно определить, кого они поддержат. «Отступать нельзя»,— решил я и, понимая, что, если в этой драке буду бит, вся наша миссия наполовину будет сорвана, крикнул:

— Вы хотите знать, кто из нас прав, тогда пошлите в Петроградский Совет своих представителей, пусть они там посмотрят, послушают и вам потом доложат.

— Он оскорбляет меня,— закричал помощник коменданта.— Я требую лишить его слова и удалить отсюда.

Председатель, как бы хватаясь за якорь спасения, ставит на голосование вопрос о запрещении мне присутствовать на заседании Совета. Но тут с места сорвался молодой парень и крикнул:

— Будет вам головы нам морочить. Теперь мы видим, куда вы нас ведете. Надо послать в Петроград наших депутатов, а не слушать этих господ с кокардой. Хватит!

Депутаты повскакали с мест.

— Выбирать! Послать!

— Не надо!

— Почему не надо? Послать! — раздаются голоса со всех сторон.

Мне все еще трудно определить, за кого большинство. Я требую у председателя поставить вопрос на голосование. Мой противник хочет сначала удалить меня, а потом уже решать вопрос о посылке делегатов. Предложение об удалении меня с заседания проваливается. Я остаюсь, и мое предложение о посылке делегатов в Петроградский Совет принимается абсолютным большинством.

Начались выборы. Я делаю отвод одному депутату, который больше всех кричал против меня и моего предложения. Он взмолился:

— Товарищи! Я свой! Я все сделаю по правде!

Его выбрали, выбрали и поддержавшего меня парня. Они уехали немедленно. Я торжествовал. Рабочие Кронштадта восстановили связь с петроградскими рабочими.

— Посмотрим! — угрожающе прошипел помощник коменданта и покинул собрание.

Я был упоен победой и не обратил внимания на эту угрозу.

Меня окружили рабочие. Они рассказали мне о различных небылицах, распространяемых буржуазией в целях запугивания рабочих, о неимоверной путанице в системе органов управления и пр. Я ушел от рабочих довольный достигнутыми результатами. Некоторые из наших товарищей побывали в этот день на фортах и кораблях. Один ушел в казармы пехотинцев и к вечеру не вернулся. Этот товарищ восемь лет пробыл в тюрьме. После освобождения он отказался от отдыха и немедленно включился в революционную борьбу. Нервы не выдержали, и у него неожиданно началось психическое расстройство. Он выкрикивал всякую чушь, и это самым подлым образом было использовано помощником коменданта и его сторонниками для агитации против нас.

Когда мы сидели и намечали план нашего дальнейшего действия, вошел председатель экипажного Совета и сообщил, что нас приглашает к себе комендант крепости Пепеляев.

— Ловушка,— заявили двое из наших товарищей,— мы туда не пойдем.

Председатель и присутствующие при этом матросы возражали.

— Никакой ловушки нет. Комендант ничего плохого вам сделать не может.

— Знаем, он кадет, не пойдем.

— Так, товарищи, нельзя,— заявил председатель.— Вы находитесь в крепости, а хозяин крепости комендант, как же вы к нему не пойдете?

Мне было ясно, что идти нужно, необходимо. Но товарищи упорствовали.

Пришлось немало потратить сил, чтобы убедить их пойти.

Кабинет Пепеляева помещался в одной из комфортабельно обставленных комнат бывшего офицерского собрания.

Вошли. Комендант встретил нас очень любезно и усадил не около письменного стола, как это делается при обычном приеме официальных лиц, а в полутемном уютном уголке, заставленном пышно разбросавшими свои ветви комнатными растениями. Появились круглые маленькие столики, а на них — маленькие японские чашечки с чаем, печенье, сигареты, папиросы. Круглое, дышащее здоровьем лицо Пепеляева с добродушными глазами располагало к непринужденному разговору.

Комендант начал разглагольствовать о многострадальном русском народе и о русской интеллигенции, которая так много сил отдала для облегчения его

страдания.

— Но сейчас интеллигенция отвернулась от народа, ей оказалось с ним не по пути,— сказал кто-то из нас.

— Что вы, это неверно. Интеллигенция не отвернулась от своего народа, она любит его по-прежнему, страдает его страданиями, но посмотрите, куда ведут его эти безответственные, анархистские элементы. Мы возражали, всемерно смягчая наши возражения. Это продолжалось довольно долго, и мне, откровенно говоря, надоела эта длинная церемония. Я вынул из кармана кронштадтскую газету, показал ее коменданту и спросил:

— Скажите, пожалуйста, почему ваша газета так безбожно врет? Ведь тут, что ни строка, что ни слово — то неправда.

Это насторожило Пепеляева:

— Не может быть, помилуйте! Что вы!

Я настаиваю. Привожу примеры из газеты. Комендант поднялся, подошел к столу, нажал кнопку.

— Позовите моего помощника,— сказал он вошедшему вестовому.

Через минуту входит уже знакомый нам помощник коменданта.

— Я расследую,— сказал он на замечание коменданта по поводу содержания газеты.

Мы, конечно, понимали, что все это комедия и никакого расследования не будет. Через несколько минут мы ушли от коменданта.

Темно. На Якорной площади, у памятника адмиралу Макарову, солдаты роют яму для братской могилы жертв революции. Мы шли молча, утомленные пережитым за день.

— Кто идет? — раздавались время от времени окрики, мы отвечали и, не торопясь, шли к казармам. Здесь нам бросилось в глаза, что люди чем-то взволнованы, что-то случилось, но что — узнать не было никакой возможности. Как потом стало известно, это было связано с болезнью нашего товарища, которого привели из казарм и охраняли два матроса.

Через несколько минут после нашего возвращения пришел председатель экипажного Совета и сказал, что завтра утром назначено заседание объединенного Совета.

В канцелярии никого не было. Окруженные напряженной тишиной, мы не спали.

На другой день, в десять часов утра, мы отправились на заседание объединенного Совета. Встретили нас с напряженным любопытством. В объединенном Совете были не только солдаты, матросы, рабочие, но и офицеры, правда невысокого ранга, о чем свидетельствовала их молодость и простота обращения. За кого эти люди, трудно было сказать, и это нас беспокоило. Председателем объединенного Совета оказался один из этих офицеров. Он занял место председателя и, обращаясь к нам, сказал:

— Ну, докладывайте. Регламент устанавливать не будем.

Мы еще с вечера решили, кто будет выступать первым. Это было поручено студенту, находившемуся в составе нашей делегации. Он говорил два часа, и его слушали с большим вниманием.

После его выступления председатель сказал:

— У нас с вами разногласий нет, мы того же добиваемся, того же хотим, что и вы.— Я схватил за руку рядом сидевшего матроса и радостно, дружески потряс ее.

Наших товарищей окружили солдаты, матросы и рабочие. У всех радостные, возбужденные лица. В эту минуту вошел вестовой и вручил председателю телеграмму.

— Товарищи! От военно-морского министра Гучкова!— крикнул председатель.

— Читай, читай, посмотрим, что он пишет,— раздались голоса. И тут рабочие, матросы, солдаты сгрудились все вместе вокруг председателя. В это время их отличала только одежда; мысли, чувства были едины. Председатель быстро пробежал телеграмму и начал читать. Я не могу воспроизвести эту телеграмму дословно, но содержание ее помню точно. В ней говорилось о том, что революция окончена и ненавистное самодержавие свергнуто, а поэтому приказывалось спустить боевые флаги с кораблей и фортов. Дальше в телеграмме говорилось о том, что нужно установить строжайшую дисциплину и порядок, беспрекословно выполнять приказы и распоряжения коменданта и своих командиров, помнить, что внешний враг еще не разбит, а его агенты сеют смуту внутри страны, недоверие друг к другу и этим разделяют единство нации и т. д. и т. п.

— Ну-с,— произнес один из пожилых моряков и, точно готовясь к кулачному бою, стал закатывать рукава.

Мы ждали, что скажет председатель.

— Мое мнение такое,— произнес он,— приказу этому не подчиняться. Боевые флаги не спускать. Революция для господина Гучкова кончилась, а для нас — только начинается, Мы слушали его, и внутри что-то ликовало. Когда он кончил, в воздух полетели шапки и бескозырки. Все громко кричали: «Ура! Да здравствует пролетарская революция!»

Когда все немного успокоились, председатель поставил на голосование свое предложение, и собравшиеся, как один, подняли руки. Революция кончилась для Гучкова, Милюкова, князя Львова, для нас она только начиналась!

В два часа дня в манеже был назначен митинг войск гарнизона, на котором нам предлагалось выступить и изложить программу действия питерских рабочих. Мы очень волновались, как примет нас гарнизон. Тем более, что, как нам стало известно, там настолько широко против нас была развернута агитация, что помощнику коменданта и его сторонникам удалось спровоцировать довольно большую группу солдат и матросов и направить их в объединенный Совет с требованием выдачи нас, как смутьянов, мешающих революции. Нас занимал вопрос, что скажет гарнизон.

К часу дня улицы города были заняты войсками. Знамена, точно крылья больших птиц, полощатся в морозном, насыщенном звуками революционных песен и маршей воздухе. Все направляются в манеж и там застывают рядами в стройных колоннах.

В манеже совершенно не было женщин. А около манежа их толпилось довольно много.

— Солдаты и матросы их не пускают,— ответил на наш вопрос председатель Совета.

— Почему?

— Дочь генерала, коменданта крепости, который был поднят на штыки, стреляла в демонстрантов на Якорной площади.

— Хорошо, дочь генерала стреляла, а причем тут женщины-работницы?

— Пустить их все же не могу.

— Тогда разрешите мне поговорить с людьми,— сказал я и, не ожидая ответа, забрался на трибуну.

— Товарищи! Около дверей стоит много женщин. Их не пускают на митинг только потому, что дочь генерала стреляла в вас. А я спрошу: если бы стреляла не дочь, а сын генерала, лишили бы вы себя права собираться и решать вопросы новой жизни?

— Нет!

— Так почему же вы их не пускаете?

— Пустить! — раздаются голоса в одной стороне.

— Не надо! — кричат с другой.— Не бабьего ума это дело.

Но пока шел этот спор, женщины отстранили от дверей часовых и шумным потоком влились в манеж. Председатель открыл собрание. Один за другим выступили мы перед замершей в напряженном внимании людской массой. В разных вариантах мы передали одну и ту же мысль: революция не закончена. Для трудового народа она только начинается. Надо кончать войну. Забрать у буржуазии банки, фабрики, заводы, у помещиков — землю, а это можно сделать только тогда, когда рабочие и крестьяне возьмут власть в свои мозолистые руки. Все это нашло живой отклик в сердцах собравшихся. Тысячи рук поднялись за наши предложения Оркестры залили манеж звуками Интернационала.

С митинга нас провожали тепло, дружески. В казарме нас ждал врач. Он сообщил, что у нашего товарища легкое помешательство на почве нервного переутомления. Нужен уход, покой. Решили оставить его в госпитале. Через месяц он вернулся в Петроград совершенно здоровым. Мы собирались к отъезду. Но в это время в Кронштадт прибыл представитель Петроградского Совета меньшевик Бройдо, и мы решили задержаться. На следующий день Бройдо выступил на расширенном пленуме Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов Кронштадта. Он говорил о том, что у Петроградского Совета нет разногласий с Временным правительством, что они работают как одно целое и так будут работать впредь, что это единство — символ единства всего народа.

О том же говорил комендант крепости Пепеляев. В доказательство своего единства они всенародно обнялись и расцеловались.

— Иуды,— злобно прошептал около меня матрос и сердито сплюнул.

Нам во что бы то ни стало нужно было разрушить иллюзию «единства» трудящихся с эксплуататорами, и мы один за другим подали записки в президиум, прося слова. Нам дали слово, но ограничили пятью минутами каждого. В ответ на это мы выставили одного от всех нас, передав ему предоставленное нам время для выступления. Это взбесило Бройдо и Пепеляева, но возражать они не осмелились.

В начале выступления нашего представителя с мест раздались отдельные возгласы, протесты, реплики, но они тонули в гуле одобрений. И мало-помалу в аудитории воцарилась тишина. Нашего оратора внимательно слушали.

Резолюция, предложенная Бройдо и принятая за основу, после поправок, внесенных членами Совета и нами, утратила меныиевистско-соглашательский дух. Вечером мы участвовали в похоронах жертв революции. От орудийных выстрелов дрожала под ногами земля. Неслись грустные звуки похоронного марша. Медленно в братскую могилу опускали красные гробы павших в борьбе за свободу.

В тот же день мы покинули Кронштадт. По приезде в Петроград мы доложили райкому партии о положении в Кронштадте. Он информировал Центральный Комитет, и в Кронштадт была направлена группа большевиков. Мы же с большим подъемом взялись за неотложные дела в своем районе.