Глава 6 «На все беды пойду за правду и закон…»

В конце сентября 1761 года русские комедианты открыли очередной сезон, теперь уже под директорством Ф. Г. Волкова. А спустя два месяца на очередную премьеру вопреки ожиданиям не явилась императрица. По Петербургу поползли слухи о ее тяжелой болезни.

Двадцать пятого декабря Елизавета Петровна скончалась, а на престол вступил Петр III. По случаю траура театральные спектакли были отменены на длительный срок.

Настоящее имя нового императора, немца по происхождению, было Карл Петр Ульрих, герцог Голштинский. Он не знал и не любил Россию и, судя по всему, не желал ее знать. При дворе он уже успел прославиться как пьяница, охальный озорник и кривляка. Любил развлекаться дрессировкой собак, кукольными представлениями, игрой на скрипке. Но более всего Петр Федорович пристрастился к воинским упражнениям — маршировке, ружейным приемам, выправке.

С воцарением нового самодержца петербургский двор, по отзыву одного из современников, приобрел «вид и тон разгулявшейся казармы». Необузданные кутежи стали чуть не ежедневными. Постыдное поведение монарха выходило из границ элементарной благопристойности.

Невоспитанный, ничему не обученный, морально развинченный и умственно ничтожный человек обрел верховную власть над страной. Хронический алкоголик с явными признаками дегенеративности — на троне: такого позора Россия, кажется, еще не знала… В кругах русской общественности стал возникать ропот.

Первым действием Петра III, открыто говорившего, что чин генерала прусской армии он предпочел бы российской короне, было прекращение войны с Пруссией и предложение ей военной помощи. Царь заключил союз с Фридрихом II, уступив ему все приобретения, добытые русским оружием. Пруссия была спасена, а война для России, хотя и выигранная в военном отношении, оказалась безрезультатной. Самодержец окружил себя голштинцами, раздавал им чины и государственные должности. Из ссылки были возвращены ненавистные для русских Бирон, Миних и другие немцы. Дворянскую гвардию Петр вознамерился заменить голштинскими полками, ввел в армии прусские устав, форму и шагистику.

И. X. Тейхер. С оригинала Ф. С. Рокотова.

Портрет императора Петра III.

Гравюра резцом. 1762.

В одну из встреч с Волковым Сумароков сказал с горькой иронией:

— Что, Федор Григорьевич, не писать мне больше «Новых лавров», а тебе не выходить на сцену в роли Марса. Армия наша геройская за горло врагов наших ухватила. Берлин взяла, но, как видно, ошиблись мы: не «вся надежда их погибла».

— Долг наш, сынов и служителей российской земли, ввергнутой подлой изменой в беду, помочь ей, — заговорил Волков. Он стал рассказывать об И. И. Шувалове: влиятельнейший при Елизавете вельможа теперь сник и пресмыкается, как и остальные, перед коронованным голштинцем. Видели, как стоял он за стулом пьяного императора, шутил и смеялся с ним. Умен ведь и образован, а характером слаб и мягок оказался граф.

— Молодец против овец, а против ловца и сам овца, — съязвил Александр Петрович.

Сумароков и Волков шли по Невской першпективе к Неве. На площади перед Адмиралтейством задержались — там была выстроена гвардейская часть и происходил очередной вахтпарад. Суетились голштинские инструктора, кричали надрывно — шел урок «прусской экзерциции». Русских гвардейцев, переодетых в короткие прусские мундиры, учили ногу поднимать и носок вытягивать на немецкий манер. Толпа горожан смотрела на эти упражнения с угрюмым презрением. Слышался насмешливый, со злобным покрякиванием шепоток:

— Царя-то нашего Фридрих чином полковника пожаловал, а тот рад-радешенек, говорит, куда Фридрих прикажет, туда он и двинется воевать, — хоть бы в самый ад… В чужебесие впал бесповоротно.

Меж тем Петр издавал все новые указы и распоряжения. Близкое окружение царя, связавшее с ним свою судьбу, искало средств смягчить, нейтрализовать то негодование, которое он вызывал своими выходками и бесчинствами. С этой целью уничтожили ненавистную в народе Тайную розыскных дел канцелярию с ее «словом и делом» и 18 февраля 1762 года издали знаменитый манифест о дворянской вольности. Дворяне получили право не служить, освобождались от телесных наказаний, могли беспрепятственно ехать за границу и поступать на службу в иностранных государствах.

Манифестом восемнадцатого февраля как будто бы разрешался вопрос дворянский. Но все с большей очевидностью назревал, становясь главным в судьбе России, вопрос крестьянский. К тому же объявленная вольность одного сословия сразу стала источником надежд и слухов о близкой якобы воле в классе земледельческом.

Но вскоре правительство Петра III не оставило никаких сомнений в том, какова будет судьба крестьянства. Подтверждались прежние указы о запрещении крестьянам подавать жалобы на высочайшее имя. Появился и новый указ, где прямо говорилось о намерении «помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать», а за «своевольство» и «непослушание» наказывать «по всей строгости законов». Указом давался суровый урок всем «прельщенным и ослепленным рассеянными от непотребных людей ложными слухами».

По случаю траура, а потом великого поста спектаклей не было. И Волков, свободный от театральных дел, все более погружался в гражданскую жизнь столицы. В разных кругах русского общества росло недовольство правлением Петра III, чувствовали стыд за унижение национальных традиций и достоинства.

Волков настойчиво искал путей к действиям политическим. На пороге новой бироновщины, кошмары которой еще у многих были на памяти, можно ли оставаться спокойным наблюдателем событий? Кто бы вчера еще мог помыслить, что сегодня презренный авантюрист Бирон снова будет ходить по улицам Петербурга, — а поди ж ты, и дом ему выделен, и капиталы возвращены.

— Разве актеры годны лишь на то, чтобы других призывать со сцены к исполнению долга? Как поступать, когда нация оскорблена, а народ угнетен? Пусть каждому подскажут разум и совесть, — с жаром говорил Волков друзьям. Он постоянно виделся с Сумароковым, сближаясь через него с кругом оппозиционно настроенных к Петру 111 людей, группировавшихся около жены Петра III Екатерины и воспитателя цесаревича Павла графа Н. И. Панина.

Покинутая бесцеремонным супругом, который открыто оказывал внимание своей фаворитке Елизавете Воронцовой, Екатерина находилась при дворе в двусмысленном положении. Ей угрожал по меньшей мере монастырь. Однако в противовес Петру 111 дальновидная Екатерина стремилась показать себя русской и православной, оказывала всяческое внимание гвардии, чем завоевывала себе доверие и популярность. Постепенно готовилась почва для заговора с целью свергнуть ненавистного императора, предавшего интересы России, и возвести на престол его жену.

Е. Г. Виноградов. С оригинала П. Г. Ротари.

Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны.

Гравюра резцом. 1762.

Встречи единомышленников, на которых Волков бывал все чаще, проходили в тревожной, накаленной атмосфере. О чем только не было говорено. Николай Мотонис, собирая друзей у себя, доказывал необходимость изменить положение крестьянства. Эта тема волновала умы. Раскрепощение! Разрушение сословных перегородок и привилегий — источников розни! Почему исключительное право владеть землей и свобода от податей лишь дворянам дарованы? На чем основаны льготы — да лишь на достоинстве дворянского звания. Разве это справедливо?

Федор Григорьевич вторил Мотонису. Почему в самом деле одним дана «вольность», а другим — прежняя кабала? Дворяне уже толпами потекли из столиц в деревни свои — на праздную жизнь, даровым трудом обеспеченную…

— При Петре Великом, — вступил в разговор Григорий Васильевич Козицкий, — все русское общество делилось на людей, служивших службы, и на людей, подати плативших, — и те, и другие были в крепости у своих служб и повинностей. В той или иной мере все были крепостные, каждое сословие принудительно приковано было к своему тяглу.

— Тогда жить на Руси и значило служить, — поддержал Козицкого Федор Григорьевич. — Да и как иначе, бились тогда изо всех сил за самостоятельность и значение государства нашего, сколько трудов и жизней истрачено, пока к Балтике доступ отвоевали. Все честные люди тогда нужны и важны были. Всегда ли Петр Алексеевич разбирал, кто перед ним — дворянин или лотошник, боярин-рюрикович или худородный купец? Лишь бы к делу способными оказались. Теперь же, после февральского манифеста в оглоблях-то одни землепашцы остаются, а на воз — и без того доверху груженный — еще дворянство громоздиться начнет.

За окнами квартиры Мотониса сгущались поздние, как обычно по петербургской весне, сумерки. Зажали толстые сальные свечи на высоких узорчатых шандалах из бронзы. В красном углу горницы слабо теплился огонек лампадки, освещая суровый лик вседержителя. На массивном дубовом столе с расставленными чайными чашками глухо ворчал до блеска начищенный ведерный тульский самовар, по второму разу уже наполненный. Кафельная, в белых с голубыми цветочками изразцах, голландская печка излучала мягкое тепло.

Гости свободно расположились — кто в кресле, кто на стульях с высокими, кожей обитыми спинками, кто на скамьях, толстым сукном обтянутых. Были здесь кроме близких Волкову актеров еще и давние знакомцы — преподаватели из Шляхетного корпуса, несколько человек из Академии. Сумароков — самый именитый из гостей — часто отходил к голландке, грел спину, жаловался на прострел.

— Та эпоха, Петровская, всем нам в пример, — продолжил разговор Александр Петрович, он утер батистовым платком вспотевший от горячего чаю лоб, понюхал вынутую из кармана щепоть своего любимого «шпанского» табаку. — У вас, господа адъюнкты, — он повернулся к Мотонису и Козицкому, — в Академией издаваемых календарях-ежегодниках в хронологии вещей достопамятных справедливо названы три последних срока. Ими Петру ведь обязаны: от зачатия флота Российского, от зачатия Санкт-Петербурга и от победы, полученной под Полтавой.

— Что для всего мира значат три первых, указанных там даты: от сотворения мира, от Ноева потопа, от рождества Христова, то для нас, русских, — три последних, — раздался тенор Григория Волкова.

Козицкий не стал рассказывать, сколько споров было, пока десять наиглавнейших дат, не считая обязательных — дней рождения и вступления на престол царствующих особ, — для календаря отобрали. Каждое из указанных в календаре событий новый рубеж в человеческой истории означало: и изобретение пороху, и вымышление печатания книг, и, конечно же, сыскание Америки, от которого пошли великие соблазны и раздоры в европейских государствах.

— Англичане с французами там не переставая дерутся. А в декабре английский король Гишпании войну объявил, — напомнил Григорий Волков.

Кто-то следом вставил про слух о великом землетрясении на бенгальских берегах в Ост-Индии.

— Индия, говорят, страна удивительная, а пока, господа, нам промыслить бы надо, не случилось бы землетрясения в нашем собственном дому, на берегах невских, — веско проговорил Сумароков.

Он сел на своего конька — и возобновился разговор о государственности, об отношениях сословий, о долге и достоинстве человеческом, о новых царских распоряжениях. Федор Григорьевич вместе с другими восхищенно слушал — каков ум! Сколько живости и блеску в речах! Сумароков бичевал прибыточество, сребролюбие — основание бесчеловечия и всего беспокойствия людей. Воздавал хвалу домостроительству — если оно устремлено к приумножению изобилия государственного. Но почему же называют экономами тех жадных помещиков, которые на свое великолепие и на заточение злата и серебра в сундуки сдирают с крестьян своих кожу, учиняя их невинными каторжниками — противу права морального и политического — единственно ради своего излишнего изобилия!

Слушая своего друга, всей душой разделяя его речения, Волков думал свою думу. Чувство стыда вновь обожгло его: вспомнил вдруг, как в «Санкт-Петербургских ведомостях» рядом со своими пригласительными объявлениями читал в том же отделе о продаже людей, собак, лошадей.

Все так же туго шли дела с пополнением женской части труппы. И снова не раз через газету Волков повторял призыв: «Умеющие российской грамоте девицы, желающие определиться в актрисы придворного российского театра, явиться могут на Васильевском острову в первой линии в доме полковницы Макаровой, у первого того театра актера Федора Волкова…». А рядом строки — все о тех же российских девицах: «Продается девка и поезженная карета»; «В приходе церкви св. Николая Чудотворца, в школе, продается 20-ти лет, собою видная и к исправлению горничной работы способная девка и хорошо выезженная верховая кобыла».

Сумароков, взъерошенный, камзол расстегнул и бант из ленты широкой пукетовой с груди сорвал, язвил уже ненавистных ему приказных, — семя бесчеловечное, пагубоносное, презренное. И снова разговор вернулся к делам государственным, к судьбам России.

— А что, Александр Петрович, если бы вы у кормила всего государства вдруг оказались, имея всю полноту верховной власти, — чего стали бы добиваться? — подзадорил Сумарокова Волков.

Тот, нимало не смутившись, тут же стал отвечать, заговорил как по писаному:

— Если б я был великий человек и великий господин, я бы неутомимо старался о благополучии моего отечества, о возбуждении добродетели и достоинства, об утолении пороков и об истреблении беззакония, о приращении наук, о умалении цены необходимых вещей для жизни человеческой, о наказании за взятки, грабительство, разбойничество и воровство, об уменьшении лжи, лицемерия и пьянства; я старался бы о воспитании, о содержании опытного войска, об укрощении буйства, мотовства…

Волков, молча оглядывая собравшихся, радовался — цвет ума, мысли и образованности. Вот она — истинная голова народа русского. А забота опять же своя, к комедиантскому поприщу направленная. Как высокую и чистую правду эту, идеи благородные (многим ли открытые?) сделать достоянием театральным, вынести на подмостки, а быть может, и на площадь, чтоб не только сановным, избранным, но и простым смотрителям доступно было. Изобрести такое действо уличное, чтоб всему народу разом урок подать. Надо будет с Александром Петровичем потолковать. Но пока что мечта, видать, несбыточная. Доколе на троне сидит арлекин голштинский (арлекином Петра называла за глаза и сама Екатерина Алексеевна), искусство к пользе российской нелегко наклонить будет. Убрать его с престола, чего бы это ни стоило, — нет иного выхода. Как с первой бироновщиной покончили, таким путем и теперь действовать надо. Без гвардейцев, стало быть, не обойтись.

События между тем развертывались даже быстрее, чем ожидалось. Двадцать четвертого апреля было объявлено о заключении «вечного мира» между Россией и Пруссией. И тут же Петр III начал приготовления к войне с Данией — исключительно в интересах крошечной Голштинии. Бесцельность этой войны раздражала армию. Росло недовольство гвардии — царь вознамерился послать ее в Померанию для участия в военных действиях.

Е. П. Чемесов. С оригинала Ф. С. Рокотова.

Портрет И. Г. Орлова.

Гравюра резцом. Середина XVIII в.

Летом 1762 года Петр III жил в Ораниенбауме, по-прежнему пьянствовал и бесчинствовал, развлекался бесконечными вахтпарадами, гоняя по плацу до изнеможения своих полторы тысячи голштинцев. Екатерина находилась по соседству — в Петергофе. Царь ничего не подозревал о том, что в Петербурге лихорадочно готовился переворот.

В екатерининский кружок заговорщиков входили елизаветинские вельможи Никита Панин, Кирилл Разумовский, Михаил Волконский и группа гвардейских офицеров, среди которых особую роль играли тайный фаворит Екатерины Григорий Орлов и его братья Иван, Алексей и Федор (всех братьев Орловых было пятеро).

Помимо именитых царедворцев и офицеров гвардии, был еще узкий круг посвященных — из штатских лиц. К ним принадлежали адъюнкт Академии, камергер Г. Н. Теплов, гардеробмейстер императрицы Василий Шкурин, кассир Алексей Евреинов. В этот круг входил и Федор Григорьевич Волков вместе с братом Григорием. Они старались держаться в тени, и не о них ли были строки в появившихся позднее мемуарах Фридриха II: «Лица, на которых смотрели как на заговорщиков, всего менее были виновны в заговоре. Настоящие виновники работали молча и тщательно скрывались от публики».

Волков, выражая настроения передовых дворянско-разночинских общественных сил, искал смены власти из побуждений патриотических. Им и его единомышленниками переворот рассматривался как средство спасения России. Разумеется, речь шла не о перемене строя, — в соответствии с уровнем национально-исторического самосознания идеалом оставалась абсолютная монархия, во главе которой должен стоять мудрый просвещенный государь. Именно эта форма государственной власти утверждалась идеологической мыслью раннего Просвещения, концепции которого оказали решающее влияние на взгляды таких деятелей русской культуры, как Сумароков и Волков.

Своим умом, дипломатическими способностями, бескорыстием и самоотверженностью характера Волков завоевал доверие лиц, вместе с которыми и принял участие в предприятии, сложность, трудность и опасность которого были очевидны. По деятельной природе своей натуры Волков оказался с теми, кто решительнее всего вел дело от разговоров к заговору, обнаружив еще и талант государственного человека. Нельзя забывать при этом, что Волков не принадлежал к придворной элите и даже к дворянскому сословию, а известность приобрел на поприще комедиантском, для многих тогда еще едва ли не зазорном.

В непосредственном исполнении переворота, в вербовке сторонников в гвардейских полках особенно деятельной была роль офицеров Г. Г. Орлова, Ф. Хитрово и семнадцатилетнего Г. А. Потемкина. Артиллерийский офицер Григорий Орлов участвовал в Семилетней войне, выделялся своей отвагой, физической силой, молодцеватостью, веселой общительностью.

Ф. Г. Волков мог знать Григория Орлова еще по сухопутному Кадетскому корпусу, воспитанником которого последний также являлся. К моменту переворота было завербовано свыше тридцати гвардейских офицеров, под началом которых находилось до десяти тысяч рядовых.

Исполнение заговора задумали, как скоро Петр III уедет к находящейся за границей армии. Однако двадцать седьмого июня был арестован сторонник Екатерины офицер Преображенского полка Л. Пассек. Создалась угроза раскрытия заговора.

В Петергоф к Екатерине спешно послали Алексея Орлова. Заговорщики провели бессонную ночь. Томила неизвестность. На заре двадцать восьмого июня, не получая известий от Алексея Орлова, вслед ему по Петергофской дороге поскакали Григорий Орлов и принадлежавший к числу заговорщиков князь Федор Борятинский. Волков в отличие от других сохранял хладнокровие. Вместе с братом Григорием и Федором Орловым он в тот же ранний час отправился к слободе измайловцев за Фонтанкой. Измайловские казармы располагались на прямом пути из Петергофа в столицу — и братья Орловы в любом случае должны были возвращаться этой дорогой. Здесь и встретили Екатерину. Поднятые по барабанному бою гвардейцы выбежали на плац. Полк восторженно принял императрицу, полковой священник начал церемонию присяги… С этого момента на протяжении всего дня Волков находился в свите людей, сопровождавших Екатерину. Потом двинулись к семеновцам, которые приветствовали ее криками «Виват!». Присягу принесли Преображенский и Конногвардейский полки.

После того как гвардия присягнула, стало очевидно, что предприятие выиграно. Чтобы закрепить его, в летней церкви Казанской богородицы отслужили молебен. Из церкви, где традиционно служили благодарственные молебствия за благополучие царствующего дома и Российского государства, Екатерина со свитой двинулась к зданию недавно отстроенного нового Зимнего дворца, куда уже вызвали членов Сената и Синода.

Е. П. Чемесов. С оригинала П. Г. Ротари.

Портрет Г. Г. Орлова.

Гравюра резцом. Середина XVIII в.

Здесь и случилась короткая заминка. В суматохе и спешке совершенно запамятовали, что на восшествие Екатерины на престол необходимо составить манифест. В отдельный покой для сочинения текста направили Теплова и Волкова. Дело не шуточное — надо обосновать причины переворота. А Екатерина и сановники уже собрались в тронном зале. Нельзя было более медлить. В этот момент Волков вышел из комнаты и быстро подошел к императрице:

— Разрешите, Ваше величество?

И, держа перед собой бумажный свиток, начал читать. Он говорил о возникшей для Российского государства опасности: о потрясении законов православной веры и истреблении преданий церковных, об угрозе принятия иноверного закона; напомнил о славе российской, добытой победоносным оружием чрез многое кровопролитие, но заключением несправедливого мира со злодеем ее отданной в совершенное ему порабощение; сказал и о ниспровержении внутренних порядков, на коих покоится целость всего отечества…

«Ради предотвращения сей беды мы, божией милостью Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская, вступили на престол», — звучал в тишине выразительный голос артиста.

Когда Волков кончил читать, Екатерина протянула руку за текстом. Федор Григорьевич подошел и, склонившись, что-то прошептал ей на ухо. Взглянув на лист, Екатерина увидела, что он… чист. Императрица не могла не оценить находчивости Волкова — манифест еще не успели завершить и переписать.

Г. И. Скородумов. С медали Гасса 1770 года.

Портрет А. Г. Орлова.

Гравюра резцом. Вторая половина XVIII в.

Указанный эпизод относят к числу легенд. Однако, зная выдающийся ум и дипломатические таланты главного актера российской сцены, можно предположить, что событие имело место.

Петр 111 вынужден был отречься от престола. Во избежание всяких возмутительных слухов и злонамеренных брожений низложенного монарха отправили в загородный дворец в Ропшу, что в двадцати семи верстах от столицы, — «на то время, пока готовили хорошие и приличные комнаты в Шлиссельбурге», как напишет позднее в своих «Записках» Екатерина.

В Петербурге в эту пору стояла жаркая, солнечная погода. Оживление царило на улицах, двери кабаков, трактиров и питейных погребов были распахнуты. Первым следствием ликования явилось повальное захмеление солдат-гвардейцев. В жбанах, ведрах, графинах тащили водку, пиво, медовуху, вино. Не все почитали нужным расплачиваться, о чем вскоре в сенат поступили челобитные от владельцев винных заведений.

«Не рановато ли ликуйствуем, заговор хотя и достиг цели, но разве предугадаешь все последствия», — думалось Волкову, когда он днем проезжал Невской першпективой и не без брезгливости поглядывал на толкавшихся и галдевших пьяных людей.

Гвардейцы тотчас по свершении переворота сбросили с себя кургузые мундиры прусского образца и надели старинные, введенные при Петре I. Но если б все было так же просто — лишь сменить платье. По существу, многое тут решилось случаем, стремительностью заставшего противника врасплох действия, в котором смешались безрассудная отвага и страх.

Вечером на приватном сходбище в кругу Орловых было сообщено, что в кабаках публично уже ведутся всякие толки. Матросы упрекали гвардейцев, что они за пиво продали своего императора, что опять бабу на трон посадили… Некоторые солдаты будто отвечали, что сами не знают, каким чародейством случилось, что лишили престола внука Петра Великого, а корону его на немку возложили. Воинская дисциплина в частях падала на глазах.

Тревога не покидала заговорщиков. На перекрестках и площадях города умножили пикеты, у заряженных пушек с зажженными фитилями дежурила прислуга. Усилили охрану дворца, где пребывала императрица. Лишь один исход мог погасить эту тревогу и обеспечить твердую уверенность в завтрашнем дне. И исход этот необходимо было ускорить. Екатерина же знать об этом не должна.

Алексей и Григорий Орловы с командой верных солдат выехали в Ропшу. Вслед за ними туда отправились Ф. Г. Волков, Г. Н. Теплов, князья братья Федор и Иван Борятинские, капрал-конногвардеец Г. А. Потемкин, близкий Екатерине лейб-медик К. Ф. Крузе и еще несколько офицеров.

Шестого июля Петр сел обедать вместе с неожиданно нагрянувшими гостями. К закуске подали разлитую в рюмки водку. Едва Петр выпил, ему наполнили следующую (точно не известно, был ли в бокал подмешан яд). Вдруг почувствовав дурноту, Петр заподозрил неладное и стал отказываться. Федор Борятинский прикрикнул на него. Пленник вдруг выскочил из-за стола и страшно закричал. Борятинский, Потемкин, артиллерийский офицер А. Шванович бросились на Петра и, заломив ему руки за спину, повалили на пол. Кинувшегося на помощь своему хозяину голштинского камергера Брессана тут же вышвырнули за дверь. Через несколько минут все было кончено. Теплов подошел к остывающему телу Петра, увидев ссадины на его лице, покачал головой. Волков стоял в углу с окаменевшим лицом и твердо сжатыми губами. Тем же вечером он вернулся в Петербург.

Чтоб как-то сгладить неприятное впечатление и тревожное удивление, которое произвела неожиданная смерть Петра III, новая власть на другой же день издала два указа. Высочайшим повелением разрешено было пускать в некоторые петербургские сады всех, кроме тех, кто будет в лаптях или в костюме прусского образца… Дабы как-то облагодетельствовать и «лапотника», для «облегчения народной тягости» цену соли сбавили на десять копеек с пуда. Чтобы снизить поднявшуюся вдвое против прежнего цену на хлеб в петербургских лавках, по предложению сената запретили временно вывоз хлеба за границу.

Месяц спустя (третьего августа) специальным указом объявили награды главным участникам переворота. Среди перечисленных фамилий лишь трое не принадлежали к гвардейскому офицерству — Ф. Г. Волков, Г. Г. Волков, А. Евреинов. Братья Волковы, числившиеся в купеческом сословии, были пожалованы в дворяне, им выделили поместья в Московском уезде и семьсот душ крестьян. Семьсот душ крестьян по стоимости приравнивались к двадцати одной тысяче рублей. Двенадцать офицеров, шедшие в списке первыми, получили по восемьсот крестьян.

8 января 1762 года Екатерина в специальном «изустном» распоряжении подтвердила прежний указ, назвав обоих актеров «верными сынами российскими», которые «отличные услуги и ревность к славе нашей оказали, за которые их нам верно радетельные услуги, усердие и верность мы оных… пожаловали».

Е. О. Скотников. С неизвестного оригинала.

Портрет Д. И. Фонвизина.

Гравюра резцом. 1829.

Почти все из числа тех, кто потом, вспоминая, писал о Волкове, указывали на его выдающийся ум и глубокую образованность. Лично знавший актера драматург Д. И. Фонвизин называл его «мужем глубокого разума, наполненного достоинствами, который имел большие познания и мог бы быть человеком государственным». У Н. И. Новикова прочтем: «Сей муж был великого, обымчивого и проницательного разума, основательного и здравого рассуждения и редких дарований, украшенных многим учением и прилежным чтением наилучших книг». «Знаменитый по уму своему актер Федор Григорьевич Волков», — писал Г. Р. Державин. Не расходилось с этими авторитетными свидетельствами и сообщение А. М. Тургенева, который в своих «Записках» указывал на чрезвычайно важную роль Волкова в подготовке заговора: «При Екатерине первый секретный, не многим известный, деловой человек был актер Федор Волков, может быть, первый основатель всего величия императрицы. Он во время переворота при восшествии ее на трон действовал умом; прочие, как-то: главные, Орловы, кн. Борятинский, Теплов — действовали физическою силою, в случае надобности и горлом, привлекая других в общий заговор». По словам А. М. Тургенева, Екатерина, «воцарившись, предложила Федору Григорьевичу Волкову быть кабинет-министром ее, возлагая на него орден св. Андрея Первозванного». Но «Волков от всего отказался», хотя «всегда имел доступ к государыне без доклада».

И. Розонов. С оригинала В. Л. Боровиковского.

Портрет Н. И. Новикова.

Гравюра пунктиром. XIX в.

Почему Волков отказывался от награждений? Склонялся ли к мысли о противоестественности одному человеку владеть другими людьми, которые оказывались как бы на положении рабов? Или думал, как многие его сценические герои, что единственной наградой исполнившему патриотический долг может быть лишь благоденствие отечества? Или стремился прежде всего добиться поддержки в осуществлении своих театральных замыслов? Скорее всего и первое, и второе, и третье.