11

В праве ли был Эсмонд объявить всех Митфордов нацистами? Если присмотреться к фактам его глазами, то, пожалуй, да.

Когда в 1934-м он и Филип Тойнби пытались сорвать митинг чернорубашечников в Олимпия-холле, среди присутствовавших находились Нэнси и Юнити. Когда с такими же протестами Ромилли и его товарищи врывались на митинг в Эрлс-корте в 1939-м, там были Диана, Юнити и Том, а возможно, также Дебора и Сидни, и Том отдавал фашистский салют. Роман Нэнси «Чепчики в воздух», поссоривший ее с сестрами «правого крыла», свидетельствовал о ее скептицизме, однако тон книги был настолько легкомысленным, что не позволял ей увернуться от символической казни.

В 1935-м, когда Юнити жила в Мюнхене, Том дважды обедал с ней и с Гитлером. В тот же год в гости к Юнити приезжала Памела (которая на следующий год выйдет за приверженца фашизма); Гитлер пообедал и с ней, восхищаясь ее чудесными голубыми глазами. Спокойный консерватизм Памелы — наилучшее противоядие от бессмысленного экстремизма, но Эсмонд смотрел на такие вещи иначе.

А сами Ридсдейлы? Факты вопиют против них. Сидни уже в 1935-м познакомилась с Гитлером. На следующий год ее муж начал выступать в палате пэров с прогерманских позиций. Супруги посещали обеды Англо-Германского общества дружбы, в число членов которого входили и герцог Веллингтон, и лорд Наффилд, старинный друг Дэвида, и Эдуард VIII, который вскоре отречется от престола, но симпатии к нацистам сохранит (в «Англо-германском обозрении» (Anglo-German Review) за декабрь 1936-го приводятся слова немецкого комментатора: «У вас замечательный король. Почему вы не выпустите его из клетки?»). В 1937-м Ридсдейлы присутствовали на приеме в немецком посольстве вместе с герцогом и герцогиней Кентскими, Черчиллями и Чемберленами. Нэнси отзывалась о посольстве Риббентропа как о самом элегантном в Лондоне (хотя тут она-то чиста. Питер Родд ответил на приглашение на идише). В свою очередь, Лондондерри устроили прием для посла, пригласив премьер-министра и снова Ридсдейлов. Этот факт более других подтверждает позднейшее свидетельство Нэнси: в немецкое посольство «ходили все, пусть они теперь и отрицают»^‹49›. Историк Эндрю Робертс писал: «В Британии тридцатых хватало тех, кто отнесся бы к соглашению с Гитлером благосклонно, если не с энтузиазмом. Это настроение выходило далеко за пределы узкого круга фанатиков антисемитов…» Империалисты, консерваторы, газетные короли, бизнесмены — в каждом слое находились свои сторонники «умиротворения». «Пожалуй, интереснее всего, что значительная часть английской аристократии проявила сильные прогерманские и даже пронацистские настроения»^‹50›. Риббентроп обаял множество людей, лорд Дерби приглашал Геринга к себе смотреть скачки Грэнд-Нэшнл.

В этом смысле Ридсдейлы не представляли собой такого уж исключения, хотя чаепитие на квартире у Гитлера летом 1937-го, куда Сидни привела и Дебору, выходило за рамки обычного. Джессике Сидни отчитывалась: «С ним очень легко, можно чувствовать себя раскованно, да и манеры у него прекрасные». Он спрашивал о «маленькой Декке». Может показаться, что мать пытается спровоцировать юную коммунистку, но тон письма не таков, скорее Сидни хочет все сгладить, указать на нелепость политических разногласий. Если так, это запредельная наивность. Дебора, пожалуй, справилась с задачей лучше, попытавшись вышутить весь инцидент. Она сообщила Джессике, что мать («убиться можно») спросила Гитлера, есть ли в Германии закон, регулирующий качество муки в выпечке. В семнадцать лет, в ожидании скачек в Аскоте, до которых оставалась всего неделя, Дебора склонна была воспринять эту встречу как потеху, а может, несерьезность была и сознательной. У нее обнаружился иммунитет, как у Памелы. О Юнити, которая «тряслась так, что едва могла идти», она пишет как о природном — и чуждом — явлении. О Гитлере она в дневнике замечает, что вживую он выглядел не столь суровым, как на фотографиях. Годы спустя она признавалась, что долго не могла взять в толк, как это он отложил выезд в Оберзальцберг, свою горную резиденцию в Берхтесгадене, только ради двухчасового разговора с ними.

Осенью 1937-го Ридсдейлы вместе с невесткой Дэвида Хелен (ее дочь Климентина в ту пору стала приверженкой Гитлера) присутствовали на ежегодном партийном съезде. Они снова побывают на съезде в 1938-м. «Лорд и леди Ридсдейл вернулись в Лондон из Нюрнберга», — тактично сообщала светская хроника «Таймс». Но прежде, в марте, Дэвид произнес еще одну сногсшибательную речь в палате пэров. Он выступил с многословной защитой аншлюса, аннексии Гитлером Австрии. Наивно думать, заявил он, что исступленный энтузиазм по этому поводу был фальшивым. Он, Ридсдейл, «твердо уверен, что произошедшая перемена соответствовала подлинным желаниям большей части австрийского народа», и выразил надежду, что Англия перейдет к дружеским переговорам с правительством Германии.

Это же аргументация немецких пропагандистов, возразил ему другой член палаты. Дэвид неплохо усвоил свое задание. Неудивительно, что в июне Диана сообщала Деборе: фюрер «много говорил о Пуле и его речи» и был очень ему благодарен. Более того, он «особо» пригласил Дебору на партийный съезд в этом году! «Какой добрый и милый». Но Дебора не воспользовалась приглашением.

Взгляды, высказанные Дэвидом в палате пэров, всецело принадлежали Юнити, которая и Черчиллю писала подробное письмо о том, какая славная вещь — аншлюс. Черчилль ответил со всей любезностью: «честный плебисцит» показал бы, что большинство австрийцев против нацистского правления. Но Юнити воочию наблюдала в Вене такие сцены, которые верующей нацистке казались подтверждением любви к Гитлеру, и словно одержимая писала Диане: австрийцы чуть ли не набожно просили у нее разрешения поцеловать руку, которой касался фюрер. Порой — неизбежно — Юнити вступала в соперничество с красавицей сестрой за близость к Гитлеру и старалась доказать свою избранность. «Подумать только, ты снова в Берлине, — без особой приветливости писала она в 1937-м. — А Гитлер, наверное, тоже там?» — словно речь шла о ненадежном возлюбленном. Диана, в свою очередь, тоже порой дразнила Юнити за слепую страсть. В том же 1937-м она подробно описывает вечер у Магды Геббельс: они играли в аналогии и решили, что, будь фюрер цветком, он был бы белой лилией. Заодно она описала фотографию Гитлера на съезде 1929 года: «Я готова плакать от злости, как подумаю, что мы жили в ту пору — и все упустили». Неужели она действительно так думала? Что ж, может быть.

В одном мы можем быть уверены: к 1938 году Сидни подпала под обаяние Гитлера, а не абстрактного «союза» (он стал «ее любимым зятем», по отзыву Нэнси). До некоторой степени это случилось и с Дэвидом. Ему довелось общаться с Гитлером, когда Юнити слегла в августе — как ни странно, после представления «Валькирий» в Байрейте, где она была почетным гостем. Энтузиазм неофитки погнал ее на торжественный марш в Бреслау с Гитлером — «я скорее умру, чем пропущу это», — и затем она вернулась в Байрейт на отдельном самолете, а не вместе с фюрером, чтобы не заразить его гриппом. Но у нее уже развилась пневмония. Гитлер попросил Уинифред Вагнер позаботиться о ней и в три часа ночи вызвал своего личного врача. «Фюрер — самый добрый человек на свете, правда же?» — писала Диана. Так и хочется спросить, в самом ли деле она это думала? И все же подобные поступки Гитлера повлияли на Дэвида больше, чем речи в Нюрнберге. Фюрер оплатил пребывание Юнити в больнице, но Дэвид, сменивший жену у постели больной дочери, настоял на том, чтобы вернуть эти деньги. При этом он несколько раз встречался с Гитлером лицом к лицу и счел, что к нему вполне можно отнестись с приязнью.

Под конец Нюрнбергского съезда в 1938-м Гитлер дал немцам, жившим в Судетах, обещания, равнявшиеся провокации и угрожавшие разрывом Версальского договора 1919 года. Судетские немцы мечтают присоединиться к фатерланду — кто смеет отказать им в этом праве? Три дня спустя премьер-министр Невилл Чемберлен вылетел в Мюнхен, спеша предотвратить войну, — тогда этого желало гораздо больше людей, чем впоследствии готово было это признать, — и чехов заставили передать Судеты Германии. Гитлер возвращал все новые территории, кусок за куском. После переговоров Чемберлен сказал своему статс-секретарю Алеку Дуглас-Хьюму, что Гитлер — сумасшедший.

Симптомы безумия проявляла и Юнити, разве что слепой мог этого не заметить. Ранее в том же году, после того как двое судетских немцев пострадали в Чехословакии в результате кабацкой драки, «Таймс» сообщала: «Мисс Юнити Митфорд, появлявшаяся в Праге со свастикой на пальто, сегодня была задержана на пути в Карлсбад, когда въехала на автомобиле в зону особого военного регулирования. Несколько часов спустя ее отпустили». Юнити самым наглым образом выставляла напоказ нацистский значок, но это не помешало ей жаловаться на жестокое обращение со стороны ненавистных чехов, которые придрались к ее манере носить с собой фотографию Гитлера. Ее поведение, все такое же девичье-истерическое, становилось опасным: дитя-переросток играло собачий вальс в опасной близости от ядерной кнопки.

Еще в 1934-м Питер Родд написал Дэвиду, настоятельно советуя ему забрать Юнити из Мюнхена. Похоже, у этого человека мозгов было побольше, чем у многих Митфордов, но, как запомнилось Нэнси, его письмо сочли «нахальством». Прошло четыре года, и тут уже оторопь берет: как это Ридсдейлы не заставили Юнити покинуть Германию вместе с ними? Конечно, они могли думать, что Чемберлену удалось достичь соглашения, которое Гитлер будет соблюдать. Но допускать, чтобы Юнити растворялась в поклонении фюреру — это за пределами наивности. И возникает сильное ощущение, что Дэвид совсем потерялся, не зная, что и думать. Он не хотел войны — да и кто хотел? А вдруг Юнити и «этот Мосли», как он его называл, правы и Англия подружится с Германией? Сидни была категорически настроена против войны, и ее позиция не изменилась за все шесть лет, что война шла. Как и ее политизированные дочери, раз придя к какому-то мнению, Сидни уже не способна была от него отказаться. Но дело не в этом.

Желание Ридсдейлов сохранить европейский мир не означало уверенности, что это удастся. Пожалуй, тут важнее другая причина: упустив двух дочерей, эту они отчаянно старались удержать — позволяя ей все что вздумается.

В Лондоне предстояло вывести в свет последнюю из шести сестер. Сидни покупала ткани у Джона Льюиса и шляпки для Аскота у мадам Риты на Беркли-стрит — и создавала видимость, будто мир не так уж изменился. Светская хроника поддерживала эту иллюзию. Все так же добросовестно газеты отражают дебютантский сезон Деборы: первый бал в особняке на Ратленд-гейт в марте (Памела давала ужин), бал на Итон-сквер, представление ко двору в мае, и на этот раз ни одного листочка почтовой бумаги не пропало, ни одной конфеты.

Возможно, нормальность Деборы была особой формой бунта. Не лучший ли способ показать нос своей фанатичной семейке, проведя конец августа 1939-го в гостях, на скачках в Йоркшире? А может, как Фанни из «В поисках любви», она от рождения была здравой. И, как божественно прекрасная Норти в романе «Не говорите Альфреду», была создана, чтобы очаровывать, — «неистовая маленькая обаятельница», прозвала ее Нэнси. Норти — довольно точный, хотя и не без преувеличений, портрет юной Деборы. У нее яркие голубые глаза, и она слегка изгибается, словно щенок, когда увлечена беседой. Животных обожает (ее любимый барсук строит нору на заднем дворе французского посольства). Почти на любой обращенный вопрос («Это барсучий домик?») отвечает: «О, какая вы умница». И при всем блеске и треске очень сообразительна. Дебора была вынуждена проявлять осторожность: сестры бросили тень на семейное имя. Хуже того, они обратили Митфордов в карикатуру, их воспринимали как достопочтенных мисс Кардашьян в черных рубашках под красным флагом. Саму Дебору «Дейли экспресс» спутал с Джессикой и приписал ей бегство с Ромилли, а опровержение подобных ошибок мало кто замечает — в отличие от самих ошибок. В апреле 1938 года, как раз между первым балом Деборы и представлением ко двору, Юнити подверглась нападению толпы в Гайд-парке. Одна газета написала об этом под заголовком: «И снова с нами безумные, безумные Митфорды».

В июне газеты снова взялись за Юнити, теперь из-за провокации в Праге. В то же время в другом мире Дебора побывала на балу в честь дочерей Джо Кеннеди, американского посла в Лондоне, подружилась со всей семьей. На балу у лорда Маунтбаттена она танцевала с Джеком Кеннеди, а спустя годы появится на его инаугурации. В дневнике Дебора отметила: «скучноват, но мил». Через две недели после первого выхода в свет она познакомилась со своим будущим мужем, Эндрю Кавендишем, вторым сыном герцога Девонширского. «Для меня все было решено», — писала она впоследствии. Дебора сразу узнала своего мужчину. Если она и воспринимала себя как идеальный товар, подпорченный чужими поступками, — захочет ли достойный жених войти в сумасшедшую семейку? что скажут его мамаша, викарий, няня? — вздоха облегчения при столь быстром появлении Прекрасного принца мы не услышим. Не тот у нее характер, чтобы выдать подобные опасения.

Эндрю, тогда еще учившийся в Кембридже, вроде бы не соответствовал типу, на какой обычно западали девочки Митфорд, и в этом, вероятно, состояла отчасти его привлекательность: в отличие от самовлюбленных и напористых самцов он был вяловатым, остроумным и самокритичным. Он обладал неистощимой способностью получать удовольствие от жизни, и его шарм не требовал проверки. Подростком Дебора была насмерть влюблена в Дерека Джексона, человека совсем иного стиля. (Разве что он, как и Эндрю, увлекался скачками. Эндрю был и изящно азартным игроком: «человек из букмекерской конторы гнался за ним на вокзале Виктория вдоль всего поезда»^‹51›.) Но Дебора видела, как ее сестры пытаются ужиться с альфами, которые все на свете знают, а стоит им потерпеть неудачу — дуются, как маленькие мальчики. Позднее Эндрю признается, что хозяйка в доме — Дебора, «но мне это в женщине нравится». В августе 1938-го они оба вместе с другом заехали ненадолго в Вуттон (технически Деборе это было запрещено, пока брак Мосли и Дианы не был официально объявлен), где застали сэра Огра мирно удящим рыбу в окружении детей. Они провели там «буквально десять минут», писала Диана Юнити. Юноши ей «показались невероятными младенцами» (возникает ощущение, что Диана родилась взрослой). Конечно, восемнадцатилетний Эндрю выглядел застенчивым, неоперившимся юнцом на фоне окружавших Диану парней в сапогах. Нэнси сочла его «симпатичным малышом» (хотя Ивлину Во она позднее признавалась, что увидела сходство с ним в персонаже «Возвращения в Брайдсхед», лорде Себастьяне, что, вероятно, подразумевает небрежный аристократический шарм). И это опять-таки, несомненно, привлекало Дебору.

Поженились они только весной 1941-го. Эндрю хотя и не был красив, имел успех у женщин; ему было бы разумнее дождаться совершеннолетия, чтобы решиться на окончательный шаг. Сидни извелась: Эндрю казался ей легкомысленным, взять хотя бы тот случай, когда Дебора поехала в Оксфорд и там встречала поезд за поездом — Эндрю опоздал и на второй, и на третий. Тем не менее уже летом после выхода в свет Дебора считала себя помолвленной, пусть неофициально, и герцоги Девонширские пригласили ее к себе. Мать, все еще неуверенная и цепляющаяся за правила, написала дочери строгое письмо, требуя подтверждения, что приглашение исходит от самой герцогини, а не от молодого человека. Тут мы еще слышим голос прежней Сидни, той поры, когда ее власть еще не была ниспровергнута. С учетом остальных событий эти наставления кажутся нелепыми. И все же нельзя не восхититься стойкостью — почти трагической, — с какой Сидни пытается обеспечить счастливую развязку хотя бы для последней своей дочери.

Дебора повидалась и с Джессикой, которая вернулась в Лондон и родила дочку Джулию. Супруги Ромилли поселились в рабочем районе Ротерхайта, в ту пору застроенном трущобами, поблизости от доков, которые падут одной из первой жертв при налете люфтваффе. Джессика жизнерадостно сообщала сестре в декабре 1937-го, через два дня после рождения дочки, что младенец очень крепкий: «Ты бы могла повидать меня в любой момент, не будь ты носителем детской болезни» (Дебора переболела корью). На самом деле повидать Джессику родственникам было не так просто, поскольку Эсмонд запрещал визиты всех Митфордов, за исключением Тома. (Еще одно свидетельство присущего Тому умения быть всем для всех.) Когда Дебора наконец явилась в Ротерхайт и обнаружила Джулию в люльке, свисавшей из открытого окна, Эсмонд отсутствовал, но в дальнейшем несколько встреч — ужасных — все же произошло. По воспоминаниям Деборы, особенно мерзко он высказывался о ее матери. Вероятно, от него постарались скрыть, что посмотреть на внучку Сидни привезла Юнити и машина была забита вещичками для малютки, там было и платье от Дианы. Джессика поблагодарила сестру крайне холодным письмом и просила больше ничего не присылать, «потому что Эсмонду это не нравится». Тот факт, что Брайан Гиннесс, вступивший в новый брак, был в этом доме желанным гостем, говорит и об отношении четы к его первой жене, и о некоторых качествах самого Брайана. Нэнси стала персоной нон грата после «предательства» в Сен-Жан-де-Люз, Памела — поскольку вышла замуж за фашиста. И так далее. Жизнь устраивалась по евангелию от товарища Эсмонда.

Как на самом деле Джессика воспринимала реалии жизни рабочего класса тридцатых годов — этот мир цинковых ванночек, ночных горшков, дом, «где растрескавшиеся стены скреплялись слоями вздувшихся обоев»^‹52›, — выяснить невозможно. Вместе с Эсмондом она работала в рекламном агентстве Уолтера Томпсона. Эсмонд был копирайтером (в отличие от Гордона Комстока из романа «Да будет фикус», он не считал эту работу службой у алтаря Господа Денег), она занималась исследованием рынка и впервые общалась с людьми, чье дело взялась отстаивать. Джессике хватило честности признать, что эти встречи вызывали амбивалентные чувства, как и знакомство с лейбористами, с которыми Эсмонд намеревался блокироваться; она привыкла к определенной утонченности поведения, и вне этих рамок ей становилось неуютно. Отчасти она всегда была защищена — самим фактом своего происхождения, как та девица в песенке «Простые люди», которая хочет жить с бедняком, но стоит ей позвонить папочке, и тот положит этому конец — и оставалась настолько Митфорд, что наняла служанку. И все же между Ратленд-гейт и Ротерхайт-стрит — пропасть. Что получила Джессика, совершив прыжок из квартала SW7 в SE16? Жизненный опыт, без сомнения, но едва ли кто-то жаждет опыта ради опыта. Она пыталась что-то доказать — но что именно? Автор рецензии на «Достопочтенных и мятежников» замечает: «Трогательна уверенность этих юных существ [Джессики и Эсмонда], что они служат миссионерами прогресса… В наши дни [1960] молодая женщина левых убеждений вполне может счесть эту книгу ничтожной — слишком много здесь семейных анекдотов, „птичьего языка“ и занятий, недоступных товарищам по партии»^‹53›. Довольно-таки высокомерный разбор, но не в бровь, а в глаз: если бы не происхождение, против которого восставала Джессика, то в бунте не было бы смысла — а может быть, и в книге.

Так же и с Эсмондом. Два года спустя он скажет: «Я не был коммунистом, я сейчас не коммунист и никогда им не стану». Да, он оставался в неопределенности — даже для самого себя. Ему не нравился модный вариант коммунизма как абстрактной веры, и можно понять почему: большинство интеллигентов за всю жизнь не видели ни одного пролетария; Энтони Блант упал бы в обморок при одной мысли переехать в Ротерхайт и не любоваться Пуссеном. С другой стороны, трудно понять, что именно пытался доказать сам Эсмонд, кроме мужества осуществлять на практике — хотя бы временно — то, что он проповедовал в теории. Он тоже был защищен своим происхождением. Как холодно и уничтожающе замечала о его политической борьбе Диана, как оценивали его характер Дебора и Нэнси, как признавала и сама Джессика («одаренный ненавистник»), ему естественнее было выступать против, чем за. Он был анархистом по природе, а не левым идеалистом, как его жена. В этом есть своя слава (вспомните Рассела Брэнда), но такой путь ведет в тупик — подобный тому, каким баррикада на Кэбл-стрит стала для чернорубашечников Мосли. Эсмонд набрасывался на Джессику за любое проявление митфордианства, принадлежности к высшим классам — но куда ей было деваться от своего происхождения и в чем ее вина? Он ругал ее семью. Неужели эта новая жизнь — то, чего она хотела? Единственный возможный ответ — да; оставалось лишь мириться с ситуацией. Если Джессику и посещали сомнения вроде тех, которые могли тревожить Диану, когда та сидела в одиночестве на Итон-сквер, Джессика — и в этом схожая с сестрой, изгнанной из ее жизни, — раньше умерла бы, чем в этом призналась.

И все же, когда Джулия умерла, всего в пять месяцев, едва ли Джессика не призадумалась. Малышку убила корь, свирепствовавшая в Ротерхайте, — стоило уберегаться от заразной Деборы! Местный врач, уверенный, что Джессика, разумеется, переболела в детстве, сказал, что младенец получает иммунитет с материнским молоком и потому нет надобности в прививке. Корь перешла в пневмонию. Родители сидели возле кислородной палатки и беспомощно следили за тем, как в мучениях угасает жизнь их первенца.

Можно представить, какой шум поднялся в светском обществе, отвергнутом Ромилли. Молодую пару винили за то, что они сделали Джулию жертвой идеи, попытавшись воспитать беззащитное дитя в трущобах. Эсмонд отпугнул многих не только риторикой, но и повадками городского Робина Гуда: являлся вместе с Джессикой на ужин к людям, которых ненавидел, и громогласно обличал, и воровал из их домов. Без сомнения, Эсмонд считал аристократов фашистов законной добычей, и Джессика соглашалась. Но теперь общество отомстило им со всей жестокостью, до которой доходит сплетня.

Беда Джессики еще и в том, что в глубине души она, возможно, соглашалась со сплетниками. Ее мать с самого начала говорила, что девочка слабенькая, и даже Юнити сравнивала ножки Джулии с тонкими конечностями Марлен Дитрих. А уж представить, как люльку вывешивают за окно… Сидни предлагала прислать им в помощь Блор, которая любила и понимала детей, но Эсмонд отказался впустить в дом няню (хотя имел служанку). Он хотел, чтобы Джессика выживала и мыкалась, как простые женщины Ротерхайта. Но Джессика не была простой рабочей женой, не была готова к такой жизни. Она с удивительной силой воли старалась исполнять свою роль ради идеала, в который верила, но которому не могла вполне соответствовать. К тому же она оставалась в одиночестве. Никто из родных не присутствовал на похоронах малышки — и едва ли в глубине души она этого хотела. Смерть Джулии поднимала жестокие вопросы: почему жизнь ребенка следовало спасти, в то время как маленькие обитатели Ротерхайта мрут от болезни, — только потому, что у родителей Джулии имелись на то средства? И разве коммунист не обязан делить с рабочим классом все трудности, а не отвращать беду от себя с помощью прогнившего капитализма?

Ответом на эти неразрешимые вопросы стало бегство. Супруги уехали на Корсику, оставив огромные неоплаченные счета: Джессика считала, что электричество берется откуда-то само собой, по волшебству. По возвращении в Лондон они сняли комнату на Эджвер-роуд. Осенью 1938-го по неизвестным причинам (очевидно, это как-то связано со смертью Джулии) Джессика прервала вторую беременность; двадцать лет спустя она с отважной откровенностью опишет этот опыт и будет выступать за легализацию абортов. Затем в начале 1939 года оба Ромилли совершили весьма типичные для них поступки: Джессика съездила в Свинбрук повидаться с любимицей своих детских лет, теперь уже состарившейся овечкой Мирандой, та паслась с другими, но побежала через поле на зов хозяйки; Эсмонд съездил с Филипом Тойнби в Итон и вернулся с целой коллекцией краденых цилиндров. «Элегантные символы нашей ненависти к Итону, — писал Тойнби, — нашего бунта, нашей анархии»^‹54›. Еще типичнее, что Эсмонд продал их и на вырученные деньги (плюс сто фунтов, полученных Джессикой к совершеннолетию) они отправились в Нью-Йорк.