1937

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

1937

Берлин, 14 апреля

За четыреста марок купил у одного бывшего боксера, нуждавшегося в деньгах, парусную шлюпку. В ней есть кабина с двумя сиденьями, и мы с Тэсс можем проводить на ней уик-энды, если только когда-нибудь выдадутся свободные. Хотя мы совершенно не разбираемся в навигации, но с помощью наспех нацарапанных на обратной стороне конверта схем, показывавших, что делать при попутном, или встречном, или боковом ветре (их изобразил один из работающих в нашем офисе немцев), а также при очень большом везении нам удалось пройти десять миль до Ванзее, где Барнесы сняли на лето дом. Были некоторые трудности со швартовкой, потому что ветер дул в сторону берега и я не знал, как быть. Хозяин маленького эллинга завопил, что я могу повредить его причал, но бумажка в пять марок его успокоила.

Берлин, 20 апреля

День рождения Гитлера. Он все больше и больше походит на Цезаря. Сегодня всенародный праздник с отвратительным подхалимажем всех партийных проституток, делегациями с подарками из всех земель рейха и большим военным парадом. Рейхсвер показал немногое из того, что он имеет: тяжелую артиллерию, танки и великолепно обученных людей. Гитлер более двух часов простоял на высоком помосте перед зданием Высшей технической школы счастливый, как ребенок, играющий с оловянными солдатиками, отдавая честь каждому танку и каждому орудию. Военные атташе Франции, Великобритании и России, я слышал, были потрясены. Наш, наверное, тоже.

Берлин, 3 мая

Около полуночи мы с Гордоном Юнгом столкнулись в холле «Адлона» с лордом Лотианом. Вчера он неожиданно приехал сюда на совещание с нацистскими лидерами. Юнг спросил его, зачем он приехал. Тот ответил: «О, меня попросил Геринг». Он, пожалуй, один из самых умных представителей тори, принимаемых Гитлером, Герингом и Риббентропом. Нам хотелось спросить, с каких это пор он подчиняется Герингу, но воздержались.

Сегодня около четырех утра Хиллмэн разбудил меня телефонным звонком из Лондона и сообщил, что цеппелин «Гинденбург» разбился у Лакехурста, есть жертвы. Я немедленно позвонил одному из проектировщиков дирижабля на Фридрихсхафен. Он отказался верить моим словам. Я позвонил в Лондон и дал им небольшое сообщение для поздних выпусков. Только мне удалось с большим трудом заснуть, как позвонила Клэр Траск из «Коламбия Бродкастинг Систем» и попросила сделать радиосообщение о реакции на катастрофу в Германии. Разбуженный в такую рань, я был в дурном настроении, сказал ей, что не смогу этого сделать, и предложил двух-трех других корреспондентов. Около десяти она позвонила снова и настаивала, чтобы я взялся за это. В конце концов я согласился, хотя никогда в жизни не выступал по радио.

Все утро думал о том, как сначала меня, а потом Тэсс приглашали в это путешествие на «Гинденбурге» и мы это предложение почти приняли. Им почему-то не удалось продать несколько мест на дирижабль, и примерно за десять дней до отлета представитель «Гинденбурга» по связям с прессой Редерей позвонил мне и предложил бесплатный полет до Нью-Йорка. Я не мог, так как офис держался на мне одном. На следующий день он позвонил и поинтересовался, не полетит ли Тэсс. По каким-то непонятным причинам, — а может, и не столь уж непонятным, во всяком случае, я не могу сказать, что у меня были какие-то предчувствия, — я даже не упомянул об этом Тэсс и на следующий день вежливо отказался от ее имени.

Записывая днем между сообщениями в Нью-Йорк мое радиовыступление, Клэр Траск отдавала его страницу за страницей в министерство авиации на цензуру. Меня удивило, что для радио была нацистская цензура, а для нас, газетных журналистов, нет, но мисс Траск пояснила, что это только в данный момент. Я приехал на студию за пятнадцать минут до назначенного срока, трясущийся, как старая курица. За пять минут до начала передачи прибыла мисс Траск со сценарием. Цензоры вырезали мои упоминания о возможном саботаже, хотя ранее я передал это в своем сообщении по телеграфу. Я так нервничал, когда начал говорить по радио, что мой голос прыгал то вверх, то вниз, а губы и горло пересохли, но после первой страницы испуг постепенно прошел. Боюсь, что диктор из меня никогда не выйдет, но я почувствовал облегчение, что не испытываю страха перед микрофоном, а ведь многие, я знаю, теряют перед ним дар речи.

Берлин, 10 мая

Закончил свой индийский роман, по крайней мере черновик. Большой груз с плеч.

Ни разу не видел на Вильгельмштрассе такого негодования, как сегодня. Все чиновники, которых я встречал, кипели от злости. Вчера испанские республиканцы удачно бомбили малый линкор «Дойчланд» у Ибицы, уничтожив, по словам немцев, около двадцати офицеров и матросов и ранив восемьдесят. Один осведомитель рассказывает, что Гитлер в бешенстве орет весь день и хочет объявить войну Испании. Армия и флот пытаются его удержать.

Берлин, 31 мая

Похоже, я сам готов вопить от злости. Сегодня немцы сделали нечто символическое. Они обстреляли со своих военных кораблей испанский город Алмерия в отместку за бомбардировку «Дойчланда». Таким образом, Гитлер взял свой жалкий реванш, и погибло еще несколько испанских женщин и детей. На Вильгельмштрассе объявили также, что Германия прекращает патрулирование у берегов Испании и переговоры о невмешательстве. Около десяти утра доктор Ашман созвал нас в министерстве иностранных дел, чтобы сообщить эти новости. Он сильно лицемерил. Я тоже рвался задать вопросы, но некоторые из них задали Эндерис и Лохнер. Возможно, сегодняшняя акция положит конец фарсу с «невмешательством». Это трюк, с помощью которого Британия и Франция, по каким-то странным причинам, позволяют Гитлеру и Муссолини одерживать верх в Испании.

Берлин, 4 июня

Гельмут Гирш, еврейский юноша двадцати лет, который формально был американским гражданином, хотя никогда не был в Америке, казнен сегодня на рассвете. Посол Додд месяц боролся за то, чтобы спасти ему жизнь, но безрезультатно. Печальный случай, типичная трагедия этих дней. Он был обвинен наводящим на всех ужас «народным судом», судом инквизиции, введенным нацистами пару лет назад, в том, что намеревался убить Юлиуса Штрайхера, ярого антисемита из Нюрнберга. Что это был за суд, можно только догадываться, на нем не было ни американских, ни каких-либо других иностранных представителей. До этого я видел несколько судебных процессов, хотя большинство из них проходит при закрытых дверях, и знаю, что у человека практически нет никаких шансов, когда четыре из пяти судей — парни из нацистской партии (пятый судья обычный), которые делают то, чего от них ждут.

В действительности у нацистов было кое-что на несчастного Гирша. Его, студента Пражского университета, подстрекали на это дело то ли Отто Штрассер, то ли его последователи, то ли мнимые последователи в Праге. Среди «последователей» наверняка был агент гестапо, и Гирш с самого начала был обречен. Насколько я вспоминаю эту историю по разрозненным сведениям, Гирша снабдили чемоданом, наполненным бомбами, и револьвером и отправили в Германию убить кого-то. Наци заявляют, что Штрайхера. Сам Гирш, кажется, так и не признался — кого. Агент гестапо в Праге настучал людям Гиммлера, и Гирша с его чемоданом схватили, как только он вступил на землю Германии. Вполне возможно, как предполагает адвокат Гирша, что молодой человек просто доставлял оружие в Германию для кого-то, кто уже находился здесь и должен был выполнить задание, и что он даже не догадывался о содержимом своего багажа. Мы уже никогда этого не узнаем. Возможно, улики против него были просто сфабрикованы гестапо. Его арестовали, пытали и сегодня утром казнили. Утром я долго говорил с Доддом об этой истории. Он рассказал, что лично обращался к Гитлеру с просьбой смягчить приговор; и зачитал текст своего трогательного письма. Ответ Гитлера был резко отрицательным. Когда Додд попытался встретиться с Гитлером, чтобы получить разрешение самому выступить на суде, то получил категорический отказ.

Днем мне доставили от адвоката Гирша в Праге копию последнего письма этого молодого человека. Он написал его в камере смертников и адресовал сестре, к которой, видно, был сильно привязан. Никогда за всю свою жизнь я не читал более мужественных слов. Ему только что сообщили, что его последняя апелляция отвергнута и никакой надежды больше нет. «Теперь я умру, — пишет он. — Пожалуйста, не бойся. Я не чувствую страха. Я чувствую облегчение после страдания от полной неизвестности». Он описывает в общих чертах свою жизнь и находит в ней смысл, несмотря на все ее ошибки и краткую продолжительность — «меньше двадцати одного года». Признаюсь, я заплакал, еще не закончив чтение. Он был мужественнее и порядочнее своих убийц.

Берлин, 15 июня

Вчера арестовали еще пятерых протестантских пасторов, включая пастора Якоби из большой Гедехтнискирхе. Теперь я едва ли буду в курсе церковной войны, потому что они арестовали и моего осведомителя, молодого пастора. Не хочу подвергать опасности жизнь еще одного человека.

Берлин, 21 июня

Блюм покинул Париж, и это конец Народного фронта. Любопытно, как такой умный человек, как Блюм, мог совершать такие грубые ошибки, как его политика невмешательства в дела Испании, ведь он тоже помог разрушить испанский Народный фронт.

Берлин, 5 июля

Австрийский посланник рассказывает, что новый британский посол сэр Невиль Гендерсон сказал Герингу, с которым он на дружеской ноге, что, по его, Гендерсона, мнению, Гитлер может присоединить Австрию. Меня потрясло, что Гендерсон весьма «про».

Обедали с Ником у Симпсонов, а затем отправились к нему домой, где к нам присоединились Джей Аллен и Кэрролл Биндер, заведующая внешнеполитическим отделом чикагской «Daily News». Мы болтали почти до двух. Джей сказала, что Биндер хотела поговорить со мной наедине, чтобы предложить работать на «News» (полковник Нокс в Берлине уже интересовался, не хочу ли перейти туда), но она ничего такого не сделала. Джей дала мне также визитную карточку Эда Марроу, который, по ее словам, связан с Си-би-эс, но у меня не будет времени встретиться с ним, так как завтра мы с Ником уезжаем в Солкомб, где Агнес и Тэсс уже устроились у Галлико. Оттуда мы с Тэсс отправимся во Францию, не заезжая в Лондон.

Париж, июль (без даты)

Ван Гог на Парижской выставке действительно стоил того, что мы заплатили за вход. У нас было мало времени посмотреть что-нибудь еще. Встретили Бексона, шефа Юниверсал Сервис в Нью-Йорке. Он заверил меня, что слухи о закрытии Юниверсал не заслуживают внимания и что на самом деле впервые за период своего существования агентство получает прибыль. Итак, успокоенные насчет моей работы, мы отправляемся завтра на Ривьеру — немного позагорать и поплавать. Тэсс задержится там до осени, потому что — у нас будет ребенок!

Юниверсал Сервис все-таки обанкротилось. Херст сокращает свои расходы. Я собираюсь остаться здесь в INS, но в качестве второго лица, что мне не нравится.

Берлин, 16 августа

Норман Эббот из лондонской «Times», бесспорно, лучший корреспондент в Берлине, уехал сегодня вечером. Его выслали после аналогичной акции Великобритании, которая выдворила двух нацистских корреспондентов из Лондона. Нацисты воспользовались подходящим случаем, чтобы избавиться от человека, которого они всегда боялись и ненавидели за его всестороннюю осведомленность относительно их страны и их закулисных дел. «Times», которая пошла на поводу пронацистской клики Кливдена, никогда не оказывала Норману особой поддержки и печатала лишь половину того, что он писал, и, разумеется, оставляет в офисе его помощника Джимми Холберна. Мы устроили Норману грандиозные проводы на вокзале Шарлоттенбургер. На платформе собралось около пятидесяти корреспондентов из разных стран, несмотря на намек из официальных нацистских кругов, что наше присутствие там будет рассматриваться как недружественный акт по отношению к Германии! Забавно отметить корреспондентов, которые боялись показываться на виду, среди них два очень известных американских. Платформа была забита гестаповцами, которые записывали наши имена и фотографировали нас. Эббот ужасно нервничал, но его тронула наша искренняя, если не сказать неистовая, демонстрация прощания.

Берлин, август (без даты)

Сегодня вечером слегка расстроился. Я безработный. Около десяти часов вечера я потерял место. Сидел в своем офисе и писал сообщение, когда вошел курьер с телеграммой. Что-то такое было в его лице. Телеграмма была короткая, похожая на телетайпную ленту. Пришла из Нью-Йорка. В ней говорилось — ну, что-то о неспособности INS оставить всех прежних корреспондентов Юниверсал Сервис и об отправке обычного двухнедельного уведомления.

Кажется, я был даже ошеломлен. Думаю, от неожиданности. Кто же это прошлой ночью — по-моему, один английский корреспондент — шутливо заметил, что плохо заводить ребенка в семье, потому что это неизменно совпадает с тем, что тебя выгоняют? Что ж, может, нам и не следовало бы заводить ребенка сейчас? Может, вообще нельзя иметь ребенка, если занимаешься таким делом? Может, права была та девушка-парижанка, сказавшая много лет назад: «Поместить ребенка в этот мир? Pas moi!»

Я закончил писать Сообщение (что с ним делать?) и, чтобы подышать воздухом, прогулялся вниз вдоль Шпрее за рейхстагом. Стояла прекрасная, теплая, звездная августовская ночь, и там, где река делает мягкий изгиб перед рейхстагом, я заметил проходивший мимо катер, заполненный шумными отдыхающими, возвращавшийся из поездки в Хавель. Никаких мыслей у меня не возникло, и я вернулся в офис.

На столе заметил телеграмму, которая пришла через десять минут после той, фатальной. Она была из Зальцбурга, очаровательного города с архитектурой в стиле барокко, куда я обычно ездил послушать Моцарта. На ней стояла подпись: «Марроу, Коламбия Бродкастинг». Си-би-эс! Я смутно помнил это имя, но не мог связать его с названием компании. «Не пообедаете ли со мной в „Адлоне“ в пятницу вечером?» — говорилось в телеграмме. Я телеграфировал: «С удовольствием».

Работа у меня есть. Собираюсь трудиться на «Коламбия Бродкастинг Систем». Но это если…

И что это за если! С ума сойти. Я получаю работу, если с моим голосом все в порядке. В этом-то вся хитрость. Кто бы мог подумать, чтобы возможность получить хорошую интересную работу взрослому человеку без каких-либо претензий стать певцом или артистом так зависела от его голоса? А у меня он ужасный. Я в этом совершенно уверен. Но таково мое положение сегодня ночью.

Был тихий вечер. Я встретился с Эдвардом Р. Марроу, руководителем европейского отделения Си-би-эс, в вестибюле «Аддона» в семь часов. Когда я подошел к нему, меня поразило его красивое лицо. Я подумал: именно таким представляешь его себе, когда слышишь его голос по радио. Он пригласил меня на обед, я подумал, для того чтобы выведать у меня кое-какую информацию для радиопередачи, которую он должен вести из Берлина. Мы зашли в бар, и там в его разговоре я почувствовал что-то такое, что стало настраивать меня на дружеский лад. Что-то в его глазах, что было искренним, не голливудским. Мы сели. Заказали два мартини. Принесли коктейли. Я размышлял, зачем он меня позвал. У нас оказались общие друзья: Ферди Кун, Раймонд Грэм Свинг… Поговорили о них. Стало ясно, что он пришел сюда не из-за радиопередачи.

«Вы должны прийти поплавать со мной на яхте завтра или в воскресенье», — сказал я.

«Отлично. С удовольствием».

Официант забрал пустые стаканы из-под коктейля и положил перед каждым меню.

«Одну минуту, — прервал меня Марроу, — прежде чем сделать заказ, мне надо высказать кое-какие соображения».

Вот как все произошло. Он сказал, что у него есть кое-какие соображения. Он сказал, что подыскивает человека с опытом работы в качестве зарубежного корреспондента для того, чтобы открыть офис Си-би-эс на континенте. Из Лондона он не может охватить всю Европу. Мне стало легче, хотя я ничего и не говорил.

«Вам это интересно?» — спросил он.

«Да, конечно», — ответил я, пытаясь сдерживать свои чувства.

«Сколько вы зарабатывали?»

Я сказал.

«Хорошо. Мы будем платить вам столько же».

«Отлично», — сказал я.

«Дело сделано», — произнес он и потянулся за меню. Мы заказали обед. Говорили об Америке, Европе, музыке, которую он только что слушал в Зальцбурге. Выпили кофе. Выпили бренди. Было уже поздно.

«Ах, я забыл сказать про одну маленькую деталь, — вспомнил он. Голос…»

«Что?»

«Ваш голос».

«Плохой, как видите», — сказал я.

«Может быть, и нет. Но, видите ли, для радиовещания это очень важно. И наши члены правления и многочисленные вице-президенты захотят услышать в первую очередь ваш голос. Мы организуем передачу. Вы проведете беседу, скажем, о приближающемся партийном съезде. Я уверен, все отлично получится».

И мое «судное» радиовыступление выпало на выходной. Перед самым началом я очень нервничал, думая о том, что поставлено на карту, и о том, что все зависит от того, что сделают с моим голосом маленький глупый микрофон, усилитель и эфир между Берлином и Нью-Йорком. Не переставал также думать обо всех этих вице-президентах Си-би-эс, неодобрительно хмыкающих по поводу услышанного. Сначала все шло не так. За пятнадцать минут до выхода в эфир Клэр Траск обнаружила, что оставила сценарий своего вступительного слова в кафе, где мы встречались. Она как сумасшедшая вылетела из студии и вернулась за пять минут до начала. В последнюю минуту микрофон, который был, видимо, установлен для человека не менее восьми футов роста, не хотел опускаться. «Он застрял, майн герр», — сказал немец-инженер. И посоветовал мне задрать голову к потолку. Я попытался, но в таком положении мои голосовые связки оказались настолько зажатыми, что, когда я начинал говорить, получался писк.

«Одна минута до эфира», — прокричал инженер.

«Не могу я с этим микрофоном», — запротестовал я.

В углу за микрофоном я заметил несколько ящиков. У меня появилась идея.

«Поставьте меня на эти ящики, пожалуйста».

И через секунду я оказался верхом на ящиках, с красиво свисающими ногами и губами как раз на уровне микрофона. Все смеялись.

«Тихо», — закричал инженер, показывая нам на красную лампочку. Больше у меня не было времени волноваться.

И теперь я должен ждать вердикта. А пока отправляюсь вечером в Нюрнберг освещать партийный съезд — Уебб Миллер и Фред Экснер очень настаивают, чтобы я им там помогал. Это и лучше — отвлечься на несколько дней, пока я в ожидании. Написал Тэсс, что, возможно, мы не будем страдать от голода.

Нюрнберг, 11 сентября

Прошла неделя, и ни звука от Марроу. Видимо, мой голос был чересчур мерзким. Берчэлл из нью-йоркской «Times» поговаривает о том, чтобы дать мне работу, но платить много не будет. Послезавтра возвращаюсь в Берлин.

Нюрнберг, 13 сентября

Позвонил Марроу и сказал, что меня берут. Начинаю работать с 1 октября. Телеграфировал Тэсс. Вечером немного отметили, боюсь, очень крепким местным франконским вином. Здесь был Прентисс Гилберт, советник нашего посольства, первый американский дипломат, присутствовавший на съезде нацистской партии. Посол Додц, который сейчас находится в Америке, очень этого не одобряет, но Прентисс, мировой парень, говорит, что его втянули в это Гендерсон, пронацистски настроенный британский посол, и Понсе, который раньше был «про», но теперь уже нет. Съезд в этом году проходит более вяло, и многие спрашивают, не снижает ли Гитлер активность. Я на это надеюсь. Была здесь Констанс Пекхэм, красивая молодая леди из журнала «Time». Она считает, что мы, ветераны, слишком пресытились этим партийным шоу, которое, кажется, произвело на нее грандиозное впечатление. Этой ночью много хорошо говорили и пили с ней, Джимми Холберном и Джорджем Киддом. Наверное, так и надо было начать и закончить мою временную газетную работу в Германии в таком сумасшедшем доме, каким был этот съезд. Три года. Они быстро пролетели. Германия достигла успеха. Что-то будет на радио?

Берлин, 27 сентября

Вернулась Тэсс, чувствует себя хорошо, и мы пакуем чемоданы. Должны организовать нашу штаб-квартиру в Вене, нейтральной и расположенной в центре Европы, откуда я буду вести работу. Большинство наших старых друзей уехали Гунтеры, Уит Бернеттсы, но в нашем деле всегда так. На следующей неделе едем в Лондон, потом в Париж, Женеву и Рим, чтобы встретиться с людьми, работающими на радио, возобновить контакты с редакциями газет, а в Риме выяснить, правду ли говорят, что папа умирает. Мы рады, что покидаем Берлин.

Если подвести итоги этих трех лет, то лично для нас они не были несчастливыми, хотя тень нацистского фанатизма, садизма, преследования, строгой регламентации жизни, террора, жестокости, подавления, милитаризма и подготовки к войне висела над нами, как темное, окутывающее облако, которое никогда не уходит. Нам часто приходилось отделять себя от всего остального. Мы нашли три убежища: мы сами и наши книги; «иностранная колония», небольшая, ограниченная, в каком-то смысле тесная, но состоящая из нормальных людей, наших друзей — супругов Варне, Робсон, Эббот, Додд, Дьюэл, Экснер, Гордона Янга, Дага Миллера, Зигрид Шульц, Левериха, Джейка Бима и других; третье — это леса и озера вокруг Берлина, где, забыв обо всем, можно было побегать и поиграть, походить под парусом и искупаться. Театр оставался приятным времяпрепровождением, когда ставил классику или донацистские пьесы, а опера и симфонический оркестр филармонии, несмотря на очищение от евреев и годичную муштру Фюртвенглера (который теперь заключил мир с Сатаной), подарили нам самую лучшую музыку, какую мы только слушали за пределами Нью-Йорка и Вены. Что касается меня, то меня вдохновляло то, что мне представился случай писать летопись этой великой страны, охваченной каким-то дьявольским брожением.

Так или иначе, я чувствую, что, несмотря на нашу репортерскую работу, и здесь, в Германии, и за ее пределами слабо представляют, что такое Третий рейх, чего достиг, к чему идет. Это сложная картина, и, возможно, мы сделали лишь несколько сильных произвольных мазков кистью, оставив фон таким же неясным и не отражающим смысла, как у раннего Пикассо. Конечно же англичане и французы не имеют представления о гитлеровской Германии, Возможно, нацисты правы, когда говорят, что западные демократии теперь слабые, что они разлагаются и достигли той стадии упадка, которую предсказывал Шпенглер. Но Шпенглер не отделял Германию от европейского упадка, и, разумеется, возврат нацистов к древним, примитивным мифам — это признак ее регрессии, так же как и сжигание книг, подавление свободы и стремления к знаниям.

Но Германия сильнее, чем представляют ее враги. Это правда, что страна бедна сырьевыми ресурсами и имеет слабое сельское хозяйство, но она компенсирует эту бедность пробивной энергией, жестким государственным планированием, целенаправленностью усилий и созданием мощной военной машины, с помощью которой она сможет вернуть свой воинственный дух. Правда и то, что прошедшей зимой мы видели длинные очереди угрюмых людей перед продуктовыми магазинами, правда, что не хватает мяса, масла, фруктов и жиров, что костюмы мужчин и платья женщин сделаны из целлюлозного сырья, бензин — из угля, резина — из угля и извести, что нет ни золотого, ни какого-либо другого покрытия для рейхсмарки и для жизненно важного импорта. Конечно, снизилась активность рынков, по крайней мере большинства из них, и в наших сообщениях мы информировали об этом.

Гораздо сложнее было показать источники ее роста, сообщить о лихорадочных усилиях, направленных на то, чтобы сделать Германию самодостаточной, в соответствии с четырехлетним планом, который вовсе не шутка, а очень серьезный военный план, объяснить, что большинство немцев, несмотря на неприязнь многих к нацистам, поддерживают Гитлера и верят ему. Непросто выразить словами динамику этого движения, скрытые пружины воздействия на немцев, безжалостность далекоидущих идей Гитлера или даже сложность коренной перестройки, в ходе которой страна мобилизует свои силы для тотальной войны (хотя Людендорф уже написал по ней учебник).

Многое из того, что происходит и будет происходить, внешний мир мог бы узнать из «Майн кампф», одновременно Библии и Корана Третьего рейха. Но удивительно, нет ни одного перевода этой книги на английский или французский языки, и Гитлер не позволит его сделать, что вполне понятно, потому что многих на Западе эта книга бы шокировала. Скольким благоденствующим визитерам я говорил, что цель нацистов — господство! Они смеялись. Но Гитлер открыто это признает. В «Майн кампф» он говорит: «Государство, которое в эпоху расового загрязнения посвящает себя культивированию своих самых лучших расовых элементов, должно однажды стать хозяином на земле… Все мы понимаем, что в далеком будущем человечество может столкнуться с трудностями, которые сможет преодолеть только высшая господствующая раса, поддерживаемая средствами и ресурсами всего мира».

Когда появляются заезжие специалисты по тушению пожаров из Лондона, Парижа и Нью-Йорка, Гитлер болтает только о мире. Разве он не был в окопах минувшей войны? Он знает, что такое война. Он никогда не станет обрекать на это человечество. Мир? Читайте «Майн кампф», братья. Прочтите вот это: «Конечно, идея пацифизма и гуманизма, возможно, очень хороша, но только тогда, когда человек высочайшего образца предварительно завоюет и подчинит мир в такой степени, что это сделает его единственным хозяином земли… Поэтому сначала — борьба, а потом посмотрим, что можно сделать… Потому что угнетенные страны нельзя вернуть в лоно единого рейха пламенными протестами, а только могущественным мечом… Каждому должно быть абсолютно ясно, что утерянные земли можно возвратить не с помощью молитв к любимому Богу или благочестивых надежд на Лигу Наций, а только с помощью силы и оружия… Мы должны перейти к активной политике и броситься в последний и решительный бой с Францией…»

Франция будет полностью уничтожена, говорит Гитлер, а затем начнется великое наступление на восток.

Мир, братья? Знаете ли вы, как высказалась «Deutsche Wehr», которая выступает за милитаризацию этой страны, два года назад? «Любая деятельность человека или общества оправдана только в том случае, если она способствует подготовке к войне. Сознанием нового человека полностью овладела идея войны. Он не должен и не может думать о чем-нибудь еще».

И как это будет? Опять же цитата из «Deutsche Wehr»: «Тотальная война означает полное и окончательное исчезновение побежденных с исторической сцены!»

Вот, согласно Гитлеру, каков путь Германии. Нагрузка на жизнь человека и экономическую систему государства уже огромна. И та и другая могут не выдержать. Но молодежь, управляемая СС, фанатична. Так же как и средний класс, «старые вояки», которые раньше дрались за Гитлера на улицах, а теперь получили в награду хорошую работу, полномочия, власть, деньги. Банкиры и промышленники уже не с тем энтузиазмом, какой у них был, когда я приехал в Германию, но тоже его поддерживают. Они вынуждены. Либо так, либо концентрационный лагерь. Рабочие тоже. В конце концов, шесть миллионов из них вновь получили работу, и они тоже начинают понимать, что Германия достигает успехов, и они вместе с ней.

Этой осенью 1937 года я покидаю Германию со словами нацистского марша, до сих пор звенящего у меня в ушах:

Сегодня нам принадлежит Германия, Завтра — весь мир.

Лондон, 7 октября

Марроу отличный парень, с ним здорово будет работать. Разочаровывает только одно: мы с Марроу, видимо, не будем сами вести радиопередачи. В Нью-Йорке хотят, чтобы мы наняли для этого газетных корреспондентов. Мы только организовываем радиовещание. Так как я знаю о Европе не меньше, чем большинство газетных журналистов, и гораздо больше, чем многие молодые, то не понимаю, в чем тут дело.

Париж, 12 октября

Ужинал с Бланш Кнопф. Она убеждала меня заняться доработкой индийского романа.

Женева, 15 октября

Дует биза (резкий ветер с Альп), и появляется что-то унылое и печальное в этом городе.

Рим, 18 октября

Сегодня видел папу, и он показался мне весьма бодрым для человека, про которого говорят, что он одной ногой в могиле. Фрэнк Джервази взял меня на аудиенцию в Кастель-Гондольфо, летнюю резиденцию папы. Папа принимал делегацию австрийских мэров, что было приятно для меня, потому что он говорил по-немецки и я мог его понимать. Энергия из него бьет ключом. Провел тщательную подготовку для радиорепортажа на случай смерти папы (впервые за всю историю радио будет иметь возможность освещать это событие). Но я не стал нанимать монсеньора Пуччи, пронырливую колоритную личность, который работает на всех журналистов и на все посольства в городе.

Мюнхен, октябрь (без даты)

Примчался сюда, чтобы познакомиться с герцогом Виндзорским. Получил инструкции не отходить от него ни на шаг, сопровождать в Америку и там организовать для него выступление по радио. Он совершал поездку по Германии с целью изучить «условия труда» в сопровождении настоящего фашистского головореза доктора Лея. Сегодня первый раз увидел миссис Симпсон, и она показалась мне довольно милой и привлекательной. Рэндолф Черчилль, похожий на своего отца, но иначе мыслящий, по крайней мере пока, оказался наиболее полезным. Надо же было такому случиться, что герцог приехал со своей миссией в Германию и как раз перед его отъездом в Америку здесь разогнали профсоюзы. Он оказался плохим советчиком.

Брюссель, 11 ноября

Сегодня День перемирия, положившего конец последней мировой войне, холодный, мрачный, с моросящим дождем, но не более мрачный, чем перспективы проходящей здесь конференции девяти держав. Цель ее — попробовать разобраться с войной Японии в Китае. Это фактически мое первое задание на радиовещании, и не очень простое. Положился, или полагаюсь, на Нормана Дэвиса, Веллингтона Ку, который мне очень нравится, и на других делегатов. Литвинов отказывается выступать по радио и, кажется, встревожен новостями из Москвы об аресте ОГПУ его личного секретаря. Идеи тоже уклоняется. Глупая эта установка Си-би-эс, что я не должен сам делать никаких сообщений, а нанимать кого-то. Поговорить о печальной ситуации в мире здесь можно с Эдгаром Маурером, Бобом Пеллом, Чипом Боленом, Джоном Эллиотом и Верноном Бартлеттом. Провел приятный вечер с Энн и Марком Зомерхаузен, она прелестная и сверкающая как всегда, он спокойнее и очень занят в парламенте, где представляет социал-демократов. Пока конференция девяти держав — чудовищный фарс.

Вена, 25 декабря

Днем отметили Рождество с четой Биллей, Джон — наш временный поверенный в делах здесь. Там были, как всегда, Уолтер Дьюрэнти, чета Фоудор и т. д. Чип Болен, приехав из русского посольства, забежал ко мне на студию Австрийской радиовещательной компании, чтобы помочь провести рождественскую радиопередачу с молодежью американской колонии. Детсадовская работа, из тех, что я не люблю, так как меня гораздо больше интересует современная политическая ситуация.

Мы прекрасно устроились в апартаментах на Плессльглассе, рядом с дворцом Ротшильда. Хозяева, евреи, для большей безопасности переехали в Чехословакию, хотя здесь Шушниг, кажется, полностью контролирует ситуацию. Но Вена ужасно бедна и подавлена, по сравнению с нашим последним в ней пребыванием с 1929-го по 1932 год. Рабочие угрюмы, даже те, у кого есть работа, и на каждом углу можно видеть нищих. Немногие имеют деньги и тратят их в ночных клубах и немногочисленных фешенебельных ресторанах, таких, как «Три гусара» и «Ам Францискаренплац». Контраст болезненный, и существующий режим не устраивает народные массы, которые намереваются либо вернуться в свою старую социалистическую партию, которая действует в подполье, либо перейти на сторону нацизма. Большая ошибка этой клерикальной диктатуры отсутствие социальной программы. Гитлер и Муссолини не сделали такой ошибки. И все-таки продуктов питания здесь больше, чем в Германии, и диктатура мягче — вот она, разница между пруссаками и австрийцами! После Парижа это второй город, в который даже теперь я влюблен больше, чем в любой другой город Европы: уютность, обаяние и интеллигентность его жителей, барочная архитектура, хороший вкус, любовь к искусству и к жизни, мягкий акцент и очень спокойная атмосфера в целом. Здесь довольно сильно проявляется антисемитизм, что очень даже на руку нацистам, но он был здесь всегда — еще со времен мэра Карла Люгера, первого наставника Гитлера в этом вопросе, когда его свергли и он разочаровался в этом городе. Подолгу и интересно беседовал с Дьюрэнти, он несколько месяцев живет здесь; с четой Фоудор, она — мила, как и прежде, он — ходячая энциклопедия по Центральной Европе и щедро делится всем, что знает; Эмилом Ваднаи из нью-йоркской «Times», это венгр, обладающий невероятным шармом, знаниями и интеллектом. На днях Дьюрэнти вел передачу, хотя в Нью-Йорке боялись, что у него чересчур высокий голос. В тот же вечер из Чикаго пришла телеграмма: «…ваш чистый, похожий на колокольчик голос…», подписана Мэри Гарден, которую он якобы должен знать.

Мы ждем беби, теперь уже через семь недель, а пока спорим по поводу имени.

События в Берлине. Сегодняшние газеты сообщают, что Бломберг и Фрич, два человека, которые создали германскую армию, уволены. Гитлер сам стал чем-то вроде верховного главнокомандующего, взяв на себя полномочия министра обороны. Появляются два новых генерала: Вильгельм Кейтель в качестве начальника штаба верховного командования и Вальтер Браухич в качестве главнокомандующего сухопутных войск вместо Фрича. Риббентроп заменил Нейрата на посту министра иностранных дел. Шахт уволен, вместо него Вальтер Функ. Геринга — странно! — сделали фельдмаршалом. Что за всем этим стоит? Заседание рейхстага, которое было назначено на 30 января, а затем отложено, должно состояться 20 февраля. Тогда мы, возможно, все узнаем.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.