XVIII

XVIII

Была и еще область чувств и ощущений, куда поэт спасался всякий раз, когда тягота действительности давала себя слишком чувствовать. Это – его личные воспоминания. Они в нем оставались так свежи, что перед ними бледнело настоящее.

Так много ценного, светлого и радостного запечатлелось в этих воспоминаниях, что жизнь, которая хоть на мгновение могла дать человеку такую радость и такой свет, была в глазах поэта навсегда оправдана.

Одоевскому досталось в дар радостное безоблачное утро, согретое материнской любовью. Любовь к покойнице, столь рано отлетевшей, Одоевский сочетал со своей любовью к людям:

Тебя уж нет, но я тобою

Еще дышу;

Туда, в лазурь, я за тобою

Спешу, спешу!

Когда же ласточкой взовьюсь я

В тот лучший мир,

Растаю и с тобой сольюсь я

В один эфир —

Чтоб с неба пасть росой жемчужной,

Алмазом слез

На бедный мир, где крест я дружно

С тобою нес.

Но на земле блеснув слезами,

Взовьемся вновь

Туда, где вечными зарями

Блестит любовь.

[ «К отлетевшей», 1828]

Такое же глубокое чувство питал он и к своему отцу, которого, к несчастью для себя, пережил, хотя всего лишь на несколько месяцев. Трудно найти более нежное стихотворение, чем то, с каким он обращался к отцу в 1836 году. Он писал ему:

Всю жизнь, остаток прежних сил,

Теперь в одно я чувство слил,

В любовь к тебе, отец мой нежный,

Чье сердце так еще тепло,

Хотя печальное чело

Давно покрылось тучей снежной.

Проснется ль темный свод небес,

Заговорит ли дальний лес,

Иль золотой зашепчет колос —

В луне, в туманной выси гор

Везде мне видится твой взор,

Везде мне слышится твой голос.

Когда ж об отчий твой порог

Пыль чуждую с иссохших ног

Стряхнет твой первенец-изгнанник,

Войдет – растает весь в любовь,

И небо в душу примет вновь,

И на земле не будет странник?

Нет, не входить мне в отчий дом

И не молиться мне с отцом

Перед домашнею иконой;

Не утешать его седин,

Не быть мне от забот, кручин

Его младенцев обороной!

[ «Послание к отцу», 1836]

* * *

В раздумье над своей судьбой Одоевский спрашивал однажды Провиденье:

Зачем земли он путник был,

И ангел смерти и забвенья,

Крылом сметая поколенья,

Его коснуться позабыл?

Зачем мучительною тайной

Непостижимый жизни путь

Волнует трепетную грудь?

Как званый гость, или случайный,

Пришел он в этот чуждый мир,

Где скудно сердца наслажденье

И скорби с радостью смешенье

Томит как похоронный пир? —

[ «Элегия», 1830]

На этом похоронном пиру он имел, однако, друзей, которых любил искренне.

Дружба, мы знаем, не изменяла ему ни разу во всю его жизнь. Он был любимцем своих товарищей, Вениамином в их семье; и сколько счастливых минут эта дружба принесла ему! Когда один из товарищей привез ему привет от курганских ссыльных, он, чувствуя, какую волну до самозабвения радостных воспоминаний этот привет поднял в его сердце, писал им:

Так путники идут на богомолье

Сквозь огненно-песчаный океан,

И пальмы тень, студеных вод приволье

Манят их в даль… лишь сладостный обман

Чарует их; но их бодреют силы,

И далее проходит караван,

Забыв про зной пылающей могилы.

[ «А. М. Янушкевичу»[159], 1836]

Кажется, что и любовь, в тесном смысле этого слова, была одной из тех красот мира, которыми Одоевский успел насладиться. Нам, впрочем, ничего не известно о его сердечных привязанностях, но в двух стихотворениях есть несомненный их отблеск, есть намек на счастье, которое могло бы осуществиться, если бы поэт нечаянно не умер заживо. Оба стихотворения написаны в очень минорном тоне, но в этих грустных словах заключена радость очарованья:

Еще твой образ светлоокий

Стоит и дышит предо мной;

Как в душу он запал глубоко!

Тревожит он ее покой.

Я помню грустную разлуку:

Ты мне на мой далекий путь,

Как старый друг, пожала руку

И мне сказала: «Не забудь»!

Тебя я встретил на мгновенье,

На век расстался я с тобой!

И все – как сон! Ужель виденье —

Мечта души моей больной?

Но если только сновиденье

Играет бедною душой,

Кто даст мне сон без пробужденья?

Нет, лучше смерть и образ твой!

[ «Мой непробудный сон», 1827]

Как носятся тучи за ветром осенним,

Я мыслью ношусь за тобою;

А встречусь – забьется в груди ретивое,

Как лист запоздалый на ветке.

Хотел бы – как небо в глубь синего моря —

Смотреть и смотреть тебе в очи!

Приветливой речи, как песни родимой

В изгнанье хотел бы послушать!

Но света в пространстве падучей звездою

Мелькнешь, ненаглядная, мимо —

И снова невидно, и снова тоскую,

Усталой душой сиротея.

[ «К *»]

Но ощущение сиротства не могло поколебать веры поэта в святость и силу любви: ему стоило только оглянуться, чтобы иметь перед глазами пример такой самоотверженной и ни перед чем не отступающей привязанности; и Одоевский преклонился перед подвигом тех жен и невест, которые последовали в Сибирь за своими избранными и мужьями. Об этих «ласточках», которые прилетели в их тюрьму, этих «ангелах, низлетевших с лазури, небесных духах, видениях, одевших прозрачные земные пелены», об этих «благих вестниках Провиденья», которые каждый день садились у ограды их тюрьмы и умиротворяли их печали, поэт вспоминал с истинным умилением («Далекий путь», 1831[160]; «В альбом М. Н. Волконской», 1829).

Одоевский мог вспомнить также с благодарностью и о чисто внешнем блеске жизни, который тешил его во дни его свободы. И из этого круга светского веселья он также не вынес ни одного неприятного воспоминания. Обычного, очень распространенного тогда, глумления над пустотой и бессердечностью этого светского круга мы не находим в его стихах; мы встречаем, наоборот, редкую способность смотреть с высоты на внешние прикрасы жизни, смотреть на них философски, не гоняясь за ними и не тоскуя о них, как тосковали нередко многие самые злые их обличители…

Вот в каких словах прощался поэт с этим вихрем веселья[161]:

Открылся бал. Кружась, летели

Четы младые за четой;

Одежды роскошью блестели,

А лица – свежей красотой.

Усталый, из толпы я скрылся,

И жаркую склоня главу,

К окну в раздумье прислонился

И загляделся на Неву.

Она покоилась, дремала

В своих гранитных берегах,

И в тихих, сребряных водах

Луна, купаясь, трепетала.

Стоял я долго; зал гремел…

Вдруг без размера полетел

За звуком звук. Я оглянулся,

Вперил глаза, – весь содрогнулся,

Мороз по телу пробежал.

Свет меркнул… Весь огромный зал

Был полон остовов… Четами

Сплетясь, толпясь, друг друга мча,

Обнявшись желтыми костями

Кружася, по полу стуча,

Они зал быстро облетали.

Лиц прелесть, станов красота,

С костей их все покровы спали;

Одно осталось: их уста,

Как прежде, все еще смеялись.

Но одинаков был у всех

Широких уст безгласный смех.

Глаза мои в толпе терялись,

Я никого не видел в ней:

Все были сходны, все смешались…

Плясало сборище костей.

[ «Бал», 1827]

В этой пляске смертей нас не может не поразить ее философское спокойствие. В отличие от всех danses macabres в ней нет ни сатиры, ни злорадства: ясный, трезвый взгляд на тленность всего мирского, среди которого человек счастлив, если может сохранить улыбку. Этот безгласный смех пляшущих остовов – не насмешка над весельем мира, а как бы оправдание улыбки среди неизбежного крушения.

* * *

Когда живешь окруженный могилами, как жил Одоевский, остается либо пожелать самому лечь скорее в землю – чего Одоевский никогда не желал, либо стремиться почерпнуть в этих гробах новые силы для подвига жизни – что наш поэт всегда и делал.

В одном очень интимном стихотворении («Два образа», 1832) поэт сам говорит вполне откровенно о том, чем для него в жизни были могилы.

В ранней юности, говорит он, предстали мне два образа, вечно ясные, слились они в созвездие над моим сумрачным путем; я возносился к ним с благодарной молитвой, следил их мирный свет и жаждал их огня; и каждая черта их светозарной красы западала мне в душу. В отливе их сияния передо мной открылся мир чудес, он цвел их лучами —

И жаждал я на все пролить их вдохновенье,

Блестящий ими путь сквозь бури пронести…

Я в море бросился, и бурное волненье

Пловца умчало вдаль по шумному пути.

Светились две звезды: я видел их сквозь тучи;

Я ими взор поил; но встал девятый вал,

На влажную главу подъял меня могучий,

Меня недвижного понес он и примчал —

И с пеной выбросил в могильную пустыню;

Что шаг – то гроб, на жизнь – ответной жизни нет;

Но я еще хранил души моей святыню,

Заветных образов небесный огнь и свет.

Но, наконец, померкло мое небо, и обе звезды упали на камни двух могил. Они рассыпались и смешались с прахом, и слить их в живую полноту я теперь бессилен —

И только в памяти, как на плитах могилы,

Два имени горят: когда я их прочту,

Как струны задрожат все жизненные силы,

И вспомню я сквозь сон всю мира красоту.

То, что в этих стихах сказано о каких-то образах, земное имя которых от нас скрыто, можно отнести ко всем впечатлениям и образам, с которыми Одоевскому пришлось столкнуться в короткие дни его счастливой и вольной жизни. Все его воспоминания были кладбищем, и все светлые и радостные чувства и ощущения – могильными плитами, говорившими о прошлом, но зато о таком хорошем и красивом прошлом, что поэт ни разу не пожалел о том, что остается среди живых и что ему приходится скрашивать свои будни созерцанием раскинувшегося перед ним кладбища.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

XVIII

Из книги Денис Давыдов (Историческая хроника) автора Задонский Николай Алексеевич

XVIII Никогда еще неприязнь императора Александра к Кутузову не достигала, кажется, такой степени, как морозным вечером 11 декабря, когда он, сидя в санях с Аракчеевым и Волконским, приближался к Вильно.Вся эта война, ныне победоносно завершаемая, доставила ему, императору,


XVIII

Из книги Вокруг Ордынки автора Ардов Михаил Викторович

XVIII Из числа великого множества людей, которых мне довелось знать в течение моей жизни, мало кого я вспоминаю так часто, как столяра Семена Марковича. Когда я познакомился с ним, ему было уже за семьдесят, но он отличался отменным здоровьем и усердно работал —


XVIII

Из книги Книга о Шостаковиче автора Ардов Михаил Викторович

XVIII Максим:В прежние годы в Комарове существовал так называемый Детский оздоровительный сектор. И вот как-то раз у меня заболел зуб, отец взял меня за руку и повел в этот самый сектор. Там был дантист, меня поместили в кресло, а папа уселся возле двери в кабинет этого врача.


XVIII

Из книги Великий Черчилль автора Тененбаум Борис

XVIII Имперский совет обороны Великобритании зимой 1939 года пришел к выводу, что военные усилия Германии будут зависеть от получения ею качественной железной руды из Швеции.Почти сразу же после вступления в должность Черчилль начал проталкивать план операции «Кэтрин»,


XVIII

Из книги Третя рота автора Сосюра Владимир Николаевич

XVIII Великий государственный деятель и дипломат Отто Бисмарк определял идеальный союз как отношения всадника и лошади.Как и всякий идеал, такой союз случается очень редко. Oбычно же отношения союзников состоят в обмене услугами – и стороны далеко не всегда остаются


XVIII

Из книги Давид автора Герман Михаил Юрьевич

XVIII Сам по себе конец погони за «Бисмарком» интереса не предстaвляет. После того, как он потерял скорость, все было предрешено. К ночи 26 мая его окружили эсминцы под командованием капитана первого ранга Вайяна, в дальнейшем – прославленного командира английcких сил на


XVIII

Из книги Протяжение точки автора Балдин Андрей


XVIII

Из книги Врубель автора Коган Дора Зиновьевна

XVIII С жерминалем в Париж пришла тревога. Парижане привыкли ко многому за последние годы, но нынешние события способны были обеспокоить кого угодно.Нож гильотины навис над Дантоном.Человек, который столько лет был одним из вождей революции, которого чтили и любили в Париже


XVIII  

Из книги Анна Достоевская. Дневник автора Андреев Иван

XVIII  Карамзин не хочет произносить этих роковых слов, даже думать об этом он страшится. Всеми силами он стремится остаться ученым наблюдателем. Он видит в Париже не только вихри, но их, социальных кружений, фокусы. Карамзин по-прежнему «оптик», по-прежнему прилежный ученик,


XVIII

Из книги Итальянский ренессанс XIII-XVI века Том 2 автора Виппер Борис Робертович

XVIII Врубель начал входить в театральные дела Частной оперы еще в Италии в 1892 году, когда создавал эскизы занавеса для театра Мамонтова и работал над оформлением оперы «Виндзорские проказницы» Николаи. Теперь театр расставляет ему свои сети, в которые попал не только


XVIII

Из книги Радуга Фейнмана [Поиск красоты в физике и в жизни] автора Млодинов Леонард

XVIII Накануне свадьбы я зашла днем к Федору Михайловичу повидаться и сообщить, что в семь часов приедет к нему моя сестра, Мария Григорьевна Сватковская, чтобы разложить по местам все мои вещи, присланные в сундуках, ящиках и картонках, и выложить разные хозяйственные вещи,


XVIII

Из книги Михаил Юрьевич Лермонтов [Личность поэта и его произведения] автора Котляревский Нестор Александрович

XVIII В ОБЗОРЕ ФЛОРЕНТИЙСКОЙ живописи кватроченто нам предстоит теперь познакомиться с тем третьим поколением живописцев, искусство которых служит переходом к Высокому Возрождению. Главный расцвет художников этого третьего поколения падает на последнюю треть XV века, но


XVIII

Из книги Николай Васильевич Гоголь. 1829–1842 [Очерк из истории русской повести и драмы] автора Котляревский Нестор Александрович

XVIII Мой врач работал в маленькой городской клинике. Недалеко, так что после ланча с профессором Брадокрохом я пришел в клинику пешком. Стоял прекрасный солнечный денек. Клиника изнутри – нечто среднее между стерильностью и ветхостью. Несмотря на то, что мне было


XVIII

Из книги Избранное. Мудрость Пушкина автора Гершензон Михаил Осипович

XVIII Была и еще область чувств и ощущений, куда поэт спасался всякий раз, когда тягота действительности давала себя слишком чувствовать. Это – его личные воспоминания. Они в нем оставались так свежи, что перед ними бледнело настоящее.Так много ценного, светлого и


XVIII

Из книги автора

XVIII Отзывы критики о «Мертвых душах»; разногласие отзывов и их неполнота. – Сила впечатления, произведенного на общество сочинениями Гоголя. – Отзывы «Северной пчелы», «Библиотеки для чтения», «Литературной газеты», «Санкт-Петербургских ведомостей», «Русского


XVIII

Из книги автора

XVIII А Чаадаев, действительно, чувствовал себя носителем некоторой высокой и благодетельной истины; он был глубоко проникнут сознанием своей миссии. Еще в 1831 году он заявлял, что хотя главная задача его жизни – вполне уяснить и раскрыть эту истину в глубине своей души и