АФРИКАНИСТ В ФОРТЕПИАННОМ КЛАССЕ МГУ

Памяти Ундины Михайловны Дубовой-Сергеевой (1912—1986) —

организатора и руководителя Фортепианного класса МГУ…

Уезжая в 1965 году на стажировку на Занзибар, я сожалел, пожалуй, только об одном: в течение года придется забыть о фортепиано. Трудно было себе представить, что там – на островах – можно будет найти рояль или пианино. И действительно, в Генконсульстве СССР инструмента не было, не было его – я спрашивал – и в знакомых мне в городе немногих публичных местах.

Именно так, этими строками, начну рассказ о моей «первой» специальности. И это – музыка…

* * *

…Весной 1959 года, заканчивая 9-й класс, я окончил музыкальную школу-семилетку им. Гнесиных – пожалуй, самую престижную в те годы среди других районных музыкальных школ в Москве. «Гнесинка» находилась на Старом Арбате, д. 5 на Собачьей площадке – так называли это место коренные москвичи (уже полвека, как не найти её на картах Москвы).

Моим педагогом (и Наташи тоже) была Софья Ивановна Апфельбаум (1887—1981) – подруга по жизни Елены Фабиановны Гнесиной (1874—1967), тогдашнего директора Музыкального училища им. Гнесиных (в 1944—1953 гг. – директор Института им. Гнесиных).

Именно в это училище в июле 1959 года сдавал вступительные экзамены на фортепианное отделение. Софья Ивановна была уверена, что поступлю. Но зная, как я волнуюсь и нервничаю, когда играю на публике, посоветовала выпить несколько капель валерьянки. Что меня и сгубило. Эти капли «успокоили» меня настолько, что экзамен по фортепиано я провалил. Исполняя 1-ю часть I концерта Бетховена (в переложении для двух фортепиано), «музыку» не играл, исполнял «технику». Аккомпаниатор (имя не помню, пусть будет Львов) с удивлением (я это видел) посматривал на меня, едва успевая за мной.

Закончив играть, выскочил из зала – злой на себя и окружающих. Софья Ивановна пыталась меня успокоить, тщетно. Через какое-то время подошел Львов. Ему и рассказал, что мне «посоветовали выпить валерьянку, чтобы не нервничать на экзамене». В ответ он говорил что-то, а прощаясь, предложил прийти и сдать экзамены на дирижерско-хоровое отделение: «Валерьянки не надо. Всё у вас, Олег, получится…».

Через два дня сыграл то же, что и накануне (без валерьянки), перед той же самой приемной экзаменационной комиссией, и тот же Львов мне снова аккомпанировал. Получил «отлично», как и по двум другим экзаменам – «пение» (к своему удивлению, и экзаменаторов тоже, взял соль-диез второй октавы!) и «дирижирование» (а дирижировал я впервые в жизни!), и меня приняли на дирижерско-хоровое отделение.

Посчитал, что мне это не подходит. Сосредоточился на учебе в выпускном, 10-м классе, средней школы №114 Советского района – на Садовом кольце, рядом с Планетарием21, и на подготовке к вступительным экзаменам в институт (собирался поступать в МГИМО).

В Гнесинское училище я не пошел, о своем отказе не сообщил и документы оттуда не забрал. Между тем, спустя пару месяцев я вновь встретился с Львовым. Произошло это в очереди в билетные кассы Зеленого театра ЦПКиО им. Горького – предстоял концерт какого-то ансамбля из Западной Германии. Я, мама и сестра уже подходили к окошку за билетами, как вдруг кто-то сзади легонько похлопал меня по плечу. Обернувшись, увидел Львова! С некоторым укором он сказал, что в Гнесинском училище меня всё ещё ждут, на моё место никого не приняли, не будет поздно прийти и через месяц… Конечно, я поблагодарил его за внимание, объяснил, что очень хотел поступить именно на фортепианное отделение, но, видимо, не судьба…

МГУ – и фортепианный класс?

Поступив в ИВЯ в 1960 году, музыкальное образование я продолжил, к счастью, в фортепианном классе Дома культуры гуманитарных факультетов (ДКГФ) МГУ на Моховой (сейчас там – храм св. мученицы Татианы, как и было до Октября 1917 года).

Этот Клуб (как мы, студенты, его называли) уже тогда был знаменит в Москве смелейшими спектаклями «Студенческого театра МГУ» (или «Наш дом»), которому благодаря великой русской актрисе А.А.Яблочковой было присвоено почетное звание «Народный». Кто вышел из театра – не перечесть: Ролан Быков, Марк Розовский, Алла Демидова, Ия Саввина, Александр Филиппенко, Марк Захаров…

Фортепианный класс создала и руководила им с 1936 года Ундина Михайловна Дубова-Сергеева (ее муж – Лев Александрович Сергеев, геофизик-нефтяник). Одна из любимых учениц выдающегося советского пианиста, музыканта и педагога Генриха Густавовича Нейгауза (1888—1964), воспитавшего Святослава Рихтера и Эмиля Гилельса, Алексея Наседкина (мой одногодок; в детские и юные годы считался вундеркиндом; профессор Московской консерватории. Я был на его концертах), Александра Слободяника, многих других известных советских пианистов. Г.Г.Нейгауз вплоть до своей кончины был куратором Фортепианного класса МГУ.

Весной 1936 года 24-летняя Ундина, которая рассматривалась одним из вероятных кандидатов на участие в 1937 году в 3-м конкурсе им. Фредерика Шопена в Варшаве, сломала руку, поскользнувшись зимой в Москве. Так не сложилась ее судьба как профессиональной пианистки. В войну Ундина тушила зажигательные бомбы на крыше Клуба. Ее сестра Женя, окончив с немецким институт иностранных языков, была заслана в тыл и погибла (об этом рассказала мне Ира Черкашина – о ней здесь же, ниже).

В 1962 году У.М.Дубовой-Сергеевой – одной из первых в системе художественной самодеятельности в Советском Союзе – было присвоено звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР».

Композитор, народный артист СССР, профессор Московской консерватории Арам Ильич Хачатурян в отзыве от 6 марта 1962 г. о музыкально-педагогической деятельности У.М.Дубовой-Сергеевой писал:

«Систематические концертные выступления участников этого коллектива отличаются художественным вкусом, творческой увлечённостью, логической последовательностью музыкальной мысли. За всем этим стоит огромный труд педагога-энтузиаста, работающего не по положенной норме, а по собственному горячему отношению и любимому делу. Считаю, что поднятый вопрос о присвоении У.М.Дубовой-Сергеевой звания (Заслуженный деятель искусств РСФСР) вызывает единодушное одобрение как у музыкантов-профессионалов, так и у широкого круга любителей музыки и, безусловно, заслуживает быть высоко оценённой».

Как я поступил в этот класс

…В один из осенних дней 1960 года Саша Довженко и Володя Макаренко после занятий в ИВЯ позвали меня «на баскетбол» в спортзал на улице Герцена (с недавних пор снова Большая Никитская) – напротив Исторического факультета МГУ.

По пути туда мы проходили мимо ДКГФ. Рядом с одной из рекламных киноафиш (в этом клубе демонстрировали фильмы два-три раза в неделю) увидел крупное типографского набора объявление: «Дом культуры МГУ проводит прием в художественный и танцевальный кружки, в класс пения…» и… «в Фортепианный класс МГУ»!

О том, что Дом культуры есть, я знал, но что было в нем, по правде говоря, не интересовался. И вдруг – «Фортепианный класс»! Тут же подумал – надо попробовать. Но уже вечерело, и спросить в клубе «что и как» было не у кого, он был закрыт.

В спортзале получил большое удовольствие – Володя и Саша играли здорово. Я не завидовал – никогда сам не играл в баскетбол. Удивил Саша – не мог и предположить, что при его-то комплекции (не меньше 100—110 кг и при росте 185 см) можно быть таким ловким и подвижным. Ладонь же у него, большущая, была просто волшебной – Саша с легкостью необыкновенной посылал в кольцо один мяч за другим, промахиваясь крайне редко. Да и подступиться к нему было непросто – отменный дриблинг, обманные движения корпусом, ставившие в тупик его соперников, стремительные проходы под кольцо (сегодня сравнил бы его с легендами баскетбола – знаменитыми американцем Шакилом О’Нилом или нигерийцем Хакимом Оладжувьоном). Кто и против кого играли, конечно, не вспомнить, быть может, это была просто тренировка.

Покидая спортзал, снова взглянул на объявление о наборе в классы Дома культуры и решил зайти в клуб на следующий же день. Пошел туда в перерыве между занятиями. Директору клуба Тамаре Ивановне Смирновой рассказал, что год назад закончил «Гнесинку» и хотел бы поступить в Фортепианный класс. Она разъяснила, что надо прийти на прослушивание к руководителю класса, назвала ее имя и отчество (я их тут же забыл) и записала меня на такой-то день.

Учеба в ИВЯ шла своим чередом. Вечерами же дома, готовясь к предстоящему прослушиванию, я проигрывал на пианино какие-то пьесы из моего «гнесинского» репертуара, фрагменты из концерта Бетховена. В общем, восстанавливал навыки в игре после почти годичного перерыва в ежедневных занятиях музыкой.

Всё начиналось в Будапеште

Жили мы тогда с родителями на Тишинке. В «большой», как мне казалось, комнате – 31 кв. м – в коммунальной квартире на третьем этаже огромного 8-ми этажного дома, окрашенного в желтый цвет, с четырьмя подъездами, на улице «Тупик им. Красина» (в советские времена даже «тупики» не были безымянными! Нынче – пер. Красина). Дом своим торцом примыкал к Тишинскому рынку (стоит и сейчас).

Соседи – две семьи, у которых было по две комнаты. Глава семьи одной – подполковник, затем полковник Перегудов, жена – завуч школы рабочей молодежи (которую моя сестра Наташа окончила с серебряной медалью) и дочка лет пяти-шести.

Другая – инженеры Миткевичи и их взрослая дочь Светлана, студентка МАИ, она помогала мне решать задачки по алгебре и геометрии. У них был телевизор – КВН с малюсеньким экраном, перед которым устанавливалась приставка, своего рода увеличительное стекло – выгнутая емкость, которая заполнялась дистиллированной водой, отчего экран как бы увеличивался раза в полтора. Я часто наведывался к ним, особенно когда транслировали футбольные матчи со стадиона «Динамо», а комментатором был незабываемый Вадим Синявский.

Хорошо помню, как, приткнувшись вплотную к экрану, смотрел товарищескую встречу сборных СССР и ФРГ – тогдашнего чемпиона мира по футболу – летом 1955 года. В нашей команде – восемь (!) игроков из московского «Спартака»: Огоньков, Исаев, Нетто, Паршин, Маслёнкин, Сальников. Среди других спартаковцев мне запомнился нападающий блондин Анатолий Ильин, но особенно рыжеватый крепыш Борис Татушин – своими проходами по правому флангу, навесами и острыми передачами в штрафную площадку немцев. Наши, проигрывая 1:2, победили – 3:2. С той поры так и «болею» за «Спартак»…

Отношение соседей к нашим с сестрой занятиям музыкой (разучивание гамм, этюдов и т.п.) – ежедневным, главным образом по вечерам, было поразительно спокойным, не вызывало ни нареканий, ни раздражения все те десять лет (вплоть до 1962 года), что мы жили вместе в коммуналке.

Эту «площадь» отец получил в 1952 году по возвращении из командировки в Венгрию, откуда привез в Москву и новенькое пианино – немецкий «August F?rster»: на первой, басовой, клавише сбоку выгравировано «1951» – год изготовления. Отличный инструмент! Служит мне и сейчас.

Будапешт же наша семья отправилась в самом конце 1946 года. Мне было 4 года, сестре – 2. Папа (ему тогда едва исполнилось 28) работал в Посольстве СССР «по линии ГУСИМЗ» – так он говорил. (Именно так я и писал потом в анкетах без расшифровки – «Государственное управление советским имуществом за границей». )

Воспоминание о том, давнем уже, путешествии у меня осталось только одно, и то смутное: глубокая осень, а может быть зима, летели на двухмоторном самолете (наверное, Ли-2) с остановкой, как узнал позднее, в Ужгороде – был холодно, кругом темнота, и очень хотелось спать…

Столь подробно пишу об этом потому, что именно с Будапешта начинается «отсчет» моего с сестрой приобщения к музыке, игре на пианино. И, думаю, не случайно.

Скорее всего, родители замечали, что мы с сестрой подпевали и, наверное, неплохо, в тон, услышав те или иные мелодии по радио или на пластинках, которые они покупали. Вот и решили, что у нас есть какие-то музыкальные способности. Папа, но особенно мама, часто слушали пластинки с ариями Карузо, Джильи, Тито Гоби, и оба любили песни Петра Лещенко (тогда, конечно, не знал, что это эмигрант). «Крутили» и пластинки с опереттами, легкой музыкой: с той поры запомнилась «Рио Рита» – знаменитый фокстрот.

Пианино появилось в 1948 году, в квартире на третьем этаже дома, где мы жили, – на Байза-улице, 55, почти напротив Посольства СССР (сейчас Посольство России). А учителем музыки стала молодая венгерка – по словам отца, выпускница Московской консерватории. Она неплохо говорила по-русски (более подробно см. – «Отец»). Скоро я научился играть «Волынку». Что в этой пьесе особенного? Наверное, ничего, и кто её «автор» – не вспомнить, но папа очень часто, когда я стал уже взрослым, нет-нет, да и просил: «Сыграй „Волынку“. У тебя хорошо получалось…».

С мамой и папой на даче в Луанфалу на озере Балатон. Справа – сестра Наташка, слева – Алик (оба в белых косынках). Венгрия, лето 1948 г.

Слушая радио, нравилась мне музыка венгерская: что-то в ней было «восточное», да и язык венгерский хорошо ложился на музыку. А пацаном я говорил на венгерском, как настоящий мадьяр! Свидетели – родители и …местный полицейский!

Папа, очевидец «события», рассказывал. Выходит он из калитки посольских ворот и видит – полицейский, охранявший наше посольство, треплет меня за ухо и что-то выговаривает. Отец подошел, спрашивает, что случилось. «Да вот, – начал полицейский, – мальчишка этот тут безобразничал, я сделал ему замечание, а он мне в ответ: „Как ты смеешь! Мы, русские, недавно вас освободили!“ Ну, не удержался – какой же он „русский“, он мадьяр, послушайте его венгерский!» Папа «слушать» дальше не стал, объяснил, что это его сын, и примет меры, чтобы не хулиганил больше, на что охранник только развел руками. Ну, а сегодня помню только одно слово на венгерском – «кёсенем» («спасибо»)…

В августе 1950 году с мамой уехал в Москву – нужно было поступать в школу. И я оказался в интернате МИДа, что на ул. Большая Пироговская (этот дом, 9А, стоит там же), вплоть до весны 1952 года22. В интернате был свой учитель музыки – пожилой «старичок», с которым я и занимался на пианино, а в летние каникулы 1951 года в пионерском лагере в Дубулты (или Майори, не помню уже) на Рижском взморье, где инструмента не было, он обучал меня игре на мандолине!..

«А теперь я хотела бы услышать Листа…»

…Я не сомневался, что в Фортепианный класс буду принят – ведь совсем недавно окончил Гнесинскую школу! И аттестат приличный: «отлично» по специальности, «отлично» – по музыкальной литературе и «хорошо» – по сольфеджио. Странный предмет, не «мой», как и алгебра с тригонометрией для меня в средней школе, которую всё же закончил очень хорошо, всего с четырьмя «четверками»: нетрудно догадаться, все – по «точным» предметам.

В назначенный день пришел в ДКГФ. Волнения не испытывал, почему-то был уверен в себе. Подойдя к классу, услышал звуки игры на фортепиано, а у входа стояли несколько человек – ребята и девушки, ожидавшие, видимо, вызова на прослушивание.

Моя «очередь» подошла быстро. Вошел в класс – довольно просторное полукруглое помещение со сводчатым потолком и окнами, выходящими на Манежную площадь и улицу Герцена, два рядом стоящих рояля – полуконцертные. Возле них за столиком сидела немолодая симпатичная женщина с удивившей меня прической – пучком русых волос чуть выше затылка с замысловатой заколкой. Рядом с ней, поодаль, сидели еще двое-трое молодых людей. «Наверное, ученики класса», – подумал я.

Подойдя к столику, назвал себя и услышал: «А меня зовут Ундина Михайловна. Что будете играть?»

Я коротко рассказал о своих музыкальных «успехах» и что играл на выпускном экзамене в «Гнесинке», а потом на вступительном – в училище. Показал «гнесинское» свидетельство и добавил, что сегодня могу сыграть не очень удачно, поскольку «уже давно не занимался музыкой». «Ничего, ничего», – сказала Ундина Михайловна и, мельком заглянув в аттестат, пригласила к роялю.

Открыв крышку, увидел, что передо мной «Бехштейн» – инструмент, о котором много слышал, но видел только на сценах в концертных залах. Когда сыграл начало 1-й части концерта Бетховена, У.М. меня прервала: «Пока достаточно. А теперь я хотела бы услышать Листа. Сможете?» Этот вопрос прозвучал, помню, благожелательно, без толики ее сомнения в том, что «не смогу»… В общем, я смог, хотя и не без ошибок, кое-где и «фальшивил».

Пьесу «Грезы любви» («Liebestraum») в «Гнесинке» играл очень неплохо, хотя это произведение Листа и не входило в школьную программу, а только в училищах – на I и II курсах (в те годы).

На этом прослушивание закончилось. На вопрос, как узнать о результатах, Ундина Михайловна сказала, что об этом сообщит директор клуба Смирнова.

Мои «путеводители» в африканистику

За результатом я обратился не сразу. Скажу больше – на какое-то время и вовсе забыл, что был на прослушивании.

Спросите, почему? Скорее всего, ввиду занятости по учебе в ИВЯ, точнее, увлеченности дисциплинами, которые преподавали нам на I курсе. Всех предметов не упомню – не перечислять же их по приложению к диплому об окончании курса обучения в ИВЯ, где все они указаны. Назову здесь один – археология, и с благодарностью вспоминаю Дега Витальевича Деопика (р. 1932 г.), который раз в неделю читал лекции для «историков». Удивительно интересный предмет! Про себя могу сказать, что слушал его лекции с широко раскрытыми глазами, он рассказывал, а я «видел», без преувеличения, то, о чем он рассказывал, воображение помогало, и с нетерпением ожидал следующих лекций. С тщанием вел конспекты, делал какие-то пометки, изучал рекомендованную Деопиком литературу, готовился к очередному занятию. Не скрою, поразила и его необычная фамилия. Видимо, это тоже привлекло мое внимание к нему как преподавателю.

Полюбил я археологию, как когда-то и «астрономию» в средней школе. К сожалению, курс «археология» был рассчитан всего на один год. И, наверное, стал бы «археологом-востоковедом», продлись эта дисциплина на год-два больше. Но…

С II курса, с 1961 года, нам стали преподавать: экономику – Леонид Абрамович Фридман23, историю Африки – Аполлон Борисович Давидсон (с января 1962-го), и вплоть до V курса.

Именно они – молодые тогда ученые – стали моими «путеводителями» в африканистику. Их лекции и семинары были настолько интересными, что увлекли на научную стезю.

Благодаря Фридману мне, студенту, удалось подготовить и опубликовать 1964 и 1966 годах в академическом журнале «Народы Азии и Африки» (сейчас «Восток/Oriens») две полновесные статьи: «Корпус мира – орудие идеологической экспансии США» (в соавторстве с Борисом Пильниковым) и «Американский частный капитал в Африке» – тогда одна из первых работ на эту тему в советской африканистике.

Леонид Абрамович научил «экстраполировать», делать выводы, прогнозы. Когда готовил под его руководством работу об американском капитале в Африке, с каким нетерпением ожидал я выхода в свет очередного американского ежемесячного журнала «Business Survey»! Точнее, не выхода, а поступления в «Ленинку», откуда выписывал его в Румянцевскую библиотеку, где и занимался (в «Ленинку» студентам той поры вход был «заказан»). Иногда отмечал про себя, что те или иные мои собственные заключения (по ходу работы над статьей), совпадали, или почти совпадали с цифрами, которые я «прогнозировал»!

Леонид Абрамович был руководителем моего выпускного диплома в ИВЯ – «Занзибар до революции 1964 года. Социально-экономические и политические предпосылки революции» (1967 г.), и одним из официальных оппонентов на защите кандидатской диссертации24 в 1973 году.

Он учил (ненавязчиво, как я понимал) и русскому языку – убирать «канцелярщину», сухость языка, следить за стилем изложения, и не питать пиетета к «иностранщине»!

Это же могу отнести и к Аполлону Борисовичу Давидсону. Уже много позднее, работая в журнале «Азия и Африка сегодня», получая от него тот или иной материал, мне как редактору делать было нечего. Поразительный русский язык, без изысков и «красивостей»!

Как-то, читая нам лекцию по истории Африки, в каком-то контексте Аполлон Борисович произнес «ипостась». Этого слова я не знал и никогда раньше не слышал. Не постеснялся прервать его и сказать об этом. С тех пор, получив простое разъяснение, я и сам, порой, пользуюсь этим словом.

У Аполлона Борисовича была удивительная, удивившая меня «присказка»: рассказывая на лекциях о том или ином, он часто говорил: «Ну, вы, конечно, знаете, что…». А нам-то знать было «откуда»? Что мы, второкурсники, вообще знали об Африке?

Что подкупало в нем (как, впрочем, и в Леониде Абрамовиче) – он общался с нами уважительно, я бы сказал, на равных. И словно подталкивал нас к «знанию» того, о чем сам он уже давно знал. Я частенько заглядывал в библиотеку и разыскивал то, что не знал, но захотелось узнать.

Именно Фридман и Давидсон приучили меня к исследовательской работе, и научили, что такое – наука. Премного им благодарен!

«Мизинец! Вот ваша слабость!»

Возвращаюсь к «музыке». Наверное, спустя месяц после прослушивания по каким-то делам зашел в Дом культуры. Встретив Тамару Ивановну Смирнову, поздоровался с ней и хотел, было, идти дальше, как она меня остановила: «Олег, почему не ходите на занятия? Вас же приняли в класс!» – «В какой класс?» – «Вы что, забыли? В фортепианный…». А ведь я действительно забыл! Так и сказал Тамаре Ивановне…

Ярким пятном в памяти осталось первое занятие с Ундиной Михайловной. Пригласив к роялю, она подсела ко мне, и состоялся разговор (передаю его почти дословно):

«Олег, покажите свои руки». Я протянул правую. Она взяла ее в свою руку, а другой начала прощупывать мою ладонь. Я не понял – для чего? Но промолчал. – «Так, ширина кисти вполне хорошая… Расставьте пальцы… Тоже хорошо, длинные, можете взять больше октавы».

Самое удивительное произошло после. Мой педагог стала исследовать, иначе не сказать, каждый палец в отдельности! А дойдя до мизинца, до его фаланги, воскликнула: «Вот! Вот она, ваша слабость!» Я спросил – почему? Не говоря ни слова, Ундина Михайловна подвела мою ладонь к клавиатуре и сказала: «Возьмите какой-нибудь аккорд и не отпускайте руку». Я это сделал. – «А теперь, – продолжала она, – посмотрите на свой мизинец». Я посмотрел. – «Видите? Он прогнулся! А это – нехорошо. С таким мизинцем, фалангой «туда-сюда» многое может не получиться. Они [мизинцы] будут просто «соскакивать» с черных клавиш [диез, бемоль] на соседние [белые]. А слушатели подумают, что вы фальшивите…». После этого она точно так же «изучила» и мою левую ладонь.

Я был потрясён! Не попади в класс Ундины Михайловны, так и пребывал бы в неведении, что какой-то «мизинец-мизинцы» могут мешать пианисту!

Никогда и никто не говорил мне об этом. Ни первая учительница музыки в Будапеште, ни вторая – Мила Николаевна Бунакова в музыкальной школе Советского района, в которой с сестрой учились в 1952—1955 годах, а потом в – 1956 году – перешли в «Гнесинку». Ни третья – Софья Ивановна Апфельбаум. И об этом – ниже.

* * *

Папа, уверовав в музыкальные способности сына и дочери (доставшиеся нам, как мы поняли много позднее, от мамы, Валентины Андреевны. Она была, сколько я с Наташей помню, певуньей, прекрасно пела: голос небольшой, но высокий и мягкий; музыке не училась, но определенно музыкально одаренная, хорошо играла на аккордеоне), в 1950 году предпринял попытку устроить меня в «Гнесинку».

Точнее, не он, а мама моя. Приехав с ней в Москву «поступать в школу», она вскоре вернулась в Будапешт, но перед этим привела меня на прослушивание, или приемный экзамен. Куда?

Тогда мне не было и 8 лет. Помню только, как проходили приемные экзамены, скорее всего, в здании Института им. Гнесиных на ул. Воровского. В коридоре на одном из этажей толпились какие-то люди с детьми моего возраста. Вошел в зал, небольшой, но с рядами кресел, на сцене – рояль, во втором или третьем ряду – «тёти и дяди»…

Ко мне подошла какая-то «тётя», пожилая. Сев за рояль, она сыграла мелодию и попросила спеть ее, затем – другую, третью… Я пропел. Потом начала «похлопывать» ладонями с разными интервалами и сказала: «А теперь, повтори, проверим твою ритмику». И так – несколько раз. С этим я тоже справился (впервые услышав от «тёти» это слово!). Наконец, сел за рояль и что-то сыграл.

Через несколько дней мама сказала, что меня не приняли: за игру на рояле я получил «4». Оказывается, у меня были «не так поставлены руки» – есть такой термин в пианизме. Другие «подробности» за давностью лет помню ли? Нет!

Фабулу моего повествования дальше я нашел в дневнике отца:

28.9.1950 – …Валя сообщила, что Алика в музыкальную школу Гнесиных не приняли, несмотря на то, что у него признали абсолютный слух. Преподаватель школы Гнесиных С.И.Апфельбаум (подчеркнуто мною. – О.Т.) берет его на год на домашнее обучение. Но Валя почему-то боится, что далеко его возить к ней на квартиру и поэтому решила обучать Алика музыке в интернате. Я очень сожалею, что мой сын не будет заниматься у Апфельбаум.

Тогда я был слишком мал, чтобы огорчаться. А прочитав эти строки сейчас, папу понимаю. Но и маму мою можно понять: я уже жил в интернате, откуда «возить» меня на какую-то «квартиру» никто бы не стал, а папу моего нельзя было надолго оставлять одного в Будапеште…

Самое поразительное – я всё же стал учеником Софьи Ивановны Апфельбаум! Позднее…

* * *

Весной 1952 года родители вернулись из Венгрии, и меня с сестрой определили в районную музыкальную школу-семилетку, по соседству со школой №114, где я учился (а потом и сестра, когда в 1954 году мальчики и девочки стали учиться вместе). Нашим педагогом стала Мила Николаевна Бунакова. Меня приняли во 2-й класс, Наташу – в 1-й.

Не могу сказать, что проявлял особое рвение к занятиям музыкой, порой занимался с прохладцей. И все же они не были в тягость, выступал в школьных концертах. Не хотелось «подводить» и родителей, особенно отца, который почему-то считал меня с сестрой очень способными. Тем более что вскоре они уехали в Норвегию – папу направили в наше посольство в Осло (1954—1959 гг.), а мы с сестрой жили в это время одни под присмотром домработницы – Шахиной из Брянска.

«Тётя Наташа» – так мы ее называли. Была она малограмотной, читать и писать не умела, письма родителям писала от ее имени наша соседка Светлана. Расписывалась «крестиком» в зарплатной ведомости на работе отца. Помню, что в первые год-два она получала 160 рублей в месяц: много это или мало, я тогда не знал, как не знал, сколько денег уходило на наше с сестрой питание и другие расходы. Благодаря «тёте Наташе» мы с сестрой узнали, что это такое – дранчики. Она, мастерица, замечательно их готовила!

Занятия в музыкальной школе шли своим чередом, Мила Николаевна была мною довольна. О «большой» музыке я тогда не думал, но постепенно шел к ней. И однажды…

Было это в начале 1950-х, в один из летних дней. Приехав к нам из Осло, мама купила мне билет за 50 копеек25 (на галёрку) на концерт в Доме Союзов. В нем участвовали Рихтер, Шпиллер и Женя Таланов. Рихтер играл и аккомпанировал, Шпиллер пела, пел и Женя Таланов. К тому времени уже слышал по радио знаменитую в его исполнении песню «Родина слышит». Пел он поразительно, сравнил бы его с Робертино Лоретти, но тот появился гораздо позже. Посещение этого концерта осталось ярчайшим пятном в памяти моей. Вот таким образом я приобщался к музыке классической…

В музыкальную школу меня принимала Гнесина

Летом 1956 года папа, приехав в отпуск, предпринял новый «поход» в «Гнесинку». Не знаю, как это ему удалось, но в своем рабочем кабинете сестру и меня – учеников 4-го и 5-го класса обычной музыкальной школы – слушала сама Елена Фабиановна Гнесина! Я запомнил ее облик – очень пожилая, с пышной копной седых волос, приветливая и общительная. Она передвигалась в инвалидной коляске.

Накануне прослушивания моя учительница музыки Бунакова настояла на том, чтобы я сыграл «Праздник в колхозе» Воробьёва и «Турецкий марш» Моцарта. Она говорила, что эти две пьесы у меня получались хорошо, с ними выступал в школьных концертах. Да и мне самому был по душе «Праздник…» Воробьёва.

В такой же очерёдности я и играл. Как сыграл – не помню, что говорила Елена Фабиановна – не помню тоже. Но папа, который привел меня к ней, потом говорил: «Ну и дался тебе этот Воробьёв! Ты бы видел, как Гнесина поморщилась, услышав только название – „Праздник в колхозе“. А когда ты начал играть „Турецкий марш“, она преобразилась, слушала и улыбалась…».

Е.Ф.Гнесина, педагог старой школы, воспитанная на «классической» музыке, могла и не знать «какого-то» композитора Воробьёва. Но это – только мое предположение…

Слова отца – «Ну и дался тебе…» – я помню, но вот как он вспоминал тот день, спустя много лет, записав в своем дневнике в 1969 году:

…Летом 1956 года мы перевели детей из районной муз. школы в Гнесинскую 7-летку. Это предложила их учительница Бунакова-Ершова. Что самое интересное – оба попали в класс той самой С.И.Апфельбаум, которая в 1950 г. прослушивала Алика.

Вначале мы были на прослушивании у самой Елены Фабиановны Гнесиной. Наташина программа ей понравилась, она брала её на руки, разглаживала пальчики её рук. А вот Алик её шокировал – он играл колхозный танец не то чувашского, не то башкирского композитора26. Она же, ведь, классик сама, и классическая музыка для неё – её жизнь. Прослушав, она протяжно сказала – «М-да-а-а…». Потом он сыграл «Турецкий марш», играл очень хорошо.

Оба ей понравились. Она порекомендовала встретиться с С.И., с которой уже говорила, дала мне её адрес. Я ездил к ней на дачу на 43-й км с Казанского вокзала. Побеседовали в саду. Напомнил ей о 1950 г. Она вспомнила, как тогда ей пришло письмо «из заграницы». Это её бывшая ученица Лера (она и её муж работали тогда, как и я, в Венгрии) по нашей просьбе писала ей. Обо всем договорились. Сначала ребята ездили к Софье Ивановне на квартиру, а затем влились в её класс.

Софья Ивановна Апфельбаум

Меня приняли в школу им. Гнесиных в 5-й класс (сестру – в 4-й). Моим педагогом, как и Наташи, Елена Фабиановна назначила… Софью Ивановну Апфельбаум!

Софья Ивановна Апфельбаум. 1959 г.

Это сейчас я поставил «восклицательный» знак. А тогда, на первом же уроке, от Софьи Ивановны узнал: помнит она меня, она меня прослушивала в тот августовский день 1950 года (та самая «тётя», которая проверила у меня «ритмику»! ), именно она предложила маме взять меня «на год на домашнее обучение». Вспомнил ли я? Это не столь важно…

К ней домой, в квартиру в Рыбниковом переулке, что на Сретенке, я часто приходил на дополнительные занятия – перед зачетами и экзаменами или накануне школьных концертов.

С. А. Апфельбаум с педагогами фортепианного отдела Школы-семилетки имени Гнесиных. 1959 г.

Однажды (наверное, в 1958 году) в один из таких дней, отлучившись на минуту на телефонный звонок и вернувшись, Софья Ивановна сказала с некоторым радостным оживлением: «Сейчас придет Женя Светланов, мой бывший ученик». Я спросил – дирижер? – «Да. Пианист и очень хороший дирижер!» Так я познакомился с Евгением Федоровичем Светлановым (1928—2002)…

Квартира Софьи Ивановны была увешана картинами. О них я не спрашивал. Но однажды, придя домой, увидел на стене натюрморт в «позолоченной» раме: на столе, накрытом светлой скатёркой, стоит желтоватый кувшин, рядом с ним кучка белых грибов вперемежку с подберезовиками, подосиновиками, лисичками, и корзинка, полная грибов. Картина очень живописная, с холстом примерно 90 на 70 см. А в левом нижнем углу подпись – «Апфельбаум. 52»! Как рассказал отец, это – «подарок нашей музыкальной семье» от Софьи Ивановны, у которой сын – художник. Видимо, родители, приезжая в отпуск из Норвегии, привозили ей в благодарность за внимание к нам с сестрой сувениры и подарки. И вот состоялся такой «обмен».

…В 1965 году, проезжая как-то на троллейбусе по Беговой улице, увидел из окна транспарант-афишу на одном из домов – «Выставка картин художника Апфельбаум». Я тут же вышел на ближайшей остановке и направился к этому дому, где, как выяснилось, находился художественный салон. Но… Смеркалось, было почти 6 часов вечера, и салон вот-вот закроется. Осмотреть выставку не удалось. Когда спросил, можно ли представить «наш» натюрморт, мне ответили: «Сегодня – последний день. Художник Апфельбаум скончался два года назад. И это его посмертная выставка».

Картина-память о семье Апфельбаум все годы с тех пор украшала квартиру моих родителей…

Занимаясь в классе С.И.Апфельбаум, начал понимать, что «музыка», игра на фортепиано увлекала меня по-настоящему. Приведу начало письма Софьи Ивановны родителям в Осло, когда я перешел в 7-й, выпускной класс «Гнесинки», и в 9-й – в средней школе:

15 сентября 1958 г. – …На ваш вопрос о дальнейшем музыкальном образовании Олега и Наташи. Мне, правда, очень трудно ответить. И вот почему. Данные у них, конечно, имеются. У Олега, в какой-то мере, их даже больше. У него прекрасные руки, у него есть смелость, хватка, как мы это называем. Он музыкальный. Олег полюбил музыку и очень успел. Играть он хочет и любит трудные вещи (в чем я ему не отказываю). По данным, он мог бы попасть в Училище и продолжить музыкальное образование…

На эту же «тему» – из моих писем родителям:

1 марта 1959 г. – …Музыкой занимаюсь много, в день играю часа 3, а иногда и больше. В буквальном смысле – у меня подъем в музыке. Прежде игра на ф-но была нечто средним между обузой и удовольствием. А сейчас – с таким наслаждением я никогда раньше не занимался, никогда. Было, конечно, иногда, что не хотелось отрываться от игры, но это не то. Сам ищу свободное время для игры… Софья Ивановна говорит (вернее, она не договорила), что если я сыграю на выпускном экзамене всё, что сейчас готовлю… и больше ничего не сказала.

3 апреля. – …Папа спрашивает: хочу ли быть профессиональным музыкантом? Об этом сейчас и говорить не хочу. Прежде нужно попасть в муз. училище, не «попасть», а поступить, а затем окончить 10-й класс школы. И по тому, как окончу I курс, можно будет говорить о будущем. Я так считаю.

15 июня. – …5 июня был выпускной экзамен, программу играл 40 минут. Экзаменационная комиссия советует поступать в училище.

…13 июня на выпускном вечере выступали 4 девочки и 2 мальчика-пианиста – Вова Петров, он считается лучшим учеником «Гнесинки», и я. Играл «Ноктюрн» Шопена и «Поэтическую польку» Сметаны. Потом Софья Ивановна сказала, что играл я «очень лирично, словно нарочно был настроен так играть»… Софья Ивановна, думаю, поняла меня до конца. Мне больше по душе лирического характера произведения. Мила Николаевна, когда учился у нее, это очень верно подметила.

26 июня. – …Многие преподаватели считают, что я попаду в училище обязательно. А наша учительница по сольфеджио сказала, что у меня «технический аппарат поставлен очень хорошо».

Софья Ивановна подарила целый том «Сонат» Бетховена, со стихами, посвященными мне, и нам с Наташей «Музыкальный словарь». Сказала, что ей очень не хочется расставаться со мной тогда, когда у меня «появился аппетит к музыке». Все-таки я у нее был не плохим учеником. а в этом году – единственный её ученик. В своей рекомендации в училище она написала всё хорошее обо мне…

Приведу окончание письма Софьи Ивановны (от 15.09.58):

«…Надо учесть, что работа в Училище ведется в другом плане, там требуется уже „готовая продукция“. Интерес к ученику вызывается его хорошей работой и самостоятельностью. Если этого нет, педагог гладко и без сожаления расстается с учеником. Вот это меня страшит и заставляет задуматься – сможет ли Олег все это выдержать и при этом еще 10-й класс! Ведь важно не только поступить – важно еще удержаться и быть там на высоте».

Золотые слова моего педагога! О содержании этого письма родители не сказали мне тогда ни слова, как и Софья Ивановна. Но в беседах с ней я делился своими мыслями о «моем» будущем в музыке: по окончании «Гнесинки» мне учиться в 10-м классе, а в случае удачи – и в Училище им. Гнесиных. Как всё это «совместить»?

Сказать, что я не переживал, не поступив на фортепианное отделение Училища (о чем рассказал выше), значит – ничего не сказать. Было обидно, что, как мне казалось, на взлёте, когда появилась настоящая тяга к музыке, хотелось играть больше и лучше, получая от этого удовольствие (чувство, которое пришло к годам 14-15-ти и сопровождало все последующие годы), я увидел перед собой «шлагбаум» – не был принят в Училище.

И одолевали сомнения: поступить в училище в 17 лет? В этом возрасте уже поступают в Консерваторию – выпускники Мерзляковки, например, – школы-десятилетки. Куда мне было угнаться? Например, я так и не знаю судьбы Володи Петрова, игравшего на выпускном экзамене фортепианный Концерт Грига. Софья Ивановна говорила: «С этим концертом заканчивают Консерваторию!» Понимал также, что большим пианистом вряд ли стану, хорошим – наверное…

* * *

Когда учился в «Гнесинке», я знал, что мой педагог по фортепиано была очень близка Гнесиной. Подтверждение этому нашел, готовя эту заметку.

Сначала обратился к Википедии – о Софье Ивановне ничего конкретного нет (или плохо искал). Но есть книга – «Елена Фабиановна Гнесина: воспоминания современников»27. И на одной из страниц Софья Ивановна вспоминает: «Я получила музыкальное образование и работала всю свою жизнь преподавателем класса фортепиано в учебных заведениях имени Гнесиных…».

А если расшифровать «…всю свою жизнь»?

На другой странице прочитал: «Старшими из авторов (книги. – О.Т.), ее (Гнесиной. – О.Т.) современников дооктябрьского времени – являются С.И.Апфельбаум и М.А.Гурвич, пришедшие в „Училище сестер Гнесиных“ в 1906 и 1907 годах». И, наконец, Софья Ивановна – «пианистка, педагог. Закончила Училище сестер Е. и М. Гнесиных по классу Евг. Ф. Гнесиной в 1915 году, педагог Школы-семилетки им. Гнесиных (1931—1971). Заслуженный учитель РСФСР»28.

И ее сын – Виктор Юльевич Апфельбаум (1916—1963) – занимался музыкой. В одном из «примечаний» в той же книге приводится такое высказывание Елены Фабиановны Гнесиной: «У нас был очень талантливый ученик – Витя Апфельбаум, он блестяще кончил училище. Но любовь к рисованию взяла верх. Он пошел в Суриковский институт и стал художником. Музыку он, однако, никогда не бросал. Она дала ему тонкое, ясное, чистое восприятие мира и уменье красками передать это на полотно».

Член Союза художников СССР, Виктор Юльевич известен такими работами, как большой поясной портрет Е.Ф.Гнесиной (находится в одной из комнат Мемориального музея-квартиры Е.Ф.Гнесиной), второй – в вестибюле Концертного зала Российской академии музыки имени Гнесиных.

Софья Ивановна вспоминала «историю» создания этих портретов:

«Много забот, любви и внимания проявила Елена Фабиановна и к моему сыну, Виктору Апфельбауму. Елена Фабиановна хотела, чтобы он в будущем выбрал путь музыканта, но судьба решила иначе. Окончив училище Гнесиных, Витя поступил в Академию художеств и стал профессиональным художником, членом Союза художников. Елена Фабиановна поняла его и не сердилась. После войны, возвратившись с фронта, Виктор написал два портрета Елены Фабиановны и подарил ей, а также ряд пейзажей, которые до сих пор украшают стены ее кабинета. Их обоюдная привязанность была крепкой и нежной. И когда однажды к Елене Фабиановне пришел известный художник с просьбой написать ее портрет, Елена Фабиановна, поблагодарив, сказала, что ее хорошо и с любовью пишет другой художник – В. Апфельбаум, воспитанник их учебных заведений».

Сын Софьи Ивановны – автор полотен: «Сирень», «Лесной пейзаж», «Берег Оки. Лодки», «Розы», «Ландыши», «Натюрморт с арбузами». И… натюрморта «Грибы»! Так можно назвать эту великолепную картину, которую Софья Ивановна подарила моим родителям…

Уроки, занятия, концерты…

…Ундина Михайловна приняла меня в свой класс, в котором занимался десять лет – вплоть до 1970-го, когда полностью погрузился в работу над диссертацией.

Занятия проходили дважды в неделю по вечерам. Я не пропускал ни одного, если не был в командировках переводчиком суахили с делегациями из Восточной Африки, приезжавшими к нам по приглашению КМО СССР.

Новые пьесы разучивал дома, и так, потихоньку-потихоньку, «доводил» их, пока не получал от Ундины Михайловны новое произведение. Строгая, но доброжелательная, она никогда и никого не ругала (например, за то, что кто-то не выучил к сроку домашнее задание). Нередко оставался в классе послушать других. И когда тот или иной ее ученик играл, она переживала так, словно сама была за роялем.

Меня поражали её руки, точнее, ладони – маленькие, пальцы – короткие, но крепкие, хваткие. Ундина Михайловна легко играла «с листа», чего я просто не умел и не умею – ну, не дано! Как, впрочем, и подбирать по слуху те или иные мелодии, «песенки». Пробовал не раз: правой рукой получалось, но двумя руками никак – подводил «аккомпанемент» левой рукой. Когда понял это (давным-давно, еще в школьные годы29, и мне не верили!), смирился, но ущербным себя не считал (и не считаю) – у каждого, наверное, «свои» способности…

За время учебы в Фортепианном классе МГУ я вышел на уровень, как минимум, выпускника музыкального училища. Исполнял произведения (а некоторые играю до сих пор), Баха, Бетховена, Шопена, Рахманинова, Глинки, Скрябина, Балакирева, Сметаны, Шимановского, американского композитора Мак-Доуэлла («Осень» и блистательную пьесу «Perpetuum mobile» – «Вечное движение»).

А также Николая Пейко – его удивительную «Сонатину-сказку», сочинение 1942 года, в разгар Великой Отечественной войны! Это – волшебство звуков! Воистину прав великий скрипач и музыкант Иегуди Менухин, сказавший однажды: «Ни одна нота не играется без осознания её вкуса (!)», и «Ухо чувствует звук (!)»30. Знал ли, нет эти слова молодой тогда советский композитор (позднее – профессор Московской Консерватории, 1916—1995) – не так важно. Пьеса Н. Пейко лишь подтверждает их правоту.

* * *

Никогда раньше мне и в голову не приходило – есть ли что в Интернете об этой прекрасной пьесе? Да и сравнивать – с чего бы это? А тут вдруг в ответ на мое послание-письмо (с «вложением» – «Африканист…») моя давняя знакомая написала, что «прослушала Пейко, и мне понравилось…».

Вот и задумался: КАК и ГДЕ? Сообразил – в Интернете. И нашел! В Яндексе, Единственный исполнитель – Виктор Мержанов (1919—2012). В 1960-х побывал на двух его концертах, впечатление – никакое…

Запись прослушал (его исполнение 1963 года), этот пианист меня разочаровал. Во многих местах, по-моему, – просто «топорно», кое-где – «затянуто», да и «музыкальность» страдает. Нет! Не для НЕГО сочинил Пейко эту пьесу!

В мои те самые годы эту пьесу нигде не слышал (а о записях/пластинках и речи не было). И, думается, Ундина Михайловна вовсе не случайно дала её мне – в классе-то у неё было 15—20 человек! Отчетливо помню, как однажды, на одном из уроков, она сказала: «Олег, знаете, вы мне больше нравитесь, чем Наташа» (сестра некоторое время работала педагогом-ассистентом Ундины Михайловны в ее классе). Посмотрев на меня (наверное, в моих глазах она увидела «немой» вопрос), У.М. добавила – «Вы более музыкальный…». Вот именно! Потому музыка и называется «музыкой»!

Я сохранил собственную игру конца 1950-х – середины 1960-х: записывал, играя дома на пианино, на привезенный родителями из Осло норвежский магнитофон «Bunderptakker». А потом, много-много позднее, в 2001-м (перед поездкой в Эфиопию), придя к маме, с магнитофонных лент с того же магнитофона переписал на аудиокассету (на 120 минут). Пленки «постарели» (ведь без малого прошло почти сорок лет!), кое-где слышно уже плохо, местами пришлось их даже склеивать ацетоном. Старший сын Артём (ему уже 51) из аудио перевел записи на диск, а совсем недавно его второй сын Филипп (наш второй внук по старшинству, ему 22 года) часть из этих записей разместил в Ютюбе, а вскоре выложит еще три файла с «моей» музыкой…

Так вот, у меня – непрофессионала (хотя и профессионально играл благодаря Ундине Михайловне) – ВСЁ, КАК НАДО!!! Пейко оказался «моим»! Не похвальбы ради, но мое исполнение – куда как по-Пейко, а не по-Мержановски. Кстати, Ундина Михайловна была весьма невысокого мнения о Мержанове как исполнителе-интерпретаторе.

Выше я посвятил всего одну строку пьесе Мак-Доуэлла «Perpetuum mobile». Моя запись игры начала 60-х – сохранилась.

Тоже поискал. В Гугле есть, а «первая» в списке исполнителей – какая-то девчушка 10-ти лет! Подумал – «Вундеркинд? Быть того не может, чтобы в 10 (!) лет играть эту пьесу!» И оказался прав: ученическое исполнение гамм и пр. под названием «Вечное движение», и не более того. Прослушал и другую, в титрах – «мне 26 лет…». Чуть лучше, но практически то же самое, без «изюминки», хотя и написано, что она, дескать, лауреат каких-то конкурсов.

В Гугле, кто бы ни играл «Вечное движение», по хронометру получается 2 мин. с лишним. А у меня – 1.30. «Чувствуете разницу»?..

…Участвовал и в концертах Фортепианного класса в Малом зале консерватории. В первом – в 1961 году, на который Ундина Михайловна пригласила своего учителя Г.Г.Нейгауза. Она сказала тогда: «Впервые народный коллектив выступает на сцене Консерватории!» А также в 1965 и 1967 годах. К каждому из таких концертов выпускались «программки», а на улицах Москвы – афиши концертов Фортепианного класса МГУ…

Я писал родителям в Таиланд, где отец в 1961—1962 годах работал в нашем посольстве:

4 августа, 61 – …Очень хорошая новость. Для юбилейного (25 лет классу) концерта нашему классу дали Малый зал Консерватории, концерт будет в 15—20 числах октября. Вероятно, я буду играть в 2-х отделениях.

На последнем занятии 30 июня разговаривал с У.М. … Она сказала, что я многое сделал как «в области пианистического мастерства», так и вообще.

О нашем классе появилась хорошая статья в ж-ле «Музыкальная жизнь» (1961, №10), посвящается нашему концерту 20 апреля. Как говорила Ундина Михайловна, концертом интересовались такие композиторы, как Хачатурян, Кабалевский. Статья очень и очень положительная и толковая. Между прочим, в ней фигурирую и я.

…В последних числах июня о нас была передача по радио. Все это – подготовка к 25-летию класса. Буду играть: в I отделении – Глинка «Среди долины ровныя» и Балакирев «Полька»; во II – американский. композитор Мак-Доуэлл «Осень» и «Perpetuum mobile»…

9 октября – Последние полмесяца занимаюсь музыкой столько, сколько возможно, по 3—4 часа в день, главным образом – в клубе ДКГФ, больше не мог, т.к. существуют занятия и в институте. Вчера был концерт в общежитии Студгородка МГУ на Стромынке, в Сокольниках. Полный зал, слушали хорошо. Программа та же, что будет 12-го, приглашены корреспонденты из редакций газет и журналов. Будет, очевидно, и Г.Г.Нейгауз, шеф Фортепианного класса МГУ. Мы рассматривали этот концерт как смотр наших возможностей. Я играл неплохо, сам это чувствовал… Все вещи у меня сделаны почти-почти. Нужна уверенность и главное – звук, сейчас работаю над этим…

13 октября – Вот и прошло мое первое выступление на сцене Малого зала Консерватории. Сыграл успешно. Но расскажу по порядку.

В 23.30 10 октября была генеральная репетиция в Малом зале. Играли в порядке очереди: кто дальше живет, тот раньше играет. Я играл в 2.30. Усталости не чувствовалось, домой вернулся в 3.30…

…Концерт 12 октября должен был начаться в 19.00. Я пришел первым в 6 часов и сразу – за рояль в артистической. Хорошо разыгрался. Вообще, весь день держал себя в бодром настроении.

Выступать первым, задавать тон всему концерту – дело сложное, тем более в юбилейный концерт. Но волновался меньше, чем 8 октября (концерт на Стромынке), и поэтому играл лучше, больше всего следил за звуком, а это главное в моих произведениях в I отделении.

Когда после вступительного слова объявили мой номер, как можно спокойнее вышел, поклонился. А кланяться еще не научился: «Кланяться надо уметь» – говорит и показывает Ундина Михайловна (и эту «школу» я/мы тоже проходим в её классе). «Вариации…» Глинки сыграл, на мой взгляд, удачно. Балакирева («Полька») играл неплохо, но немного хуже, чем на репетиции, сделал не всё, что хотел, в смысле оттенков, да и педаль в одном месте «подкачала». Аплодировали мне довольно сильно, пришлось «выйти на поклон».

В середине первого отделения пришел сам Нейгауз. Очень жаль, меня он не послушал. В зале было много преподавателей консерватории, представителей печати, был и фотокорреспондент, а в «Вечёрке» заметка о предстоящем нашем концерте.

Второе отделение имело большой успех. Все произведения – новые, редко или почти не исполнявшиеся у нас…

С «Осенью» справился на все 100%, сам чувствовал, а вот с «Вечным движением» получился казус. Внезапно в одном пассаже сбился с темпа, т.е. «потерял» ритм – продолжать играть дальше бессмысленно. Вся прелесть этой пьесы как раз в точности, ритме, технике, она должна исполняться в одном порыве. Я страшно разозлился и начал сначала. На этот раз сыграл, наверное, хорошо – аплодировали так, как еще ни разу не слышал: то ли это в мою поддержку – мол, «не стоит расстраиваться из-за осечки», то ли я действительно хорошо сыграл.

Ребята из класса говорили – здорово! А У.М., когда я вдруг остановился, в сердцах сказала (передали ребята, которые вместе с ней слушали концерт на балконе): «Вот болван, забыл!» А потом, когда я раскланивался, добавила: «Молодец, большие у него способности»!

Может быть, это слишком, но пришлось три раза раскланиваться перед публикой. Пишу так подробно потому, что уж очень много впечатлений от этого концерта. И как всегда, когда неплохо сыграешь, в дальнейшем хочется сыграть еще лучше и произведения более сложные.

Был я не единственным, кого вызывали 2 раза на сцену. Наибольший успех выпал на долю Иры Черкашиной (тоже из ИВЯ), которая с блеском исполнила «Жонго» Фернандеса, или «Танец бразильского негра». Она вообще молодец и больше всего мне понравилась.

В заключение концерта мы всем классом вышли на сцену поприветствовать Ундину Михайловну. Все-таки, какая она молодец! Как педагог и человек.

…Заниматься музыкой сейчас придется меньше, чем в период подготовки к концерту. Нужно больше времени уделять учебе и научной работе. Чувствую, что Л.А.Фридман – преподаватель по эконом. географии, имеет на меня кое-какие виды. Нужно это доверие оправдать. Конечно, большее время буду уделять сейчас именно этому. Музыка (очень жаль, конечно) – во вторую очередь…

Солистом Фортепианного класса МГУ играл в Доме работников искусств на Большой Бронной (уже давно там синагога), в домах культуры ЗИЛ, МПС (министерства путей сообщения), на других площадках.

Из письма в Таиланд:

4 мая, 62 – …Получил справку о том, что являюсь солистом Народной филармонии (несколько человек из нашего муз. класса вошли в состав недавно открытой Народной филармонии).

Играл и в Кремлевском театре, где бывал на разных концертах. И не предполагал, что когда-либо сам буду в них участвовать. Это произошло так.

На одном из уроков (наверное, в 1964 году, осенью) Ундина Михайловна сообщила, что вскоре в Кремлевском театре состоится «большой концерт, и Вы там выступите».

В день концерта вечером прошел через Спасские ворота (по списку, с предъявлением паспорта). Вошел в здание, мне показали несколько артистических комнат. В одной из них увидел пианино. Немного поиграл, «разогрел» пальцы. Но было прохладно. В ожидании выхода на сцену надел меховые перчатки (те самые, что купил в Ходейде! Всегда брал их с собой, когда предстояло играть в концертах). Согревая пальцы, разминал ладони – одну, другую, и так – несколько раз.

По коридорам, за сценой – суматоха: к своим выступлениям готовятся, кто как может. Я же хожу туда-сюда, вдалеке от зала, и что там происходит – не слышно. Но вот раздался один звонок, второй и, наконец, третий.

В те времена «большие» концерты начинались с выступления чтеца, а вслед за ним – обязательно классическая музыка. Я и стал её исполнителем.

Когда услышал: «Шопен, полонез до-минор. Исполняет солист Фортепианного класса МГУ Олег Тетерин» – вдруг занервничал. Выхожу на сцену, иду к роялю, поклон зрителям. Увидел огромный зал – и меня охватило какое-то волнение, словами не передать. Начинаю играть и… забываю, как играть дальше! Остановился, посмотрел в зал… Прошло, наверное, полминуты, и я начал снова. Полонез у меня «получился», хотя мог сыграть и лучше. Надо иметь навык выступать на большой сцене, когда из зала смотрят на тебя сотни глаз. Такого «навыка» у меня не было…

Как и другим ученикам Фортепианного класса МГУ, не забыть её слова: «Самодеятельностью я не занимаюсь!» – пианистов своего класса Ундина Михайловна готовила на высоком профессиональном уровне. Она воспитывала музыкантов, а не просто «исполнителей».

Было бы большим преувеличением утверждать, что Ундина Михайловна как-то выделяла меня среди других в классе. Я же понимал, что некоторые из ее учеников были «посильнее» меня.

После концерта в Малом зале Консерватории. Ундина Михайловна Дубова-Сергеева (в центре), слева от нее – Саша Дубянский, справа – автор

и Дима Гальцов. Крайняя слева – Лия Турусова. 12 октября 1961 г.

Назову, прежде всего, Иру Черкашину, выпускницу ИВЯ с японским языком, в свое время она окончила Центральную музыкальную школу (ЦМШ) при Консерватории. А также Галину Царицыну, тогда кандидат экономических наук, доцент экономического факультета МГУ; Сергея Бутковского, филолога. И особо – Диму Гальцова, студента физмата МГУ, которого, как рассказывала Ундина Михайловна, она готовила к одному из Конкурсов им. Чайковского (сейчас доктор физико-математических наук, композитор, автор замечательных вокальных циклов на стихи М. Цветаевой, Б. Пастернака, М. Князевой).

С другими, по-моему, был «на равных». Это – Лия Турусова с экономического факультета; Гиви (грузин, с юридического) и Наташа (филфак) Яковлевы – муж и жена; Наташа Зимянина с филфака (дочь секретаря ЦК КПСС М.В.Зимянина, удивительно скромная девушка). И… Саша Дубянский! Тогда студент ИВЯ с тамильским языком, ныне доцент, кандидат филологических наук, преподает в ИСАА.

Саша тоже учился в школе им. Гнесиных! Об этом узнал летом 2012 года на… встрече «выпускников» Фортепианного класса МГУ, устроенной у себя в квартире Ирой Черкашиной (уже очень давно Дунаева, по фамилии мужа, Владислава Ивановича, журналиста-международника с японским же языком31).

Елена Фабиановна Гнесина (в центре) в своем кабиннете и ее сестра Ольга Фабиановна (слева) с учениками музыкальной школы-семилетки.

Среди них Саша Дубянский (стоит справа) и автор (слева), в середине – наверное, Володя Петров.

Нас, к сожалению, собралось всего пятеро: включая Иру – Лия, Дима, я и Саша. Он показал пожелтевшее фото: группа учеников – мальчики и девочки (многие с пионерскими галстуками) – вокруг сидящих в креслах Елены Фабиановны Гнесиной и ее младшей сестры Ольги. Среди них, сзади, и мы с Сашей: стоим бок о бок, нам – лет 14—15.

«Ветераны» Фортепианного класса МГУ.

Слева направо: Лия Турусова, Саша Дубянский, автор, Ира Дунаева

и Дима Гальцов. 2012 г.

И вспомнил – была и у меня такая фотография! Но куда-то и давно затерялась. И вот – она снова передо мною, спустя более полувека! Удивило и то, что Саша помнил: моим педагогом была Софья Ивановна Апфельбаум. Признаюсь, то, что Саша Дубянский – мой «однокашник» по музыкальной школе, для меня стало приятным «открытием». По «Гнесинке» его я не запомнил…

В нашем классе занимался и Марк Подберезский. Встретишь такого, как он, и невольно скажешь про себя – «не от мира сего». Именно таким его запомнил. Как пианист-исполнитель был слабым; мне говорили, что играть на пианино он научился, придя к Ундине Михайловне в класс. Но Марк стал композитором, писал музыку. И однажды на концерте фортепианного класса – и не где-нибудь, а в Малом зале Консерватории – исполнил пьесу собственного сочинения! На занятиях у У.М. видел его редко, но регулярно – на наших концертах.

Что-то нашла в нем Ундина Михайловна и была внимательна к нему, как и ко всем своим ученикам. К каждому из них у неё был свой подход, сужу об этом хотя бы по себе. Внимание Ундины Михайловны я всегда ощущал. Как опытный педагог и профессиональный музыкант, зная мои способности и возможности как исполнителя, она удивительным образом подбирала такие произведения, которые, в конечном счете, у меня получались совсем неплохо, например, «Вальс» Шуберта-Листа. И при этом даже не замечал свой «природный» недостаток, играя, в частности, «Революционный этюд» Шопена.

* * *

В Гугле есть исполнители «Вальса» Шуберта-Листа (каприс, Венские вечера, №6). Разные, и их немного. Послушайте. Какая-то «девчонка» – не в счёт. Мне комментировать даже не хочется, отсебятина какая-то. У неё не было такого педагога, как у меня! Видимо, она плохо представляла, как танцевали ВАЛЬС на балах в веке XIX-м. Если бы представила (как удалось мне), играла бы по-другому…

Об исполнении Котляревского, профессора, – он «так» слышит и играет (его право). Наибольшее впечатление произвел Владимир Горовиц. Мастер! По исполнению – тонкому (хотя я, местами, и не со всем согласен с его исполнением, но это – тоже моё право). У меня неплохо получалось (запись – есть)…

Из письма в Таиланд:

19 апреля, 62 – …29 марта играл «Вальс» Шуберта-Листа во II отделении афишированного концерта, посвященного Листу в Клубе МГУ, а также играл его 24 марта, и 6 апреля – на «капустнике» ИВЯ.

…Вошел «в контакт» с преподавателем английского языка на почве музыки. «И все-таки, вы молодец!» – сказала Муза Николаевна. Но на её занятиях «молодцом» бываю редко – «пятёрок» почти нет, чаще «4», а то и «тройки». Она брала у меня интервью для стенгазеты. Ей поручено написать о «капустнике» ИВЯ 6 апреля, на котором получил 9 баллов (из 10). Играл очень хорошо в начале, самому даже понравилось. Как потом сказали из класса нашего музыкального, «звучало фундаментально, чувствовалось, что пьеса все-таки сделана».

Однако играл с таким чувством – трудно передать, чем оно было вызвано, – что где-то должен быть срыв, ошибусь, подзабуду. И действительно, под самый-самый конец, где, казалось бы, и ребенку трудно ошибиться, неудачно взял пассаж, палец у меня соскочил с правильной ноты. И пока «пыркался», всем стало ясно, что все-таки играл с ошибкой в этом месте. В итоге – 9 баллов…».

В Доме звукозаписи

На втором году занятий в классе Ундина Михайловна организовала запись одной из пьес моего репертуара – «Среди долины ровныя… Вариации на русскую народную песню» Михаила Глинки» Глинки – в Доме звукозаписи на ул. Качалова (сейчас Малая Никитская). Хорошо помню, как проходила эта запись, а её «детали» – в моем письме в Таиланд:

10 января, 62 – 4 января записывались на радио в Доме звукозаписи. Из 6 человек из нашего класса трое прошли наверняка, как сказала Ундина Михайловна, в том числе и я.

Полутемное помещение, небольшой зал. В центре – рояль, крышка – поднята, освещение сверху. Поодаль, в стороне, за широким стеклянным экраном – звукооператоры и У.М., перед ней – микрофон.

Сел за рояль, поправил стул, попробовал педали, клавиши, а потом сыграл какие-то гаммы, пассажи, аккорды. Это заняло минуты две-три. И слышу моего педагога: «Олег, давайте начнем».

Запись – дело сложное: малейшая неточность – всё начинается сначала. Вообще же, записываться очень интересно. Сидишь один у рояля, ты никого не слышишь – полная тишина. Ты и рояль, да еще микрофон, из-за которого у некоторых нервы не выдерживают. Говорю это не про себя. Волнения я не испытывал – публики-то нет рядом! Сыграл Глинку. По ходу исполнения У.М. несколько раз меня прерывала, подсказывала где, что и как сыграть иначе, лучше, тоньше.

Вторая попытка оказалась, видимо, лучше – Ундина Михайловна ни слова не сказала. Но по окончании снова сделала какие-то замечания. Наконец, слышу: «Ну, а теперь запишем. Олег, соберитесь, учтите, что я говорила».

Чем чаще исполняешь эту пьесу, тем больше находишь что-то новое, так и здесь.

Когда записывались, нас прослушивала какая-то контрольная комиссия. О ней мы ничего не знали, когда играли, наверное, чтобы не волновались. На недавнем уроке Ундина Михайловна сказала, что мою игру, в частности, признали хорошей, «стильной» (т.е. в стиле Глинки, очевидно)».

«Вариации…» Глинки в моем исполнении не раз звучали в те годы, например, по «Маяку» (заполняя паузы музыкой, как и сейчас на FM 91,6 – «Радио-культура»). Звучали они по московскому радио и 25 января в передаче о Фортепианном классе МГУ, которую я записал тогда на свой магнитофон. И папа мой слышал её по радио, когда лежал в больнице осенью… 1962 года!

Как говорила Наташа Яковлева, работавшая тогда в Доме звукозаписи, «моя» запись хранилась в «золотом фонде», но я так и не переписал ее на память для себя. И хранится ли она?..

С музыкой и на Занзибаре

Мой педагог заметно сокрушалась, что я уезжаю на Занзибар, предполагая верную утрату мною пианистических навыков. Но нет!

…Однажды, на втором-третьем месяце после приезда, направляясь по каким-то делам в Генконсульство, иду по переулкам и слышу… звуки музыки из окна продуктового магазинчика, куда часто заходил за покупками. Кто-то играл на фортепиано! От удивления остановился, послушал несколько минут.

А дальше – небольшой фрагмент из упоминавшейся выше книжки (с. 174—175):

«…Зашел в магазин, игра прекратилась, выходит знакомая хозяйка – индуска средних лет, в сари. Спрашиваю: «Кто играл?» – «Я» – ответила она, слегка смутившись. Рассказав ей вкратце, что я тоже пианист со стажем, играю с детских лет, попросил показать инструмент. В свою очередь удивившись, хозяйка провела меня в комнату. Там не рояль и не пианино, а старенький, видавший виды клавикорд! Похожий на пианино, но миниатюрнее – пониже и поуже любого из знакомых мне. И клавиатура показалась поменьше – на пол-октавы в басовом и скрипичном ключе. Оказалось, я посчитал: 88 клавиш, как и полагается. На таком инструменте мне играть не доводилось.

С позволения хозяйки я «попробовал» его: клавикорд хорошо держал строй, будто был настроен недавно, да и клавиши упругие. Спросил, можно ли, не обременяя её, иногда заходить поиграть. Она любезно согласилась. И какую-то часть свободного времени от работы я занимался музыкой в её доме…».

В дополнение к этому воспоминанию процитирую письмо Ундины Михайловны (от 16 ноября 1965 г., пожелтевшее, храню его), которое получил на Занзибаре. Почерк – красивый, слегка размашистый, но «твердый», отчетливый, и обращение ко мне на «Вы»:

«Дорогой Олег! Примерно месяц назад получила Ваше письмо. Хотела тут же Вам написать, но обстоятельства сложились против моих намерений. За 2 месяца, прошедших с начала учебного года, у меня было лишь 3—4 выходных дня. Университет (фортепианный класс) занимает не только все будние дни, но и часто воскресенья.

Уже 14 октября у нас был первый в этом сезоне классный концерт в Доме дружбы (на Арбате. – О.Т.) по приглашению польско-советского общества. Программа посвящалась годовщине смерти Шопена. Вступительное слово сделал один из наших крупнейших музыковедов проф. И.Ф.Бэлза32.

Был полный зал. Весь концерт записал Радиокомитет и 3 раза передавали по Московскому радио. Кроме того, запись концерта была передана в Варшаву…

В конце сентября – начале октября прошел новый прием в класс. Записавшихся было больше 100 человек. Слушала в несколько приемов. Приняла 8 человек! (Как видно, уважаемый читатель, мне в 1960-м крупно повезло! Наверняка и тогда «записавшихся» к Ундине Михайловне вряд ли было меньше). Несколько человек числятся в кандидатах. Они регулярно напоминают о своем существовании и довольно нетерпеливо спрашивают: «Может быть, вы кого-нибудь отчислили из класса?»

…Готовлю совершенно новую программу: 1-е отделение посвящается фортепианным транскрипциям (от Глюка до Листа), 2-е, задуманное мною еще в прошлом году, состоит из произведений молодых Ленинградских (так в тексте. – О.Т.) композиторов. Все ноты я получила в рукописях лично от авторов. В Москве эти произведения будут исполняться впервые. Я ездила в Ленинград (у меня ведь там старые знакомства) и отобрала то, что мне понравилось. Но рукописи не так просто было получить! Произведения трудные и написаны современным музыкальным языком.

Основная работа уже позади. 20-го и 27 октября были первые закрытые концерты. Главный, открытый афишный концерт состоится 30 ноября у нас, в Д/К на Манеже. По-видимому, вызовет интерес у уважаемой прессы. Посмотрим! Конечно, очень волнуюсь. Не жалею себя в работе, но и с учеников требую много. Впрочем, Вы знаете (выделено мною. – О.Т.).

Теперь о новостях лично-индивидуального порядка. Ира Черкашина работает на своем факультете педагогом, ее пригласил деканат. Приходится ей очень трудно: аспирантура, работа, маленький ребенок. У Наташи и Гиви будет прибавление семейства. В таком же примерно положении Люда… и Оля… Но все приходят в класс и, как ни странно, занимаются! Дима Гальцов в аспирантуре, как говорит, «на физ-факе и в аспирантуре у У.М.Дубовой в классе». Так же, как и Лия Турусова…

Ну, вот, как будто бы обо всех «стариках» написала. Вам все шлют большой, большой привет, желают успехов в работе и успехов в борьбе с комарами!

…Вам, Олег, за успехи прошлого года преподнесли бинокль (красивый, в футляре). Это – по линии Университета. Горком Союза за участие в смотре (Всесоюзном смотре художественной самодеятельности. – О.Т.) наградил Вас грамотой и 10-ю рублями. Все это Вы получите, когда вернетесь.

Напишите, удается ли Вам заниматься? Каковы теперь Ваши взаимоотношения с занзибарцами? Какая там сейчас у Вас погода?

Как-то в Б. зале Консерватории встретила Ваших маму и папу. У обоих цветущий вид

…Да, забыла. Из ИВЯ у меня новый ученик (индийский факультет) Саша Дубянский (выделено мною. – О.Т.). Безусловно, способный человек. Если получите это письмо до 30-го ноября, думайте о нас. Все очень волнуются… Пишите о себе подробно. О делах, людях, стране. Как Вы себя чувствуете?

Обнимаю и целую Вас. Желаю здоровья и благополучия.

Ваша Ундина Михайловна.

P.S. Лев Александрович хотел бы приветствовать Вас на языке суахили, но пока еще его не изучил. Поэтому шлет Вам азербайджанский салам и русский привет».

На мой взгляд, это письмо позволит читателю составить более полное впечатление об этом неординарном человеке, что, быть может, не удалось автору этого эссе.

«Концертштюк» Вебера

Вернувшись из Занзибара, я продолжил занятия в Фортепианном классе МГУ. Играя дома и разучивая новые вещи, заметил – как ни странно было для меня самого, после Занзибара пальцы стали «бегать» быстрее! Наверное, это заметила и Ундина Михайловна.

…Осенью 1966 года на одном из уроков Ундина Михайловна сказала: «А давайте-ка попробуем с вами выучить „Концертштюк“ Вебера» – и передала мне ноты33. Посмотрев на обложку, обратился к ней: «Но здесь написано – для двух фортепиано» – «Если всё получится, аккомпанировать буду я». И, сев за рояль, сыграла с листа некоторые фрагменты этого произведения. Музыка мне понравилась, и выучить у меня «получилось».

Ундина Михайловна включила меня в состав участников концерта по случаю 30-летнего юбилея Фортепианного класса МГУ. Концерт был афишированный, он состоялся в начале 1967 года в голубом Октябрьском зале Дома Союзов. Вместительный зал был полон. Я открывал второе отделение, играл Вебера – искрометное произведение, музыкальный шедевр, крайне редко исполнявшийся у нас тогда, да и сейчас. Аккомпанировала Ундина Михайловна.

Очень требовательная, она редко раздавала похвалы своим ученикам, и я не был исключением. Но на этот раз, собрав после концерта всех его участников, Ундина Михайловна сказала: «Вы, наверное, заметили, что в зале присутствовал Арам Ильич Хачатурян. Мы давно знакомы, и я пригласила его на наш юбилей. Так вот, когда спросила, кто ему больше всех из моих учеников понравился, знаете, что он ответил? – Олег Тетерин», и с улыбкой посмотрела на меня.

Такая оценка дорогого стоит. Так было, я это помню…

* * *

В Интернете нашел я «своего» Вебера. Но все исполнители (и их немного в Гугле) играли с оркестром! Но откуда в ДКГФ МГУ на Моховой, в начале 60-х, свой оркестр? Потому и играли на двух роялях (т.е. «в переложении» для них). Конечно, не мне тягаться с Клаудио Аррау, которого я прослушал. Однако исполнение одной пианистки (молодой девушки «в белом», почти моего возраста тех лет) мог бы сравнить со своим собственным (по памяти, конечно же, ибо у меня нет моей записи). И всё же, читатель, – послушайте: виртуозная вещь! Что и понравилось, наверное, Хачатуряну в моем исполнении…

«Музыка – дело тонкое»

Я не самонадеян, отнюдь. И вовсе я не «Рихтер», «Гилельс» и другие великие и знаменитые. Но и совсем уж «средним» себя не считаю. Что мог, что любил (при тех технических возможностях, что имел, отнюдь не беспредельных) – получалось…

Вообще же (перефразируя известное): «Музыка – дело тонкое».

Особенно мне по душе Шопен. Еще со времен учебы в «Гнесинке». Его произведения «малой формы» – ноктюрны, вальсы, полонезы, экспромты. Но более всего – в минорной тональности, например, «Ноктюрн» фа минор. Именно поэтому среди исполнителей полюбилась Белла Давидович (р. 1928 г.). Побывав впервые на её концерте в середине 1950-х, в программе которого были исключительно произведения Шопена, старался больше не пропускать ее концертов, и не только в Москве. Так, отдыхая с родителями в Сочи в 1956 году, узнал из объявлений, расклеенных по городу, о ее выступлении в летнем театре, под открытым небом.

Родителям в Осло писал:

3 мая, 59 – …Сегодня вечером намереваюсь получить удовольствие: иду на фортепианный концерт Беллы Давидович. Она играет Шопена. В том числе и мой «Ноктюрн». Очень интересно, как она играет его? Это имеет для меня большое значение, т. к. Апфельбаум и Бунакова советуют играть по-разному. Мне больше по душе совет (конечно, не совет, а игра) Софьи Ивановны.

Могу лишь согласиться с теми, кто считает Б. Давидович лучшей из современных интерпретаторов Шопена.

В 1960-е годы в Зале им. Чайковского слушал Леонида Зюзина (1916—1986). Поражался, КАК играл этот незрячий (с рождения) музыкант!

* * *

C той поры, как жил в Венгрии, а потом в Норвегии (в летние каникулы вместе с сестрой в 1957 и 1958 годах), и по сей день – в моих ушах фокстрот, свинг и буги-вуги, король твиста Чабби Чеккер (его «Twist again»), Тони Бенетт – его «In the middle of an Island» (1957), например. Нравились и блюз, и джаз, не говоря о рок-н-роле в исполнении Билла Хейли (его «Round around the clock») и, конечно же, Элвиса Пресли. Вообще – синкопированная музыка, ритмичная, с «переходами» из мажора в минор, и наоборот.

Тогда же на одной из пластинок услышал «You are my destiny» Пола Анки. И музыку, и слова он сам написал! А как исполнил! И всё это – в 17 лет!!! (почти мой ровесник – р. 1941 г. Пожалуй, с тех лет стал я «отслеживать» своих ровесников в разных областях и сферах). А как он пел «Diana» и «Crazy love»! Тоже в 1957 году. После него ставлю «на равных», пожалуй, только Тома Джонса с его «Дилайлой» (впервые услышал Тома, когда работал переводчиком-диктором в Отделе вещания на суахили Московского радио в конце 60-х).

А Дорис Дей (р. 1922)? Или Пэт Бун (р. 1934) – «Tutti Frutti» (1956), например, в его исполнении; «Anastasia» (1957) – памяти Анастасии, одной из дочерей Николая II, – слезы наворачиваются! А также – «Bernadine» (1957), «A wonderful time up there», «It’s too soon to know» и «How Deep is the Ocean» (1958). Или дуэт «The Lips» (две очаровательные девчушки-американки), и многие другие «американцы с англичанами».

На Занзибаре, где тогда (в 1965-1966-м) можно было заказать-купить всё, что по душе, приобрел пластинку произведений великого Моцарта в джазовом, блистательном, исполнении! И впервые услышал, как поёт Нэт Кинг Коул, его удивительный, «бархатный» голос. Очень жаль, что он так рано умер.

Классика, одним словом, – на все времена. Как и «Биттлз» позднее. В этом ряду не по мне «…камни» с Мик Джаггером – ну, очень похожий (или – наоборот, что, думаю, вернее) на нашего «неувядаемого» Леонтьева.

Не скрою, была «борьба» – с папой (с мамой у нас были одинаковые музыкальные вкусы: что нравилось мне, она любила, а что любил я – ей нравилось). Строгий, он был равнодушен к эстрадной (как тогда говорили), «легкой» музыке, и следил в мои юношеские годы, как бы увлечение «западной» музыкой не оказало на меня «тлетворного», по его словам, «влияния». Но я устоял! И приносил пластинки с проигрывателем в школу на вечера. Однажды дело дошло до «рукоприкладства» – проигрывая и отобрав пластинки, уже собирался уходить, как отец вдруг выхватил одну из них и в гневе грохнул об пол. Это была пластинка «Istanbul Konstantinople now». Её-то как раз я и обещал принести в школу. И что же? Папа ушел, а я взял клей «БФ-2» и склеил, как сумел. Получилось! Я обещал, я принес – пластинка «играла»…

Спрашивал себя: «Как музыка может „неправильно“ влиять? На что?» Музыка потому и называется музыкой, считал я, что она разная: может называться «классической», «западной», «восточной», современной-несовременной, ещё какой-то. Так что, и «классика», и другая музыка (ведь музыка же!) – всё это во мне. Многое принимаю, немало и того, что безразлично. При этом – никаких «авторитетов», предпочтения есть, но это – личное…