Светлый человек из Еревана

Светлый человек из Еревана

Пространственная отдаленность тяжесть утраты лишь усугубляет: прощаться трудно всегда, но на расстоянии – труднее.

…Альберт Шарурян, профессор Ереванского университета, доктор филологических наук, знаток армянской поэзии Средних веков запомнился тем, без чего можно быть и доктором любых наук, и профессором, и сколько угодно преподавать в университетах. Альберт Шарурян запомнился порядочностью.

Чуть было не сказал «повышенной», хотя порядочность усредненности не признает. Она либо есть, либо ее нет – такова природа этой эфемерно тонкой, почти неуловимой материи. Перефразируя сказанное об Иосифе Бродском, наличие подобной субстанции в человеке можно обозначать и так: «В нем была какая-то существенность. При всех своих недостатках он обладал чем-то таким, что делало его безусловным обладателем вот того самого, чем он безусловно обладал». Витиевато, но заставляет задуматься.

…Особенность начала 90-х годов прошлого века состояла еще и в том, что с профессорами можно было познакомиться в очереди за хлебом, где все равны, но не одинаковы. Неординарность человека, внешне удивительно напоминавшего Уильяма Сарояна, проявлялась и в том, что в ограниченном пространстве стояния за насущным непонятно как, но очень быстро, вроде бы из ничего и как бы вдруг возникала аура уступчивости, взаимопонимания и всеобщей доброжелательности. Поначалу казалось, что это от узнаваемости Шаруряна в своем микропространстве: перекресток улиц Туманяна с Алавердян, где он прожил не одно десятилетие, и где его действительно знали все. Но вот, охотясь за хлебной пайкой, мы часто заступали за линию своего ареала, и что? А то же самое.

Почему так, объяснить не могу. Попробуйте сделать то же и вы – в большинстве случаев обеспечено снайперское… непопадание. Дело, видимо, в том, что порядочность хороша не от случая к случаю, не в порядке разовой акции, а чтоб была сама по себе, постоянно и на всю жизнь. В большом и малом, хотя границы здесь размыты. Вот маршал Ахромеев, например, перед тем как повеситься, пришел к буфетчице и рассчитался за все, что задолжал. Большое это или малое, если смотреть с позиции человеческой порядочности?

…Как интеллигент времен дружного поклонения всему сугубо армянскому и долбания всего того, что армянским не признавалось, являясь представителем плеяды университетских запевал-вольнодумцев, Шарурян был просто обязан отвернуться от прожитого и пережитого за все прошедшее время, впасть в крутой национализм, а затем, по возможности аккуратно, из него выходить. Не пришлось, слава тебе Господи…

…Мне жаль, что, проходя утром мимо дома, где жил мой друг, я уже не услышу стрекота пишущей машинки. Летом он выносил ее на балкон (чтоб не мешать внукам спать), зимой перебирался на кухню, но отчетливо высвечивался в окне.

– О чем пишешь? – спросил я его в один из дней великого армянского оледенения, беспросвета и недоеда.

– О Мецаренце.

– Зачем? – поинтересовался я, обводя руками муторное пространство вокруг.

Он не удивился, не обиделся.

– Потому, – объяснил, – что наши великие забываются: Мецаренц, Фрик, Варужан, Овнатанян… А не должны. Вот выйдет книжка, попадет на глаза – какой ни есть повод вспомнить. Я ведь денег за это не прошу.

Книжка вышла – деньги на издание дал Католикос. О гонораре не было и речи.

…Ереван меняется не только внешне, но и по сути. Суть – в истинных, потомственных ереванцах. Перемены же еще и в том, что эти люди уходят: неслышно, тихо, как падающие с платана листья. Обидно в каждом отдельном случае, но неизбежно в целом.

После Альберта Шаруряна остались дети, внуки, и я бы не позволил себе назвать их здесь, если бы писал некролог, а не просто заметки по поводу того, что еще одним порядочным человеком в Ереване стало меньше. Согласитесь, грустно…