Глава 23 Дыхание черных пантер

Глава 23

Дыхание черных пантер

Это… черные герольды смерти, ее посланцы.

Сесар Вальехо

О, блистательная и собачья судьба! Сесар Вальехо, как я нежно тебя ненавижу![68]

Сесар Вальехо

Пантера (Felis pardus) вместе со всеми ее разновидностями — ягуар, гепард, кугуар и др. — является одним из самых опасных существ в этом мире. Но самая страшная из них — черная пантера.

VII съезд Отечественного фронта проходил с 10 по 22 апреля 1972 года. Пока я постоянно сидел на своем месте в зале. И старательно пытался услышать и запомнить все, что говорилось на этом новом для меня языке, на котором мне придется разговаривать уже с завтрашнего дня. Рядом со мной сидел Ганчо Ганев (брат Христо Ганева), революционер старой закалки и бывший министр, сохранивший в себе живую человеческую сердечность. Кто знает почему, но сейчас он пустился рассказывать мне нескончаемые анекдоты — заниматься делом, в котором он не был силен. Ганев постоянно толкал меня локтем в бок:

— Но ты же пропустил самое интересное. Что ты рот раскрыл, слушаешь этих, на трибуне? Они только глупости умеют говорить!

— Подожди, что-то я не понял, что означает это переливание из организации в движение и наоборот?

— Это означает переливание из пустого в порожнее.

Когда наконец милейший Ганчо услышал, что меня выбрали первым заместителем председателя Национального совета, он сконфузился и извинился передо мной. Пробираясь сквозь удивления и поздравления, я оказался в зале позади президиума. Там прогуливались, перед тем как разойтись, высочайшие лица и ответственные товарищи. Я легко нашел Георгия Трайкова. Он стоял точно посередине и с наигранным равнодушием принимал поздравления в своем новом качестве председателя Национального совета. Значит, это его первым заместителем меня выбрали. Я как раз раздумывал над тем, как ему представиться, когда услышал, как Трайков обращается к своему личному помощнику:

— Минчо, где этот паренек Левчев? Приведите-ка его, хочу на него посмотреть.

— Вот он я. Я уже здесь.

— А, это ты? Молодец!.. Тодор сказал тебе, что ты будешь работать, а я управлять?

— Сказал! — хладнокровно соврал я, потому что все было ясно с самого начала без всяких уточнений.

— Ну тогда все будет в порядке. Мы сработаемся. Я буду приходить в ОФ к одиннадцати. Завтра в одиннадцать меня встретишь.

Сразу же после окончания съезда я пошел в Национальный совет на бульваре Витоша. Казалось, даже горы померкли перед вечным сиянием. В этот час в здании находилось лишь несколько старых сотрудников, которые будто специально остались, чтобы ввести меня в новый для меня мир. Один из них — еврей Бети Мандил — проявил неожиданное остроумие:

— Добро пожаловать в долину слонов!

— А это еще что такое?

— Вы разве не знаете? Я объясню: в Индии, в джунглях, есть одна таинственная долина, куда престарелые слоны уходят умирать. Здесь, в Национальном совете, собираются престарелые политические мастодонты. Поэтому его так и называют.

— Но я же не слон! И не такой уж я старый.

— Разумеется! Тогда, возможно, вы охотник за слоновой костью. Охотники тоже ищут волшебную долину.

— Хватит уже о долинах! Союз охотников и рыболовов напротив!

Мне вспомнилась Долина роз, из которой я едва спасся. И вот опять новая долина…

Меня проводили в мой кабинет. Мне он показался неприветливым. Комнатка была сравнительно узкая, до самого потолка обшитая темными деревянными панелями. Письменный стол казался несоразмерно большим и был заставлен разноцветными телефонами. Я плюхнулся на стул и не помню, сколько просидел, погрузившись во мрак размышлений: выдержу ли я? Я понимал, что в отношении меня применен испытанный революционный подход: нагрузить молодого специалиста ответственностью за все то, о чем он даже представления не имеет. Неужели в мой ранец упал пугающий жезл? Зазвонил ярко-красный телефон, заставив меня вздрогнуть, как от будильника. Я взял трубку и услышал голос, который показался мне ехидным:

— Бонев! Как ты себя чувствуешь, Бонев?

Когда-то давно, когда я, исключенный студент, отчаянно ухаживал за Дорой Боневой, ее ревнивые коллеги злили меня, обращаясь ко мне — Бонев. И вот сейчас, забыв, что до вчерашнего дня в этом кабинете работал д-р Владимир Бонев, но не забыв мальчишескую обиду, я банальнейшим образом выругался. И тут же, сообразив что к чему, бросил трубку. На следующий день мне объяснили, что красный телефон — самый важный. Этот аппарат ВЧ — высокочастотный (совпадение с большевистским ВЧ — «вертушка чрезвычайная» — это закономерная случайность), поэтому его невозможно прослушать. Им пользовались только члены политбюро и еще несколько товарищей из самых высоких эшелонов власти. Интересно, кого я выругал во время своего самого первого разговора на самом высоком уровне? Дай бог, чтобы это оказалась судьба.

На следующий день я встретил Георгия Трайкова и проводил его в кабинет. Прямо напротив моего, причем огромных размеров. Помещение было по-старомодному величественным и даже в чем-то необычным. Может, необычным этот кабинет делала его история, но Георгий Трайков удивился совсем не так, как я:

— Надо же! Вот он какой. Когда-то он казался мне просторным и красивым. А сейчас — совсем обыкновенным. Ты знаешь, что в этом кабинете работал Георгий Димитров? Вот здесь, за этим столиком, мы с ним беседовали тет-а-тет… а в твоем кабинете напротив работал Вылко Червенков.

Георгий Трайков — новый председатель легендарного Отечественного фронта, — как ребенок, осматривал каждый уголок своего кабинета. Сначала он сел за дорогой резной стол и проверил, скрипит ли стул. Потом принялся внимательно рассматривать через большое окно дома на другой стороне улицы.

— Левчев, кто живет напротив? Ты проверил?

— Напротив?! Откуда мне знать!

— Как откуда тебе знать?! Как откуда?! Что это еще за выраженьице? Так вот, заруби себе на носу, что из дома напротив меня могут застрелить! Причем даже не из винтовки, а из пистолета в меня попадут с такого близкого расстояния!

Помощник Георгия Трайкова подавал мне какие-то таинственные успокоительные знаки.

— Это моя работа, товарищ Трайков. Я обо всем позабочусь.

— Хорошо, Минчо. Поставьте что-нибудь между окном и занавеской.

Председатель взял меня дружелюбно под руку, и мы сели за столик поговорить. Как бы «между прочим» он рассказал мне, сколько раз покушались на его жизнь и как взрывалась бомба у него в доме, а затем приступил наконец к деловым уточнениям:

— Каждое утро я первым делом захожу в Государственный совет. Там я бреюсь, просматриваю газеты, а парикмахер рассказывает мне новости. Потом я навещаю своих друзей в Постоянном присутствии. И пью кофе, потому что там он самый вкусный. А затем мы обсуждаем всякое-разное… К одиннадцати же часам я буду приходить сюда. Теперь, Левчев, скажи, чем ты будешь меня угощать?

— Виски или коньяком.

— Тито велел мне пить коньячок. По чуть-чуть! Для сердца. Минчо, позаботься о коньяке.

Когда я познакомился с Георгием Трайковым, он был уже развалиной. Но развалины могут порой поведать больше, чем все свидетельства современников вместе взятые. Конечно, с ними следует обращаться очень осторожно, чтобы тебя не завалило, если вдруг руины обрушатся. Поскольку я дружил с сыновьями Георгия Трайкова — с Харлампием, которого мы звали Бушо, и в особенности с Бояном, то надеялся, что все обойдется. Но Бушо нелепо погиб в автомобильной аварии. Это наверняка ускорило психологический срыв его отца. Сначала он держался спокойно и достойно исполнял свои представительские функции. После того как в 11 часов он выпивал рюмку обещанного коньяку с руководством Национального совета, мы оставались с ним наедине и вели человеческие, даже в чем-то сентиментальные беседы.

Однажды Георгий Трайков принес показать мне альбом с фотографиями времен его ранней молодости.

— Вот тут я ученик солунской гимназии. Я был потрясающим гимнастом. Сможешь меня узнать на фотографии? Вот я в полосатом трико. А вот тут я с пашой, который вручил мне награду за то, что я ходил на руках. А в политике приходится иногда ходить вверх ногами, и если ты плохой гимнаст, то попросту сорвешься!

Боже мой! Этот человек жил под турками! Это казалось мне такой далекой эпохой: тогда я гонялся за ящерками в развалинах крепости Царевец, а Сумасшедший Учитель Истории насмешливо смотрел на меня.

Наконец (к сожалению, этот конец наступил слишком скоро) Георгий Трайков покинул так называемую реальность. Однажды он не захотел пить коньяк с руководством и строго распорядился:

— Левчев, отложи все дела. От тебя мне надо только одно: свяжи меня как можно скорее с Харлампием. Понятно?

В кабинете находился незнакомый человек. Он отвел меня в сторону и прошептал:

— Я доктор. Не спорьте с ним. Он будет все реже и реже появляться здесь.

Так я и груз ответственности остались наедине.

ОФ — Отечественный фронт? Все меньше оставалось тех, кто помнил первоначальный смысл и силу этого политического иероглифа. Куда исчезли внезапно появившиеся 9 сентября 1944 года возбужденные и на удивление целеустремленные люди, которые принесли на красных лентах, на плакатах и знаменах эту странную аббревиатуру — ОФ? Сегодня старая формула, согласно которой Отечественный фронт должен из организации стать движением, а из движения — организацией, означала, что он должен возникнуть, когда в нем появится нужда. А пока такой нужды не было, ему не стоило вмешиваться в политическую жизнь, потому что со всеми своими злопамятными слонами он мог явить собой неприятную ретроградную силу.

— Мы — это община с исчезающими функциями! — шутил бай Ангел Цветков, секретарь по организационным вопросам, лучезарный и очень земной человек, агроном по профессии, человек с большим партийным опытом и вольный духом.

Никто, кроме него, не помогал мне с таким бескорыстием на коварном политическом поприще. Вдобавок с ним можно было сыграть в теннис или сходить на охоту.

А в Отечественном фронте мне приходилось работать и с такими людьми, перед которыми дрожали даже нынешние начальники. Например, с Раденко Видинским. Бывший командир партизанского отряда, а нынче — мрачная тень в низине. Я говорил с ним, чтобы понять, чем он так огорчен.

— Социализм не развивается, как надо, Любомир. Человек мельчает…

В его голосе слышались интонации бывшего учителя.

— Что ты имеешь в виду?

— Куда сознательность подевалась, я тебя спрашиваю? Вот на нашем последнем съезде мы купили красные гвоздики и стали раздавать их делегатам. За просто так. Ну раз тебя выбрали делегатом, ты что, сам себе не можешь гвоздику купить? Это же на народные гроши! Но кто думает сейчас о народных грошах?

— Ну, бай Раденко, ты не можешь требовать от всех быть такими идеалистами, как вы тогда, в партизанские времена…

— Знаешь что, Левчев, и в наше время были гнилые людишки, но мы их терпеть не могли. А сейчас терпим. Вот что я тебе расскажу. Приближалось 9 сентября. Мы уже знали, что назавтра захватим власть. И мы спросили своих в землянке: «Скажите, чего бы вы хотели в первую очередь, когда власть уже будет нашей?» И что, ты думаешь, услышал я от некоторых? Бойка — ты ее знаешь как Марию Захариеву — ответила: «Я, товарищ Видинский, лягу дома и наконец высплюсь». А я ей и говорю: «Бойка, спи сейчас сколько влезет, потому что когда мы будем у власти, на тебя столько работы навалится, что даже вздремнуть будет некогда!» Или вот шофер у нас один был, так он мне выдал: «А я, когда власть будет нашей, хочу „фиат“ водить. Очень мне „фиат“ хочется!» Я аж подпрыгнул: «Это что же, твой идеал, да?! Водить „фиат“?! Ну-ка снимай ружье и катись отсюда!»

— Да подожди ты, бай Раденко, чего раскипятился? — влезаю я в его рассказ.

Но он никак не успокоится:

— Никаких подожди. С такими только так и надо!

Исторические старцы любили спорить со мной. Я знал, какая дикая ненависть воодушевляла их в политике. Но чувствовал, что со мной они шумят по-доброму. Возможно, их шокировали мои поэтические выдумки (например, я предлагал переплавить гильзы от снарядов в барельефы с портретом Левского и отметить ими все двери, за которыми он находил убежище). А может, они просто искали общения. Мне вспоминается один из старичков, который всегда заканчивал словами:

— Левчев, Левчев, ну что ты знаешь?! Разве тебе известно, что значит захватить власть кровью?!

И уходил, оставляя меня в муравейнике мурашек.

Но слоны, даже разъяренные, далеко не самые опасные животные. И даже пантеры не так страшны. В ОФ доживали свои дни и те существа, которые казались самой скромностью (а по существу были пираньями). Именно они в былые времена раздавали ставшие знаменитыми карточки ОФ, без которых нельзя было купить ни хлеба, ни обуви, без которых нельзя было поступить в университет. Со времен этих страшных «документов» осталась одна поэтическая эпиграмма:

–  Ламару дядя Ламар!  —

один ослик сказал. —

Одна у нас с тобой муза,

но ты же член Союза.

Если и случится у тебя прокольчик,

главное, что дали тебе талончик.

Все это стало уже историей. Теперь ОФ предстояло стать всенародным символом демократии. А главным практическим выражением этого прекрасного символа стал сбор вторсырья, макулатуры и всякого мусора, напоминающий о ленинских «полезных идиотах».

Так что же я мог сделать в долине слонов? Изменить их ход мысли? Изменить жизнь джунглей? Неужели моя задача была настолько безумно-романтичной? Все эти старые, но еще действующие революционные персонажи наверняка сильно изменили мой собственный образ мыслей, но сам я повлиял на них едва ли. И поскольку я все еще находился в этой долине, мне оставалось только адаптировать старый анекдот к создавшейся ситуации: «Может ли слон надорваться? Да, если он постарается поднять уровень деятельности Отечественного фронта». А для всех остальных — для тысячи таких же наивных, как я, — я оказался чем-то бесполезно-иллюзорным, вроде консультанта в газете «Народна младеж», который должен был отвечать на графоманские письма, потому что vox populi, vox dei.

Вскоре после моего избрания на съезде Тодор Живков пригласил меня на семейный обед в старую партийную резиденцию на Витоше. Я был с Дорой, Живков с Людмилой, пришел еще Иван Славков, а вот Мара Малеева была уже безнадежно больна. Блюда оказались легкими, а если бы не Иван, то мы обошлись бы и без выпивки. Я ожидал, что этот первый разговор прояснит что-то.

Я был напряжен, возможно — даже смешон. Живков говорил мало и непринужденно, как если бы мы просто болтали, но я знал, что он ничего не говорит просто так и наблюдает за всеми. Когда же я его наконец спросил, каковы мои задачи в Отечественном фронте, он ответил без всякого пафоса, что надеется, что я смогу внести побольше культуры в эту закостенелую систему. «Уничтожь шаблоны. Ты делаешь это, даже сам того не желая. Придай им немного уверенности в себе. Говорят, этого добра у тебя хватает. Когда немного вникнешь в проблематику, мы с тобой вернемся к нашему разговору». Мне показалось, что осталась некая недоговоренность, что-то такое, что ускользнуло в солнечную тишину гор. И это чувство не покидало меня многие годы. Возможно, мы приучены литературой (или же своей собственной душой), что все должно быть мотивировано судьбою…

Моя последняя встреча (не буду вмешиваться в Божий промысел!) с Тодором Живковым состоялась спустя 22 года.

Когда фонд Фернандо Риело удостоил меня всемирной награды за мистическую поэзию, я получил два неожиданных поздравления: от царя Симеона II — изгнанника — и от Тодора Живкова, бывшего генсека, сидящего под домашним арестом у подножия Витоши. «Из газет я узнал о том, что Вы получили награду. Меня особенно радует, что литературная премия стала поводом для того, чтобы о Болгарии заговорили в положительном контексте…» — писал мне царь. А Тодор Живков… На одном мероприятии журналистка Невена Шевалиева, которая работала над его мемуарами, передала мне устные поздравления и добавила, словно бы от себя:

— Неплохо бы тебе увидеться со стариком!

Такая деликатность была излишней. Я предложил ей договориться о моей встрече с Живковым. На беду, газеты назавтра сообщили, что ему предстоит переселение в Центральную тюрьму. То есть репортеры будут еще внимательнее следить за всеми передвижениями вокруг Бояны, надеясь обнародовать очередную сенсацию. А мне так не хотелось оказаться между молотом и наковальней. Журналисты и без того получили инструкцию бранить меня и выполняли ее с величайшим усердием. Несмотря на это, я все же пошел на встречу. Может, это был последний шанс увидеться с тем, кто четверть века оберегал мою голову.

Утро выдалось туманным. Шел зимний дождь. В правительственной дачной зоне не было ни души. Живков встретил меня у дверей. Мы впервые обнялись и похлопали друг друга по спине, как официальные гости, которые приветствуют друг друга во время официальных визитов. Потом мы вошли в холодную комнату, обставленную разномастной мебелью. Предметы плохо сочетались друг с другом. Вошла пожилая хмурая женщина, которая спросила, что я буду пить — кофе или чай. Я выбрал кофе. Живков тоже попросил кофе, но женщина категорически отвергла эту просьбу:

— Вам чай! Никакого кофе! Врач не разрешает!

После нескольких дежурных фраз Живков вдруг пустился в долгие рассуждения о ситуации в Болгарии. Мол, концепция правительства ошибочна, выбрана неправильная модель… Эти идеологемы вернули меня в прошлую эпоху. Я словно слушал очередной доклад на очередном историческом съезде… только вот в зале остался всего один делегат, и этим неудачником был я. Вдруг мне послышался далекий тонкий вой полицейской сирены. «Ну вот, — сказал я себе, — за ним уже едут». У меня побежали мурашки при одной только мысли, что мне придется присутствовать при этой сцене. Но оказалось, что это посвистывает калорифер, который изо всех сил пытался разрядить атмосферу в комнате. И я решил прервать «съезд». Я сказал, что засиделся, что у меня есть несколько вопросов, а потом мне надо будет идти. Живков вздрогнул, точно пробудившись.

— Что за вопросы? — спросил он с подозрением.

Я ответил, что пишу автобиографическую книгу и что в связи с этим меня интересует: почему он решил довериться именно мне, идеологическому грешнику и неуправляемому поэту, и выпустить меня в большую политику? Живков не разрешил записывать его на маленький диктофон. Некоторое время он будто пытался понять вопрос — или же искал ответ в каком-то долгом ящике своей усталой памяти, рылся в шкафу ненужных воспоминаний.

— Ты имеешь в виду Отечественный фронт?

— Да, именно о нем я и спрашивал.

— Почему? Да потому, что нам был необходим молодой культурный человек, который умеет разрушать шаблоны…

Признаться, я ожидал наконец услышать то самое тайное соображение, которое ускользнуло от меня когда-то давно и так и не поддалось расшифровке. И сейчас я был разочарован, как ученый, который установил, что Марс необитаем, и вслед за этим почувствовал, как на него наваливаются печаль и одиночество…

Намного больше говорит американский исследователь Джон Белл в уже упомянутой книге «Болгарская коммунистическая партия от Благоева до Живкова». Проследив изменения, в результате которых Джагаров стал «вице-королем», он пишет: «Любомир Левчев, талантливый поэт с большим потенциалом, который начал свою карьеру как бунтарь, становится близким семье Живковых в качестве главы Союза писателей и первого заместителя Людмилы Живковой… Он был одним из самых главных менеджеров болгарской культуры. Несомненно, эти взаимоотношения вызывают вопрос: кто кого использовал? Живков ли использовал приманки в виде всяческих благ и власти, чтобы держать интеллигенцию в узде, или же сами интеллигенты пользовались своими отношениями с Живковым, чтобы постепенно расширять свою свободу действий? Возможно, наблюдались элементы того и другого одновременно…» (с. 140).

— А что думаешь ты сам, черт побери?! — вспылил Сумасшедший Учитель Истории, потеряв терпение. — Почему другим надо отвечать на твои вопросы?

В 1972 году я думал, что Живков, проанализировав ошибки Хрущева, стал искать опору в молодом поколении и в интеллигенции. Я был уверен, что он не читал Герберта Маркузе, но полагал, что, руководствуясь своей исключительной интуицией, он аккуратно подыскивает подходящую модель. Что касается Людмилы, она совершенно не боялась открыто говорить о необходимости изменений социализма на основе нового сознания.

Находясь в поисках обновления, я, к своему собственному удивлению, наткнулся на интересный след там, где меньше всего этого ожидал: в истории Отечественного фронта.

Уже в конце 20-х годов стало ясно, что мировая революция будет ждать поезда новой мировой войны. В Коминтерне шло обсуждение новых тактик. Большевизму грозила все более жесткая изоляция, а фашизм завоевывал массы; тогда-то и появилась идея создать единые народные фронты левых сил и партий — в противовес империализму и фашизму. Как ни странно, идея принадлежит не Сталину: она приписывается в основном Георгию Димитрову, Пальмиро Тольятти и Морису Торезу. Эти демократические фронты, или коалиции, и в самом деле играли важную роль во время Второй мировой войны и сразу после ее окончания. Болгарский Отечественный фронт, который включал в себя аграрную партию, общество офицеров «Звено», социалистов, социал-демократов, либералов, радикалов и, разумеется, коммунистов, совершил переворот 9 сентября 1944 года. Тогда он установил свою власть, которая на первый взгляд казалась демократичной — пока не пришло осознание того, что это лишь ширма для советских амбиций… Тогда иллюзия разрушилась изнутри, и остался лишь внешний фасад.

Несмотря на то что КПСС и Советский Союз приписывали себе все новые и новые успехи на мировой исторической арене, в 60–70-е годы они попали в такую идейную и политическую изоляцию, что их дальнейшее существование было под вопросом. Требовалось наладить новые связи с реальными историческими процессами. Сам социалистический идеал нуждался в новых образах. Парадоксально или нет, но ситуация напоминала канун новой мировой войны. Запахло катастрофой.

Мой мозг, уже погруженный в мистерию революционного мышления, чувствовал, что где-то под руинами фронта еще теплится важный и, возможно, по-прежнему живой смысл.

В 1972 году его стоило искать вовне, а не снаружи…

Лалю Ганчев — только что избранный секретарь по международным вопросам — был одной из самых колоритных фигур в Национальном совете. Я немного знал его, поскольку он приходился тестем Владко Башеву. Немного — потому что Лалю долгие годы был послом в Швеции. Один из странных изгнанников Земледельческого союза. Говорят, все его боялись, а мы тут же подружились. Я с удовольствием слушал долгое время подавляемые исповеди политического одиночки. Лалю учился странствуя (где-то в Югославии). Ездил в Париж с Илией Бешковым. Георгий Димитров говорил ему: «Лалю, Лалю, вот бы ты был чуть-чуть постарше, встал бы во главе Земледельческого союза!» Сейчас, когда Лалю и впрямь стал постарше, он излучал энтузиазм и энергию, как жеребец, которого наконец-то ненадолго выпустили на свободу. Он тут же занялся организацией поездки в Латинскую Америку, чтобы установить контакт с местными едиными фронтами. «Сейчас правда в этих странах! — говорил он так, словно хотел вернуться в свою молодость. — Там мировая революция!»

История будто подслушивала наши разговоры.

В сентябре мне сообщили, что в Болгарию приезжает Анджела Дэвис и я должен заняться организацией ее пребывания, то есть встретить, сопровождать на программных мероприятиях и, наконец, проводить на аэродром. Уже тогда Анджела была героиней всемирного масштаба. По крайней мере так писали в наших газетах. Портрет чернокожей красавицы с пышными, как одуванчик, волосами стал хитом. Но очень немногие знали о ней больше того, что упоминалось в прессе: что ее как коммунистку судили за участие в акциях «Черных пантер». А что было тогда известно о «Черных пантерах»? Но раз их судили в США, значит, это наши люди и герои. Такова была логика пропаганды. А логика популярности была другой: Анджела была симпатичной, вызывающей, интеллигентной, загадочной — у нее было все, что нравится дикой интуиции толпы.

Анджела прилетела 17 сентября, в воскресенье, на несколько дней раньше запланированного, и программу пришлось стряпать на ходу. Ее сопровождала семейная пара: Кендра и Франклин Александри. Они были ее сверстниками, того же роста и цвета кожи, но у них не было ее изумительного обаяния. После восторженной встречи в аэропорту я отвез их в резиденцию напротив гостиницы «Плиска».

Оставшись наконец без свидетелей, мы сели выпить кофе и принялись с любопытством и удивлением рассматривать друг друга. Я помню, как солнце, словно в черном зеркале, отражалось в грациозном изгибе ее спины. Я слышал ее дыхание, но между нами будто зияла пропасть. И разговор тоже поначалу походил на некое смутное эхо. Я попытался пошутить:

— Как поживают наши любимые «пантеры»?

Гости переглянулись.

— Если вы думаете, что мы из их числа, то ошибаетесь! — засмеялась Анджела. — «Пантеры» смотрят на интеллектуалов с недоверием. Хотя мы можем быть и пострашнее их.

Я сменил неудачную тему на более близкую — литературу. И тут неожиданно Кендра оживилась:

— О да, Анджела пишет стихи.

Анджела осадила ее и попыталась все обернуть в шутку:

— Когда мне было три года, мама отвела меня на поэтическую встречу с Ленгстоном Хьюзом. В конце по его просьбе я станцевала одно стихотворение.

Но кем на самом деле была эта Анджела Дэвис? Какое послание было скрыто в ее появлении и в ее исчезновении? Позволю себе одно отступление в черных тонах.

В штате Алабама есть сравнительно небольшой городок — Бирмингем. Расовые страсти закрепили за ним прозвище Бомбингем. Но в этом немалая доля преувеличения. Его самая большая бомба родилась 26 января 1944 года в семье учителей Дэвис и была названа ими Анджелой. В то время считалось, что революционизация темнокожих афроамериканцев имеет уже двадцатилетнюю историю. Начало было положено братством железнодорожников пульмановских спальных вагонов. Это было одно из самых престижных мест работы, до которого мог тогда дорасти негр.

Рассматривая фотографии Диламса — одного из основателей братства, я вздрогнул от удивления: в нем все напоминало моего дядю Драго, Железного Человека. Возраст, судьба, даже внешность… Вымазанный в саже и смоле, мой дядя был чернее Диламса. А о черном досье на него даже не стоит упоминать. Дядя рассказывал мне, что свой первый пистолет он купил после Первой мировой войны у солдата, француза-сенегальца…

У братства железнодорожников было одно опасное качество: оно представляло собой организацию постоянно перемещающихся людей — и носильщиков идей. Люди в движении создали движение борьбы за гражданские права.

Робкая отличница Анджела Дэвис закончила нью-йоркскую гимназию имени Элизабет Эрин в Гринвич-Виллидж.

К тому времени к железнодорожникам примкнули новые, более радикально настроенные организации, такие как «Адвокаты черной силы», влиятельная группа «Черный дом» и (что особенно важно) «Студенческий координационный совет против насилия», которые медленно накаляли страсти на далеком Юге.

В 1961 году Анджела поступила в бостонский колледж, выбрав специальностью философию литературы. Студенты читали Роберта Лоуэлла и Алена Гинзбурга, но не бунтовали, как разночинцы, оккупировавшие университет Беркли и приглашавшие Джоан Бейс спеть им о равенстве и свободе (1964 г.).

Анджела провела каникулы во Франции и съездила на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Хельсинки. Там она познакомилась с кубинскими революционерами. Они были настоящими — даже пахли порохом. Говорят, что Анджела чаще дружила с белыми. В Париже ей понравилось. И она вернулась туда в 1963-м, потому что тема ее дипломной работы звучала так: «Ален Роб-Грийе и новый роман». Во время стажировки Анджела добралась до самого Стокгольма. А во Франкфурте чуть не обручилась с немецким студентом.

Осенью 1964 года она снова вернулась в Бостон и стала посещать лекции Герберта Маркузе, увлекшись его критикой буржуазного общества. В своей автобиографии Анджела проявила себя как прекрасный словесный портретист: «Когда Маркузе выходил на подиум на уровне нижнего яруса амфитеатра, он как бы парил над всеми в аудитории. В нем было что-то внушительное, что рождало абсолютную тишину еще до того, как он начинал говорить». После того как Анджела осилила научный труд Маркузе «Эрос и цивилизация», она записалась вольнослушателем на его курс «Европейская политика после Французской революции». Наконец она набралась смелости и попросила его о консультации, желая получить совет по библиографии. Подобную консультацию приходилось обычно ждать неделями, но Анджела получила ее сразу. Наблюдая за Маркузе вблизи, она замечает «любопытный блеск его глаз» и «слишком земную улыбку». Но этот намек на сходство с лисой случаен. Вообще-то Анджела воспевает в своем учителе абсолютно все: «Сочетание его осанки, седых волос, сильного акцента и внушительности с исключительно богатой эрудицией способствовало тому, что он выглядел вечным, как бы резюмируя собой всю философию». Хорошо сказано! Но наибольший интерес представляет сама их беседа: «Вы правда хотите изучать философию? — медленно, с ударением на каждом слове спросил профессор Маркузе. Он постарался произнести эту фразу так серьезно и глубоко, как будто она была ритуальной при посвящении в некое тайное общество, вступить в которое можно лишь при условии, что ты останешься в нем до конца жизни». Тут Анджела — как великолепный медиум — уловила механизм распространения и существования идеала. Он нуждается в тайном обществе. Или, если хотите, в замкнутом обществе. Не в смысле сегодняшней псевдодемократической фразеологии, нет. Идеалу требуется философия тайны, дезинфицирующая истину. И продолжение этого ее открытия очень логично: «Тогда, — сказал ей Маркузе, — вам стоит начать с досократиков, с Платона и Аристотеля…» О да! Оттуда! И даже еще раньше — с пифагорейцев и тех, кто были до них! Самой большой бедой нашего марксизма было то, что он начинался с Маркса. А источников марксизма было всего три…

Герберту Маркузе тоже нравилась Анджела, он ценил ее и потому посоветовал вернуться во Франкфурт — традиционный центр немецких марксистов, чтобы пройти повторную стажировку у его друга Теодора Адорно. Так она снова попала в среду немецкого радикального студенчества, предводительствуемого Руди Дучке.

Как раз в это время, осенью 1966 года, в Окленде темнокожие активисты Бобби Сил и Хью Ньютон основали партию самозащиты «Черные пантеры». Говорят, что название было придумано д-ром Мартином Лютером Кингом, но Мартин — это божий херувим по сравнению с Ньютоном и Силом, которые любили прогуливаться и фотографироваться в черных кожаных куртках, в беретах а-ля Че Гевара и с автоматами в руках. А чтобы кто-нибудь ненароком не подумал, будто оружие — это всего лишь бутафория, Хью Ньютон застрелил оклендского офицера полиции. И после дикой подстрекательской речи Рапа Брауна толпа подожгла школу в Сакраменто.

«Летом 1967 г., — пишет Хью Пирсон в своей книге „Тень пантеры“, — черный гнев против расизма перерос в насилие» (Hugh Pearson, The Shadow of the Panther. Addsion-Wesley Publishing Company, 1994).

В судьбоносном 1968 году революционная волна вроде бы достигла своего апогея. Спустя два дня после убийства Мартина Лютера Кинга две «пантеры» — Кливер и Хьютон — организовали нечто вроде шоу: получасовую стрельбу по полицейским. Были жертвы. Среди них — и сам Хьютон. Из искры возгорелись 100 городов Юга. До 1968 года партия «пантер» была немногочисленна. Но после похода ее сторонников во главе с Ньютоном и красноречивым Кармайклом через всю Калифорнию ряды партии стали быстро пополняться. Усилилось влияние маоизма. Структура партии была оригинальной. У нее были председатель — Бобби Сил — и несколько министров. Хью Ньютон назывался министром обороны. Области находились под руководством капитанов. С 1967 по 1969 год в боях с «Черными пантерами» были убиты 9 и ранены 56 полицейских. А у «Пантер» насчитывалось 10 убитых (число раненых неизвестно), и 348 человек были арестованы.

Однако уже осенью того же 1968 года стали заметны симптомы упадка. Кармайкла отстранили от национального руководства. Он громко заклеймил насилие, женился на африканской певице Мириам Макебе и уехал в Гану. Был отстранен и еще один герой — Джеймс Форман. Он стал тихим и мирным преподавателем в Университете Цинциннати. А в 1970 году племянник старого вождя-железнодорожника Диламса был избран в конгресс США… Возникло подозрение, что партия «пантер» разъедена изнутри агентами и провокаторами, подосланными ЦРУ.

Анджела Дэвис встретилась с Кармайклом в Лондоне; вероятнее всего, именно тогда произошло ее запоздалое знакомство с «пантерами». По возвращении в Америку она обосновалась в Калифорнии, чтобы быть ближе к своему идолу Герберту Маркузе, который тогда читал лекции в Университете Сан-Диего. (По какой-то иронии судьбы из этого процветающего современного города, который мог бы стать символом американской мечты, молодые американские парни отправляются во Вьетнам.) В 1967 году Анджела сблизилась с семьей Александри — потомственных коммунистов. Франклин и Кендра ввели ее в клуб «Че-Лумумба», а «брат» Дикон влюбился в нее. 22 июня 1968 года Анджела и Дикон одновременно вступили в ряды компартии. Немного позднее, осенью, она защитила диссертацию на тему «Против теории силы Канта». Это открыло ей двери к преподавательской карьере в университете.

До сих пор биография Анджелы окутана розовым флером добропорядочности. Но затем пришли иные времена. Летом 1969 года какой-то студент написал в газете лос-анджелесского Калифорнийского университета, что с некоторых пор у них преподает коммунистка. Эти сведения, по словам студента, он получил от агентов ЦРУ. Сначала на эту заметку никто не обратил внимания, и тогда в газете «Сан-Франциско экзаминэр» вышла новая статья, в которой преподаватель-коммунист был назван полным именем — Анджела Дэвис. Представители университета официально обратились к Анджеле с вопросом: правда ли это? Да, я член коммунистической партии! — ответила она в открытом письме. Ее уволили, но решением суда практически сразу восстановили. Потому что США по-настоящему демократическая страна. И почти тут же снова уволили — за подстрекательскую речь в защиту так называемых соледадских братьев. Кто же такие эти братья? Трое чернокожих заключенных, обвиненных в том, что они «сбросили с галеры» в соледадской тюрьме надзирателя-расиста, заставлявшего белых заключенных издеваться над черными братьями.

7 августа во время заседания суда по делу о соледадских братьях в зал вошел 17-летний Джонатан Джексон, родной брат подсудимого Джорджа Джексона, который уже успел прославиться своими письмами из тюрьмы. Юный Джонатан вынул из карманов целых четыре заряженных пистолета и раздал их «братьям». Освобожденные взяли заложников (среди которых был и сам судья) и пустились в безумную авантюру, в первой части которой им полагалось бежать в грузовике, а во второй — лететь на Кубу на угнанном самолете. Но «Черные пантеры», которые гарантировали выполнение плана, не появились, и в перестрелке с полицией погибли почти все соледадские братья, а также их судья и юный Джонатан.

Тогда губернатор Рональд Рейган сказал что-то вроде: «Если вы хотите купаться в крови, будут вам банщики!..»

В руководстве партии «Черных пантер» обвинили только что освободившегося из тюрьмы Хью Ньютона в том, что тот сорвал побег из ревности к новым героям. А газеты взорвались новостью: мол, пистолеты младшему Джексону дала Анджела Дэвис. По калифорнийским законам владелец оружия считается соучастником того, кто нажал на спуск.

Анджела была включена в список десяти самых опасных преступников, которые разыскивались американской полицией. Только в октябре 1970 года ее задержали в одной из гостиниц Манхэттена и отправили в женское отделение тюрьмы «Детекшн Гринвич-Виллидж», недалеко от ее бывшей гимназии. В канун Рождества ее перевели в калифорнийскую тюрьму «Сан Квентин» и судили в общине Санта Клара.

27 февраля 1972 года, после 16 месяцев пребывания под стражей, Анджела Дэвис была оправдана. 4 июня ее освободили. А 16 сентября мы встречали ее в Софии. Примерно в это же время вышла ее первая биография (Regina Nadelson, Who is Angela Davis? Peter H. Wyden, Inc./Publisher, New York, 1972).

Я позволю себе добавить еще кое-что о «Черных пантерах», которые все еще существуют, и их не так мало, как настоящих пантер.

«Черные пантеры». Краткий эпилог

Основателем этого движения был Хью Ньютон. Приблизительно в то же время, о котором я пишу, он застрелил одну уличную проститутку, потому что та окликнула его «Хай, беби!», а он не переносил, когда его так называли. «Я впервые убил без политического мотива», — раскаивался он после содеянного. Из тюрьмы его освободили под большой залог, собранный «пантерами». Тогда он исчез и появился лишь в 1973 году на Кубе (годом позже меня). Впоследствии Ньютон вернулся в США и в 1980 году стал доктором исторических наук (!).

Наконец, «черная пантера» Хью Петерсон был застрелен во вторник 22 августа 1989 года около 6 часов утра. Той ночью он курил травку на дружеской вечеринке. Потом вышел, чтобы раздобыть кокаин. Отправился к дому наркодилеров и забарабанил в дверь. «Откройте! — кричал он. — Это Хью Ньютон, вождь грядущей революции!» Но, возможно, именно поэтому ему и не открыли. Тогда он пошел гулять по улицам, наткнулся на знакомых дилеров и поругался с ними из-за одной дозы кокаина. Обиженный продавец стрелял в упор, выпустив три пули в голову вождя грядущей революции. Это произошло все в том же Окленде, на том же месте, где 21 год назад Ньютон застрелил офицера полиции.

На похороны в баптистскую церковь Окленда собрались тысячи скорбящих. На шикарных белых лимузинах приехали самые известные «черные пантеры». Среди них была и Анджела Дэвис.

Она выпустила свою автобиографию в 1974 году (Angela Davis. An Autobiography. Random House, New York). Вероятнее всего, она писала ее в тюрьме. Только в эпилоге черный ангелочек в белом платьице, белой шляпке и белых гольфиках, который смотрел на нас с обложки, упоминает в одной-единственной фразе о том, что, продолжая кампанию по борьбе за освобождение политических заключенных в США, она посетила СССР, ГДР, Болгарию, Чехословакию и Кубу.

Потом биография Анджелы исчезла с поверхности общественной жизни, как будто само ее появление здесь, на нашей грешной земле, было всего лишь продолжением некоей инопланетной кампании.

Мы проводили ее в четверг, 21 сентября. С Анджелой мы расстались как давние друзья — с объятьями и поцелуями. Но почти без слов. В официальном переводе любой ее вздох превращался в «Товарищ Анджела Дэвис хочет сказать, что…». Кто сказал, что то, что теряется при переводе, и есть поэзия? Теряется намного больше! Я думал о Джоне Апдайке; его констатацию того, что мы, как проклятые, никак не можем наладить нормальный человеческий контакт, я прежде связывал с политической обреченностью. Но вот коммунистка Анджела Дэвис — разве смогла она наладить такой контакт со своими здешними собратьями? Вовсе нет! Как будто каждый наш шаг навстречу отдалял нас друг от друга… Сила разъединения сильнее, думалось мне. А может, еще от сотворения мира каждый носит ангела запретов внутри себя.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

2. УКРОЩЕНИЕ «ТИГРОВ» И «ПАНТЕР»

Из книги Неделин автора Толубко Владимир Федорович

2. УКРОЩЕНИЕ «ТИГРОВ» И «ПАНТЕР» Советские войска двигались на запад. Все новые и новые территории освобождали они от фашистских захватчиков.Наряду с победоносным наступлением в Польше и Восточной Пруссии продолжались активные боевые действия 2-го и 3-го Украинских


20. Сакраменто и «законопроект против пантер»

Из книги Революционное самоубийство автора Ньютон Хьюи Перси

20. Сакраменто и «законопроект против пантер» Что настигает их, Заставляя чувствовать неловкость, страх? Сегодня они кричат тебе запретные слова: «Не делай этого», «Не делай того», «Только для белых». Ты смеешься. Единственное, что они не в силах запретить, - Сильного


Глава 20. Третье дыхание

Из книги И звери, и люди, и боги автора Оссендовский Антоний Фердинанд

Глава 20. Третье дыхание К 1996-му году мне непреодолимо захотелось начать играть совсем другую музыку — тихую, акустическую, с нюансами, сложную и в то же время доступную любому нормальному человеку. К этому меня во многом подтолкнуло недолгое сотрудничество с Юрием


Глава двадцать восьмая. Дыхание смерти

Из книги Ты покоришься мне, тигр! автора Александров-Федотов Александр Николаевич

Глава двадцать восьмая. Дыхание смерти В Улясутай мы прибыли в день возвращения отряда, отправившегося разоружать охрану Ван-Сяоцуна. На своем пути отряд встретился с полковником Домоировым, и тот приказал им не только обезоружить, но и ограбить китайцев, и, к сожалению


Глава 2. Дыхание народа

Из книги Николай Гумилев: жизнь расстрелянного поэта автора Полушин Владимир Леонидович

Глава 2. Дыхание народа Задавленный, угнетенный, но и исполненный потаенной жизненной силой, богатый здравым смыслом и крепким чувством, французский народ время от времени то тут, то там сокрушительно и буйно восставал. Стоит почитать, как описал Ромен Роллан в «Кола


Глава XVI В ЭСКАДРОНЕ ЧЕРНЫХ ГУСАР

Из книги Идиотка автора Коренева Елена Алексеевна

Глава XVI В ЭСКАДРОНЕ ЧЕРНЫХ ГУСАР Начало нового года Гумилёв проводит в Петрограде и Царском Селе, ждет производства в первый офицерский чин. После окончания школы прапорщиков поэт вновь с головой погружается в мир литературных баталий. Он встречается с литераторами,


Глава 53. Дыхание французского двора

Из книги Апостол автора Поллок Джон

Глава 53. Дыхание французского двора Прежде чем обосноваться в Нью-Йорке и сообразить, кем быть (бомжом, служащей от пяти до девяти, а может официанткой-актрисой или обиженной на весь мир одиночкой, скучающей на диване?), я решила проверить, что происходит на сердечном


Глава первая ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

Из книги Николай Гумилев глазами сына автора Белый Андрей

Глава первая ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ Иностранные корреспонденты вспоминают СССР конца 1950-х годов как прекрасную страну. Советские граждане буквально пьянели от свободы — очевидцы утверждают, что подобной эйфории не было даже в начале горбачевской перестройки. Привычный мир,


ГЛАВА VIII Экспедиция в страну черных христиан

Из книги В плену трех религий автора Хамзин Сергей

ГЛАВА VIII Экспедиция в страну черных христиан Прошло всего два года со дня возвращения Гумилева из Абиссинии, и его опять позвала Муза Дальних Странствий. Жажда новых путешествий, новых приключений постоянно томила поэта. Не эта ли неуемная жажда владела странствующими


Глава 13. Знойное дыхание Палестины

Из книги Фрейд автора Гай Питер

Глава 13. Знойное дыхание Палестины В последний день июня 2012 г. мы наконец-то познакомились с Тель-Авивом. И правильно сделали! Иначе об Израиле у нас сложилась бы слишком неправильная позиция – под впечатлением о пребывании в Хайфе. Если сравнивать эти два города, то


Глава десятая Мерцающие огни на «черных континентах»

Из книги автора

Глава десятая Мерцающие огни на «черных континентах» Вопросы, которые занимали Зигмунда Фрейда с середины 20-х годов прошлого столетия, для него не были чистой абстракцией – их значение определялось событиями личной жизни. Они снова отражали постоянный переход в


Глава десятая. Мерцающие огни на «черных континентах»

Из книги автора

Глава десятая. Мерцающие огни на «черных континентах» Что касается Отто Ранка, то кроме двух уже упомянутых работ – Lieberman, Rank и Taft, Otto Rank, написанных с большой любовью, – см. также книгу Esther Menaker, Otto Rank: A Rediscovered Legacy (1983), которая рассматривает Ранка как специалиста по