ЭМАНСИПАЦИЯ НЕГРА (1838–1843)

ЭМАНСИПАЦИЯ НЕГРА

(1838–1843)

Излечиться от детства невозможно, как считал святой Августин, которого его мать нежила и лелеяла так же, как Александра Мари-Луиза. Тем не менее можно попытаться заняться самолечением, и Александру это удавалось совсем неплохо. Вихрь женщин унес его из тенет материнской любви, которой он все же сохранял верность. Слава и деньги заставили забыть и плохо одетого подростка, и бедного, униженного молодого человека. Прежней остается лишь темная кожа. Этот комплекс он преодолевает физически, благодаря величественной осанке, необычайной силе, репутации дуэлянта, своей элегантности, нередко эксцентричной, куче почетных наград, остроумию и искусству мгновенного отражения любой словесной атаки. Так, однажды некий субъект в салоне неподалеку от него начал отпускать шуточки относительно негров. Александр сохраняет ледяное спокойствие. Тогда подобие блаженной памяти барончика Тьебо бросает ему прямой вызов.

«— В самом деле, мэтр, должно быть, вы отличный знаток негров?

— Само собой разумеется. Отец мой был мулат, дед — негр, а прадед — обезьяна. Видите, моя семья начинается с того, чем ваша кончается».

И все же от дразнивших его в Виллер-Котре мальчишек до фразы мадемуазель Марс «Здесь негром воняет», от более или менее безобидных карикатур до расистских рисунков в паршивых газетенках — все мешало ему отрешиться от своего происхождения. Великие собратья по перу наравне с ничтожными литераторами будут находить в этом происхождении лишний повод для ненависти, и даже самые благожелательные из критиков не устоят перед собственными предрассудками. И вот вам небольшая антология[1]:

1837, прохвост Леконт, играя в простодушие[2]: «Лицо у него смуглое, а волосы, длинные и курчавые, можно было бы назвать скорее шерстью <…>. В целом физиономия не столько красивая, сколько странная и весьма напоминает негритянскую маску».

«Жорж», единственный роман Александра, посвященный расовой проблеме, выйдет в 1843 году. Ашил Галле, одновременно в «le Cabinet de lecture» и в «le Voleur» отмечает его «значительный интерес», но вслед за тем делает следующее заключение об авторе: «Все, кто изучал социальное состояние колоний не по нравоучениям наших филантропов и не по фантазиям наших романистов, но непосредственно на месте наблюдений, абсолютно убеждены в той истине, что раса мулатов стоит ниже белой расы, так же, как черная раса ниже расы мулатов. Разумеется, случаются и исключения из этого правила, и прекрасный пример тому видим мы в авторе «Жоржа»; однако исключения эти крайне редки (sic) и не могут опровергнуть печального опыта, подтверждаемого всякий день».

Декабрь 1844-го, Жирарден, ссылаясь на малый успех «Крестьян», объявляет Бальзаку, что прекращает печатать его фельетон, заменяя его другим. Бальзак интересуется, какой же автор его сменит, и, узнав, что речь идет об Александре, замечает:

«— Но вы же не можете сравнить меня с этим негром!»

Совершенно очевидно, что Бальзак обвиняет здесь Александра вовсе не в том, что он приходит «на живое место». В том же году Мирекур напишет в своей дерьмовой «Фабрике романов. Дом Александра Дюма и компании»: «Внешность г-на Дюма достаточно известна: стать тамбур-мажора, члены Геркулеса в самом широком смысле этого слова, вывороченные губы, африканский нос, курчавая голова, смуглое лицо. Происхождение его читается во всем облике его персоны, но еще более того проявляется оно в его характере.

Соскребите с г-на Дюма поверхностный слой, и вы обнаружите под ним дикаря.

Он похож и на негра, и на маркиза одновременно. Но только маркиз остается лишь на внешней оболочке. Сотрите румяна, сорвите с него неряшливый его костюм, не придавайте значения отношению к нему регентства, не прислушивайтесь к языку улицы, попытайтесь проткнуть в какой-нибудь точке цивилизованную поверхность, и негр покажет вам свои зубы.

Маркиз исполняет свою роль на публике, негр выдает себя в близких отношениях. <…> Прекрасный пол восхищен блеском известного имени, покорен безумной расточительностью, привлечен обещаниями, таящимися в крепком мужском сложении, но прекрасный пол, заметим мы, не замедлит прибегнуть к помощи флакончика с эфиром, дабы нейтрализовать некий подозрительный запах, нахально примешивающийся к очарованию общения наедине: это Негр!

<…> Возвращаясь к своим пенатам, он кардинально меняется. Одежда стесняет его, и он трудится в живописном неглиже нашего праотца. Он лежит на полу, как ньюфаундленд; ест он печенную в золе картошку, не очищая от кожуры: это Негр!»

Комментарий Бальзака на этот памфлет: «отвратительно глупо», «но это печальная правда». В 1845 году комедия Амадея Бурдона «Торговля белыми рабами» выводит на сцену некоего Алексиса Нуаро, который заставляет попотеть своих белых рабов. В 1854 году появится пародия на «Мушкетеров», дневник Александра под названием «Мушкетер, дневник господ Дюмануар и компании». И можно продолжать дальше в том же духе.

Пушкин, в 1837 году убитый на дуэли французским наемником на царской службе, гордо отстаивал свое африканское происхождение. Александр редко был на него похож. Его позиция по отношению к расовой проблеме по меньшей мере двусмысленна. Подобно Генералу, он берет к себе на службу настоящих чернокожих — Алексиса, уроженца Гаваны, и Поля из Абиссинии. Того и другого он опишет, как и других своих французских слуг, лентяями, пьяницами, но не воришками. Алексиса он выводит на сцену в «Истории моих животных» и как будто бы не случайно. Один пассаж из этой книги вызывает особенное чувство неловкости. Нежная Мари Дорваль приходит на обед к Александру. Приходит она не с пустыми руками, а, точнее говоря, с носильщиком, который ставит на пол огромную корзину.

«— Вот, — сказала она, открывая корзину, — я хочу тебе кое-что подарить.

Я приподнял охапку цветов и увидел нечто черное с огромными белыми глазами, оно копошилось на дне корзины.

— Ну-ка! — сказал я, — что бы это могло быть?

— Не бойся, оно не кусается.

— Правда, что же это?

— Это негр.

— В самом деле, негр!

И, погрузив обе руки в корзину, я схватил негра за плечи и поставил на ноги».

Человеческое существо, превращенное в предмет для подарка, разве дело здесь только в цвете кожи? Сорок лет спустя в «Подлинной истории»[3] Мопассан опишет обмен нормандской служанки на кобылу. В то же время Александр способен занять позицию, более соответствующую той, что восхищает прекраснодушных наших современников в конце XX века. Мы помним, как в 1838 году он писал своим «дорогим соотечественникам» на Гаити, предлагая поставить там памятник своему отцу. В том же году, когда газета рабовладельческой ориентации «Revue coloniale» объявила о своем намерении опубликовать его стихи, он посылает опровержение в орган аболиционистов «Revue des colonies»: «Во-первых, я почти не пишу стихов, исключая драматургию; затем, я ничего не обещал «Revue coloniale», которая к тому же ни о чем меня и не спрашивала. Все мои симпатии, напротив, естественным путем и по национальному признаку принадлежат как раз противникам тех принципов, которые защищают господа из «Revue coloniale»; и я хотел бы, чтобы об этом знали не только во Франции, но и повсюду, где есть у меня братья по расе и друзья по цвету».

Итак, Александр аболиционист? Теоретически — без сомнения, как и республиканец, — на расстоянии. Притом что перо его время от времени может преобразоваться в орудие борьбы. В том же 1838 году, то есть за десять лет до отмены Францией рабства в своих колониях, он опишет простодушно, как понимает это слово Вольтер, торговлю неграми в «Капитане Памфиле»[4], который выйдет отдельной книжкой в следующем году. Капитан Памфил высаживается в Африке с грузом водки, рассчитывая обменять ее на слоновую кость. Племя, на которое он рассчитывал, не может предоставить ему слоновую кость, так как занято войной с соседями. Памфил помогает ему победить соседей при условии, что пленники станут его собственностью. Он запирает их в сарай, и за три дня непрерывных праздников совершенно о них забывает, а когда открывает сарай, видит, что «одни умерли от ран, другие от голода, некоторые от жары; так что, было как раз время подумать капитану Памфилу о своей торговле, ибо она уже начинала приходить в упадок». Памфил приступает к отбору. «Осталось двести тридцать негров в отличном состоянии. И можно сказать, что то были испытанные люди: они устояли в бою, в переходе и против голода. Их можно было совершенно спокойно продавать, не опасаясь брака». Более того, этим пленным «не были свойственны глупое выражение лица и животная апатия негров из Конго»; попутно зададим себе вопрос, из какой африканской страны могли вести свое происхождение предки Александра? Но возникает проблема погрузки. Трюмы корабля по-прежнему заняты водкой, как же уместить туда еще и двести тридцать пленников? «К счастью, это были люди; если бы на их месте оказался товар, то размещение было бы физически невозможно; но человек представляет собой такую совершенную машину, он так подвижен в суставах и прекрасно может держаться как на ногах, так и на голове». Итак, пленников загружают, и «за два с половиной месяца удачного перехода, во время которого, благодаря отеческой заботе, принятой на себя капитаном, он потерял лишь тридцать два негра», судно прибывает на Мартинику. Поскольку в те времена работорговля в принципе была запрещена «цивилизованным правительством», спрос превышает предложение, и Памфил продает рабов по самой высокой цене, «поэтому и достались они только самым богатым».

Этой вольтерианской позиции соответствует реалистический кошмар «Простушки»[5], опубликованной в 1854-м. На сей раз работорговлю описывает в «социальном клубе» накануне Революции 1789-го некий Пьер Виктор Малуе, страстный противник рабства в романе, и не так важно, что в действительности этот персонаж был ярым защитником землевладельцев-колонизаторов, под пером Александра он защищает негров со всем красноречием своего времени. Протестуя против того, чтобы «несчастных негров» воспринимали как «животных, лишенных разума и чувств», он рассказывает об их кровавом пленении, отборе, клеймлении раскаленным железом. «Тотчас же спустили их в трюм; и там пятьсот или даже шестьсот несчастных сгрудились кое-как в пространстве, шириной и высотой в человеческий рост, видя белый свет лишь когда открывали люки, вдыхая ночью и днем нездоровый воздух, отравленный постоянными испарениями человеческих тел и экскрементами; от смеси всех этих продуктов гниения возникало чудовищное зловоние, влияющее на кровь и возбуждающее массу воспалительных процессов, от которых погибала четвертая, а иногда и третья часть всех рабов, не покидавших этого пространства на протяжении всего путешествия, то есть двух — двух с половиной месяцев».

В настоящее время этнологи считают, что геноцид, осуществляемый «цивилизованными правительствами» в Африке, привел к смерти примерно ста миллионов человек. Александр уже говорит об этом, и цифры, приуроченные им к 1788 году, когда произносит свою речь Малуе, лишь вполовину уменьшены. «Посчитайте же, какое огромное число жертв без какой бы то ни было для себя пользы истребляют две эти нации [Франция и Англия] на протяжении двухсот лет торговли; семьдесят пять тысяч негров в год за двести лет дают цифру в пятнадцать миллионов человек, загубленных нами; а если добавить к этому скорбному списку аналогичное число рабов, погибших в других царствах Европы, получится тридцать миллионов созданий, сметенных с поверхности земли неутолимой алчностью Белых!» Тандем Александр-Малуе продолжает, настойчиво подчеркивая страшные страдания рабов, чудовищные условия их труда, сближающие их с французским пролетариатом, и следовало бы процитировать целые страницы, практически не известные, где Александр отдает дань любви и уважения своей бабушке Марии «из дома» («du mas»), своему дяде и двум теткам, брату и сестрам Генерала, проданным маркизиком де ля Пайетри.

Роман «Жорж» можно считать первым шедевром Александра в этом жанре, но прежде чем выступить в этом романе и тем самым эмансипироваться от своей расовой проблемы и дать место проявлению гениальности в полной мере, он пройдет через траур, разрывы и пересмотр прежних воззрений. Тем временем 1838 год начинается совсем неплохо. Умирает Талейран, Александр переезжает в дом 22 по улице Риволи, как раз напротив павильона Марсан в Тюильри, где живет Фердинанд. Чаще всего Фердинанд приглашает его к себе, однако не исключено и обратное. Тогда Александр письменно предлагает увидеться. «Окна мои выходили как раз на окна герцога Орлеанского, и нередко он сам подавал мне знак согласия». Караулить друг друга у окон — очаровательное свидетельство близости, лишающее работы посредника. Можно представить себе их беседы. Возможно, что они касались и политики, из-за которой друзья расстались в 1833-м. С тех пор оба изменились. Александр больше не высказывает «суждений почти республиканских»[6], он теперь стал сторонником конституционной монархии. Со своей стороны, Фердинанд стоит на позициях прогрессивного либерала, обеспокоенного растущей авторитарностью старого короля-груши, не согласного с ним как по части внутренней, так и по части внешней политики. Не исключено, что он испытал влияние Александра и находит справедливым одно из предложений в «Галлии и Франции», касающееся снижения избирательного ценза, дабы власть смогла опереться не только на крупную буржуазию, но также на средние классы, пока не придет к возможному всеобщему избирательному праву. Один из пассажей из «Мертвые идут быстро» подтверждает эту гипотезу. Друзья обменялись у своих окон условными знаками. «Потом я спускался со своего шестого этажа, мы коротко беседовали; если он был занят, он меня отсылал, и оставлял, если был свободен; если мне хотелось говорить о политике, он предпочитал молчать и, однако, извлекал для себя пользу из того, что я его заставлял выслушивать. Об этом свидетельствует его завещание». В самом деле, завещание содержит удивительный пассаж[7], в котором Фердинанд рекомендует своему сыну: «Кем бы ни был граф Парижский, инструментом ли, сломанным еще до того, как им воспользуются, или же одним из тружеников того социального возрождения, которое видится сегодня лишь через преодоление множества препятствий, станет ли он королем или останется безвестным и анонимным защитником дела, которому мы все принадлежим, надо, чтобы прежде всего он был человеком своего времени и своей нации, страстным, неподкупным служителем Франции и Революции».

Поскольку ни один театр не захотел поставить «Пола Джонса», Александр передает рукопись Порше, главному своему клакеру и первому банкиру, ставшему при этом и большим другом, на случай, если вдруг ему что-то придет в голову. Тем временем Александр получает очень приличное предложение от «Siecle» и за месяц переделывает свою драму в роман с продолжением, озаглавленным «Капитан Пол» со счастливой развязкой в идиллической Гваделупе. Что не мешает ему продолжать сотрудничать с «la Presse», и постоянное присутствие его имени сразу в двух главных газетах никак не может ему повредить. Параллельно в книгоиздательстве он выпускает роман «Полина», интересный главным образом тем, как уже перемешаны в нем персонажи действительные и выдуманные. Отправной точкой послужила ему встреча в Швейцарии с молодой женщиной, пораженной неизлечимой болезнью, которую сопровождал некий художник по имени Альфред де Нерваль, поклон в сторону друга Жерара, с которым Александр, кроме всего прочего, задумывал путешествие в Германию. Александр начинает книгу со сцены в фехтовальной школе мэтра Гризье, своего учителя, кстати, и учителя Фердинанда. Появляется Альфред де Нерваль, которого уже три года не было на тренировках. Рана на плече заставляет задать ему вопрос о том, как она была получена. Рассказать об этом он соглашается только Александру, который, следовательно, ничего не выдумывает, а лишь задает настойчивые вопросы и излагает ответы. Чтобы придать истории несчастной Полины большую правдоподобность, герои романа постоянно встречаются с известными людьми, такими, как Лист или художники Жаден и Доза, на отдыхе в Трувиле у матушки Озере, метод, не слишком оригинальный, но которым Александр пользуется все чаще.

Уже давно не говорили мы о Мари-Луизе, и не следует из этого делать вывод, что Александр ее забросил полностью. Во-первых, она ни в чем не терпит нужды, он пишет ей, когда путешествует, и приходит навещать, когда живет в Париже, всегда недостаточно часто, как считают все старенькие мамы шестидесяти девяти лет. Поскольку здоровье ее все ухудшается, он переселяет ее поближе к себе, на улицу Фобур-дю-Руль, в квартиру на первом этаже, с садом. И всю вторую половину дня проводит она в увитой зеленью беседке, по-прежнему полупарализованная, с книгой Александра на коленях и в бесконечном ожидании прихода столь сильно любимого существа.

31 июля Александр обедает у Фердинанда. Чтобы уважить любимого, он надевает свой сценический костюм номер один и увешивается орденами — июльским, завоеванным им лично, орденом Почетного легиона и совсем недавним бельгийским крестом, полученным благодаря Фердинанду. Во время обеда ему сообщили, что у Мари-Луизы новый удар, и он спешит к ее изголовью. Она уже не может говорить, но движением век показывает, что узнает его. «Мне показалось, что взгляд ее с удивлением сосредоточился на крестах, которыми был покрыт мой костюм»[8]. На сей раз трагическая развязка более вероятна, и Мари-Луиза просит сына ради нее освободиться от этой театральной мишуры. «Я сорвал фрак с плеч и кинул его в угол. Умирающая, казалось, была довольна, что я ее понял».

У врача нет ни малейшей надежды. Александр посылает за самым лучшим доктором, тот пожимает плечами: напрасно его побеспокоили, этой женщине уже не поможешь. Священник соборует умирающую и уходит «без единого слова сочувствия при виде льющихся слез». Здесь же и сестра Александра, жалкое утешение, ибо он никогда ее особенно не любил. «Как случилось, что в этот момент мысль о герцоге Орлеанском явилась мне в голову? Как случилось, что меня охватило вдруг неодолимое желание писать к нему? Очевидно, большое горе побуждает нас думать о тех, кого мы любим, как об утешителях. Я глубоко любил герцога Орлеанского. Его смерть и смерть моей матери были для меня самым страшным несчастьем жизни моей, которое потрясло меня до полного отчаяния». И он посылает ему горестное письмо. Через полчаса лакей Фердинанда доложил, что Его Королевское Высочество здесь, на улице, в экипаже. «Он еще не успел договорить, как я, бесконечно тронутый деликатностью принца, выскочил из дому, открыл дверь экипажа и, обвив его руками, зарыдал, уткнувшись головой ему в колени. Он взял мою руку и позволил мне выплакаться».

Фердинанд уезжает. Чуть успокоившись, Александр возвращается к Мари-Луизе. Последняя совместная ночь в одной комнате, в одном алькове, как когда-то в Виллер-Котре. Сбивчивые воспоминания, детский страх, что вскоре она уйдет, и некому будет уже защитить его, тоска, ведь после нее настанет и его очередь, подлое утешение, что с нею вместе его покинет и тяжкая постоянная эмоциональная нагрузка, угрызения совести: он уделял ей меньше внимания, чем мог бы, был резок, когда она жаловалась, что редко видит его, ощущение свободы, вскоре он перестанет быть вечным ребенком, и чувство вины, оттого что он испытывает все это. Наутро «взгляд, все еще сосредоточенный на мне, помутился; желтоватый оттенок набежал на лицо, ноздри утончились, губы прилипли к зубам». К полудню закрылся левый глаз, а потом и правый. «На обоих веках жемчужинами застыли слезы». Александр приподнимает веки и ужасается «выражению отчаяния» в глазах. «Я отпустил веки, которые медленно опустились, как бы под собственной тяжестью». Трижды он позовет ее. Ей удастся снова открыть глаза. Он испускает крик. «Как и в первый раз, веки медленно упали, возможно, еще медленней; дрожь пробежала по всему телу и встряхнула ее; потом все сделалось недвижным, кроме губ, которые задрожали и приоткрылись; теплое дыхание отлетело от них и коснулось моего лица. То был последний вздох».

«Женщина, которую любишь, заменима; но незаменима мать, которая любит тебя». Песнь о Генерале учит нас, что две минуты спустя после своей смерти Генерал явился в полночь и постучал в дом, где спал Александр. «Ну что ж! То, что сделал для меня отец, наверняка сделала бы для меня и моя мать; если какая-то частица нас, которая нас переживет, пришла проститься со мною, когда умер мой отец, наверняка и мать моя, умерев, не отказала бы мне в такой же милости». Ни священника, ни сестры милосердия, только он должен бодрствовать у тела. На двадцать три часа запирается он в комнате, жжет свечи, сидя против трупа. И молится. С наступлением полуночи он гасит свечи и удваивает молитвы. «Ни шороха не было слышно, ни вздоха». В изнеможении он засыпает, по крайней мере, так она сможет явиться ему во сне. Но сон глубок, никаких сновидений, «с того дня вера моя угасла, и даже самые ничтожные сомнения рухнули в бездну отрицания: если бы существовало хоть что-то, что остается от нас после нас, то моя мать не смогла бы не явиться мне, когда я так ее молил. Стало быть, смерть — это прощание навеки»[9].

Эти строчки были написаны в 1855 году. Опубликует он их лишь в 1866, за четыре года до собственной смерти. Они выражают, таким образом, его сложившуюся позицию относительно материальности мира, что, кстати, подтверждают и свидетельства одного из его последних секретарей Бенжамена Пифто. Этой декларации атеизма часто противопоставляют его собственный конец, совершенно христианский, что, впрочем, весьма сомнительно, поскольку связано со ссылками на благонамеренного младшего Дюма, всегда шарахающегося от отцовского нон-конформизма, который мог бы лишить его бессмертия, даруемого Французской Академией. Но правда и то, что до 1855 года Александр публично заверял о своей вере, либо из политического оппортунизма, когда он нуждался в поддержке церкви, баллотируясь в депутаты в 1848 году, либо он и в самом деле пытался уверовать любой ценой, спасаясь от метафизического отчаяния. Именно так можно толковать смысл его посвящения Виктору Гюго драмы «Совесть» в 1854 году: «<…> Примите ее в знак дружбы, которая пережила ссылку и, надеюсь, переживет даже смерть. Верую в бессмертие души». Или творчества? На самом же деле уже в следующем году он заявит обратное, не без сожаления, как следует из его письма того же времени к Жерару де Нервалю, находящемуся тогда в психиатрической клинике: «Вам известно, что я материалист. Увы! Мне бы вовсе не хотелось вербовать новобранцев для моей печальной религии. Напротив, пусть меня обратят в вашу. Бог, как я вижу, говорит вашими устами, так направляйте же меня, мой дорогой друг, я буду вам признателен»[10]. Рассказ Жерара о своих предшествующих жизнях ослепителен, не слишком правоверен, вовсе не убедителен, и Александру остается надеяться лишь на то, что, сколько бы он в себе ни сомневался, его книги его переживут.

То ли это экзистенциальное противоречие, то ли результат глубокого уважения Александром религиозных чувств Мари-Луизы, но факт то, что он сочиняет чрезвычайно набожные стихи для подписи к ее посмертному портрету, написанному Амори Дювалем; чтя память умершей, мы не считаем полезным их здесь цитировать. Мари-Луиза похоронена 4 августа в Виллер-Котре. Накануне похорон Александр побывал на кладбище. «Могила была вырыта у подножья камня, под которым покоился мой отец. Могильщик стоял рядом, в нескольких шагах, опершись на заступ, как его предшественник в «Гамлете». Поблизости — «земля ожидания», место, которое, по просьбе Александра, могильщик зарезервировал для него. «И опершись о камень на могиле моего отца, я долго смотрел сквозь слезы на эту пустую яму, которая завтра перестанет пустовать».

Неизвестно, присутствовал ли на похоронах в Виллер-Котре Гюго. Но присланное им письмо свидетельствует, что, по крайней мере, свои соболезнования он высказал. «Хотел бы иметь менее печальный повод, чтобы пожать вашу руку. Завтра достаточно будет вашему взгляду встретиться с моим, чтобы убедиться в ошибочности ваших во мне сомнений»[11]. Что же за причина вновь если не поссорила их, то во всяком случае отдалила друг от друга? Скорее всего постоянное соперничество Иды и Жюльетты Друэ. Двумя годами раньше Александр заявил о необходимости срочно открыть второй Французский театр. Разумеется, он уже успел убедить в этом Фердинанда и потому без труда добился привилегии на открытие театра с исключительно романтическим репертуаром, за кулисы которого Александр уже, как мы видели, успел его ввести. Новые хозяева — Александр и Гюго — передали привилегию Антенору Жоли. Потребовалось время, чтобы найти деньги и помещение[12], но в конце концов Театр Ренессанс (еще одно программное название) откроется осенью 1838 года «Рюи Блазом» с Фредериком Леметром в главной роли. Легко вообразить себе интриги Иды и Жюльетты в борьбе за роль королевы Испании. Мудрый Антенор Жоли сумел погасить надвигавшийся конфликт, пригласив на эту роль Аталу Бошен. Вслед за «Рюи Блазом» должна была выйти пьеса, написанная Александром в соавторстве с Жераром де Нервалем. Они договорились написать ее во время путешествия в Германию, подготовку к которому Александр всячески пытается ускорить, стремясь выйти из своего горестного состояния.

В трауре по своей любви к Женни Колон, Жерар тоже хочет поскорее уехать из Парижа. Она вышла замуж, и он на клочках бумаги записывает мудрые мысли, которые Александр просто переписывает, вместо того чтобы над ними поразмыслить: «Нет ничего опаснее для людей, мечтательных по натуре, чем серьезная любовь к особе из театра; это бесконечная ложь, кошмарный сон, безумные иллюзии». Естественно, что, кроме всего прочего, у Жерара совершенно нет денег. Александр добивается для него аванса в тысячу франков в счет их будущей совместной драмы, назначает свидание во Франкфурте, куда каждый должен добираться самостоятельно, но где вы видели Александра, путешествующего в одиночку? Во-первых, он не знает немецкого и в этом случае от Жерара никакой пользы быть не может: прекрасный переводчик Гете и Гейне разговаривать по-немецки не умел и «с трудом понимал, когда разговаривали с ним». Стало быть, нужна была переводчица. Ею могла быть Ида, получившая двуязычное образование в Страсбурге. Она счастлива совершенно этой своей двойной необходимостью, уж на сей раз она его одного ни на какую экскурсию не выпустит, ни днем, ни ночью одного не оставит. Трогательная наивность!

«Я поспешил в павильон Марсан. Именно туда наносил я всегда первый свой визит, когда приезжал, и последний, когда уезжал». И как всегда, дабы облегчить ему путешествие, Фердинанд дает ему рекомендательные письма, в том числе — к своему зятю королю бельгийцев. Однако первая же встреча в Брюсселе, куда он прибыл 9 августа[13], оказалась страшно неприятной. Нет, не с королем Леопольдом I. Дело в том, что в этот город «вслед за ссыльными политиками потянулись и судебные изгнанники, то есть мошенники, фальшивомонетчики, все, кто в Париже вынуждены были бы скрываться <…>. И если только эти благородные люди умели хотя бы подписать чужую фамилию на переводном векселе, они живо начинали участвовать в скандалах в некой литературной клоаке, обливая грязью Францию, которая их исторгла», может, и не всю страну целиком, но, по крайней мере, ее писателей. В этом симпатичном портрете легко узнать малыша Жюля Леконта. Кулак Александра сжимается на набалдашнике трости. Но ему удается сдержаться, чтобы не унизиться до дуэли с тем, кто так низко отплатил ему за нежную снисходительность по отношению к себе, он быстро идет прочь.

Зато встреча с Леопольдом I оказалась очень сердечной. После нее последовало приглашение присутствовать на открытии железной дороги в Генте и на юбилее города в Малине. Первое приглашение Александр отклоняет, а второе принимает. И хотя Бельгия слыла настоящим раем для всяческих литературных подделок, там царила свобода, которой Франция была лишена. То была одна из тех конституционных монархий, о которой мечтали Александр и Фердинанд, с национальным собранием на основе всеобщего избирательного права. Прессе здесь рот не затыкают, и Александр с удивлением обнаруживает, что некая газета, не подвергаясь преследованиям, может, например, заявить, что король только что утопил одну из своих любовниц. Королева при этом не придает никакого значения этой явной клевете. Когда Александр обедает вместе с нею в Малине, она поинтересовалась лишь парижскими новостями, и Александр успокоил ее относительно самочувствия Фердинанда и его супруги. Что до Филиппа, пардон, графа Парижского, то он начинает уже ходить, и «этим сведениям я был обязан тому любезному приему, который она мне оказала». Они наспех обедают и переходят на балкон, чтобы наблюдать костюмированную процессию. «Я оказался перенесенным в празднество XV века со всем его религиозным роскошеством». Леопольд не забывает спросить у известного писателя о его впечатлениях от праздника:

«— Сир, — ответил я ему, — я думаю, что праздник, устроенный сегодня для нас в Малине, олицетворяет собой всю Бельгию. Средневековая мистерия, на которую приезжаешь по железной дороге!»

«Паломничество в Ватерлоо», место, где поражение Франции «оказалось необходимым для свободы Европы». Упоминание о Наполеоне, «имени для меня великом, заключающем в себе противоречивые идеи. Я слышал, как его проклинал мой отец, старый солдат-республиканец. <…> Я слышал, как им восхищался Мюрат. <…> Слышал, как с беспристрастностью Истории судит о нем Брюн, мой крестный, воин-философ, который сражался с томиком Тацита в руках». Мы помним, что Александр в трехлетнем возрасте однажды присутствовал на обеде своего отца с двумя маршалами Империи. Ну так вот, скача на сабле Брюна вокруг стола со шляпой Мюрата на голове, он не упустил ни словечка из их разговора. Если забыть обо всем этом, то Ватерлоо теперь — только «сумрачная долина», над которой возвышается памятная пирамида в пятьдесят метров вышиной, «и с этой высокой точки можно с легкостью вообразить движение всех этих теней, шумы, дымы, развеянные уже двадцать пять лет тому, и снова присутствовать при битве». За сим следует гораздо менее протяженный, чем в будущих «Отверженных» друга Гюго, рассказ со следующим заключением в духе Александра: «Тщетно мы будем искать здесь камень ли, крест, какую-то надпись, напоминающую о Франции; значит, однажды Господь повелит ей снова приняться за дело всеобщего освобождения, начатое Бонапартом и прерванное Наполеоном».

Антверпен. Фердинанд здесь увенчан славой, а Рубенс пишет пышные формы своих ню, и «прекраснозадая мученица» Ида может этим гордиться. Александр признается ей в своем особом расположении к этому художнику: «Я люблю его, как Шекспира, потому что нахожу в нем те же достоинства большого поэта. Та же тривиальность и та же возвышенность, та же человечность и та же поэтичность, та же суровость и тот же шарм». Гент, Брюгге, привычный сбор легенд и историй. В Льеже, в Альбионском отеле его принимают за фламандца и по этой причине не кормят. На следующий день архивариус Полен приглашает его на утешительный обед на террасе, откуда открывается прекрасный вид на город. Пока архивариус рассказывает ему историю города, Александр отдает должное ветчине из Майнца, бутылке Мозельского урожая 1834-го и бутылке Рейнского «под названием «молоко девственницы», таким образом чередуя «бокал Браунбергера с бокалом Лиебфраумильх». Он любит пить за едой, не забывая и о крепких напитках — тафии или кирше, о чем свидетельствуют все его автобиографические рассказы, в полном противоречии со стерилизованным образом трезвенника, созданию которого способствовал он сам и который сын его после смерти Александра усиленно насаждал, повторяя: «Никогда никаких ликеров», «он пил лишь подкрашенную красным вином воду или белое вино с зельтерской»[14], хотя, возможно, он и пользовался этими лекарственными напитками в разные периоды своей жизни. По дороге в Экс-ля-Шапель он сталкивается с прусской бюрократией. Запрещается выходить из экипажа, меняться местами с соседом «даже с его согласия». Смена лошадей происходит в назначенное время с точностью до минуты. Если же ямщик прибывает чуть раньше, он останавливается в поле, чтобы явиться на транспортный двор в назначенный час. «Я посетил могилу Карла Великого с не меньшим волнением, чем могилу Карла V: я поклонился большим и малым мощам. Потом был Кёльн с его недостроенным Собором, который рушится от старости с одного бока, в то время как с другого его продолжают строить; наконец, мы добрались до берегов Рейна».

В Германии все громче звучали голоса тех, кто требовал вернуть Эльзас и Лотарингию. Во Франции существовали сторонники отмены соглашений 1815 года. И вскоре с обоих берегов Рейна писатели-противники начнут обмениваться стихами. В этот литературный кулачный бой ввяжется Ламартин, а Мюссе дойдет до предвосхищения Поля Деруледа:

С немецким вашим Рейном мы в расчете,

Он помещается в стакане нашем.

А тот куплет, который напеваем, уходя,

Сотрет ли гордый след

Наших коней, оставленный в крови у вас?

Александр, к счастью, держится в стороне от этой полемики. Однако его глубинное понимание Истории, памятных мест, легенд, образа жизни людей, их мировоззрения заставляют его, порою задолго до своих современников, опасаться зарождающихся конфликтов. «Нам, французам, трудно понять, как глубоко чтут немцы Рейн. Он для них — вроде покровительствующего божества, которое скрывает в глубине своих вод не только карпов и лососей, но и наяд, ундин, добрых или злых духов, которых поэтическое воображение местных жителей видит днем — сквозь завесу его голубых вод, а ночью — на берегах, где они бродят или сидят. Рейн для них — всеобъемлющий символ; Рейн — это сила; Рейн — это независимость; Рейн — это свобода». И, в частности, еще и потому, что они не поняли этой страстной, чтобы не сказать иррациональной привязанности немцев к этой реке, миллионы существ человеческих менее чем за сто лет сложат свои головы из-за рейнского вопроса.

На пароходе Ида переводит истории и разговоры, Александр записывает. Бонн, Кобленц, посещение могилы Марсо, и Александр снова вспоминает любовную и поистине неисчерпаемую историю этого товарища Генерала по оружию с вандеянкой. В Майнце беглый взгляд на памятник Гутенбергу, «мне стало обидно за изобретателя книгопечатания, он заслуживает лучшего». Путешествие было бы вполне приятным, если бы не немецкие кровати, в которых «уже через пять минут подушка сваливается на одну сторону, перина на другую, а простыня скручивается в трубочку и исчезает», так что «ты оказываешься в своей пуховой постели, имея одну половину своей индивидуальности в поту, а другую — заледенелой». Пища этих неудобств не компенсирует. Все очень просто: начиная с Экс-ля-Шапель Александр забывает о вкусе хлеба. «С приезда в Кёльн кулинарная развращенность хлебом не ограничивается и распространяется также и на мясо». Говядина с черносливом, заяц с вареньем, мясо кабана с вишнями, «как видите, лучше и не придумаешь, чтобы испортить нелепым сочетанием продукты, каждый из который порознь вполне заслуживает уважения». Прибавьте к этим сладко-соленым гнусностям омлеты с сыром, шафраном, мускатным орехом, гвоздикой и тимьяном — как тут не потерять аппетит тем, кто разделял здоровые гастрономические вкусы Александра.

27 августа приезд во Франкфурт. Естественно, Жерара де Нерваля там нет. Через четыре дня Александр получает письмо: Жерар «задержан за долги между Страсбургом и Баденом». Все это время он был в дороге, гулял, высматривал, покупал редкие книги и всякую старинную всячину. В Страсбурге он поселился в Отель дю Корбо и купил «испанское пальто табачного цвета, удивленный дешевизной предмета, который мог одновременно служить сюртуком, верхним платьем и домашним халатом». В Бадене он остановился в Отель дю Солей, играл и проиграл последние шестьдесят франков. Не имея возможности продолжать свой путь, он сбежал с квартиры, не заплатив и оставив свой багаж, вернулся в Страсбург, где за все было заплачено и где ему поэтому доверяли в кредит. Кстати, драма их будет называться «Лео Буркхарт», «он нашел уже ей название, стало быть, проделал немалую работу». Александр посылает ему сто сорок франков в Страсбург через Баден. Тем временем Жерар, ничего не дождавшись, возвращается из Страсбурга в Баден, оставив в Страсбурге «свою шляпу на самом заметном месте в столовой, чтобы считали, что он где-то поблизости». Короче, недели через две Жерар приедет во Франкфурт в каскетке.

В ожидании его приезда Александр посещает еврейское гетто, из которого старая госпожа Ротшильд отказывается переехать во дворец своего сына Ансельма Аншеля. Без всяких предрассудков Александр запросто принимает приглашение на ее роскошный прием. Он хочет посмотреть дом Гете и спрашивает туда дорогу у почтенного старенького господина, говорящего по-французски, бывшего банкира. Тот покачал головой: «Должно быть, этот дом или обанкротился, или еще не завоевал себе репутацию, ибо я его не знаю». Франкоязычная газета «Journal de Francfort» объявила о приезде «знаменитого драматурга», в честь которого возобновят немецкий перевод «Кина». Директора этой замечательной газеты зовут Шарль Дюран. Его жене Октавии двадцать три года, у нее «грудь сфинкса», которую напрасно лорнирует Александр Вайль, секретарь редакции. Александр, слава Богу, тоже не слепой, и кто-то ведь сказал, что любовь может зародиться с первого взгляда! Чтобы дать ей свершиться, единственное решение — занять у мужа три тысячи франков и снять на них тайную квартиру, где можно работать вдали от гостиничной суеты и при случае принимать даму под вуалью.

Праздники, ужины, прогулки в коляске, великого писателя вырывают друг у друга из рук. Ансельм де Ротшильд приглашает его на охоту. Александр заблудился, полдень, жарко, он встречает одинокого охотника, достаточно хорошо говорящего по-французски, который как раз раскинул для себя завтрак на траве. И так как Александр чувствует мгновенную и непреодолимую симпатию к этому господину, он, не слишком церемонясь, садится напротив. Жареный цыпленок, рейнское вино, и тут появляется какой-то родственник Ротшильда, разыскивающий Александра. При виде его одинокий охотник встает, ведет себя уважительно. Александр благодарит его за еду, тот, словно онемев, раскланивается. Решив, что он не хочет пожать ему руку, Александр откланивается, в свою очередь, и удаляется. Спутник его сообщает, что он только что обедал с франкфуртским палачом. Александр возвращается к последнему и протягивает ему руку.

«— Но, сударь, — говорит он мне, — возможно, вы не знаете, кто я.

— Прежде не знал, сударь, что только и делает мою невежливость простительной, но теперь я знаю. Вашу руку и благодарю».

Наконец, приезжает Жерар. «Он привозит с собой не только название, но и идею «Иллюминатов».

Я говорю идею, потому что Жерар понятия не имел, что такое план.

Жерар ненавидел твердые очертания. Не выносил он и смутности, неясности, дух его распылял мысли в газообразном состоянии». «Иллюминаты» — это члены тайного общества, состоящего в основном из студентов. Они мечтают о единой Германии, свободной от всякой иностранной власти. Их герой и мученик — Карл Занд, казненный в 1820 году в Мангейме за убийство писателя и царского шпиона Коцебу. Таким образом, необходимо собрать информацию на месте. Разведка состоит из двух писателей, Иды в качестве переводчицы и прекрасной Октавии Дюран. Последнюю сопровождает верный Александр Вайль, которому мы и обязаны рассказом о любви своей хозяйки и Александра. В Мангейме они посещают дом Коцебу, комнату, где он был убит кинжалом Занда и где последний пытался покончить жизнь самоубийством. Посещают они и Sandshimmelfahrtwiese, то есть луг вознесения Занда на небо, или место казни. Там Ида завязывает беседу с неким господином, назвавшимся директором тюрьмы. Он не только хорошо знал Занда, но проникся симпатией к юному «иллюминату» и был с ним до самой последней минуты. Он с легкостью рассказал все, что знал, и предоставил для перевода и копирования официальные документы и переписку Занда.

День заполнен полностью. Ужин в гостинице, Александр смотрит на Октавию. Она опускает глаза. Александр Вайль кусает губы. Жерар что-то набрасывает на листке бумаги. Ида объедается. Идут спать. Уставший Александр засыпает, как убитый, известно даже, что он храпел. У Иды сон более чуткий, и она слышит, как заскрипела дверь, и видит, как в коридоре вырисовывается силуэт Александра, непонятно, в пижаме он или в рубашке. Вне себя, Ида бежит вслед. Александр стонет, извиваясь от боли: у него страшная колика. Из соседней комнаты спешит на выручку Жерар. Вместе с Идой они поддерживают Александра и доводят до туалета, где он и остается положенное время. Ида и Жерар возвращаются в свои спальни. Александр Вайль вздыхает и закрывает двери своей. Октавия не нашла возможным показаться и выразить сострадание. Про колику все знают, что она вызывает множество перемещений с весьма длительными остановками. Ида в конце концов перестала обращать на это внимание.

Наутро этого значительного литературного момента все отправляются к палачу Видеману, в Германии говорят — «доктор в хирургической части», что более верно. Нынешний экзекутор — сын того, кто казнил Занда, тогда ему было четырнадцать лет, и он мало что помнит. Это смуглый молодой человек приятной наружности и с холодным юмором. И, хотя он охотно отвечает на все поставленные вопросы и соглашается даже показать шпагу, которой отец его отсек голову Занду и которой с тех пор никто не пользовался — дань уважения мученику, Александра не оставляет ощущение, что палач издевается над ним, слишком охотно исполняя его желания. Александр благодарит и, недовольный собой, откланивается. «Впервые я был так явно одурачен и в продолжении получасового разговора не сумел найти ни малейшей возможности отыграться».

Могилы Занда и Коцебу расположены рядом. На могиле Занда растет дикая слива. «Я срезал веточку сливы у Занда, сорвал отросток плюща с надгробья Коцебу и, обвив вокруг веточки, унес с собой». Этот символический жест не сильно продвинул, однако, развитие сюжета пьесы, «Лео Буркхарт» будет иметь к Занду лишь опосредованное отношение. Это история «иллюмината», сделавшегося премьер-министром в одном из немецких княжеств и только тогда понявшим, что власть развращает. Вернувшись во Франкфурт, Александр и Жерар составляют действенный план, делят работу: четыре акта напишет Александр, два акта — Жерар. Драму не примет театр Ренессанс, и Жерар тогда полностью ее перепишет и подпишет лишь своим именем, когда ее сыграют в «Порт Сен-Мартен». Зато к книжному изданию будет сделано приложение из «Неизданных воспоминаний и документов о тайных обществах в Германии», составленное из собранных в Мангейме свидетельств, то есть писатели поработали не напрасно.

Пылкие прощания во Франкфурте, Александр сжимает в объятиях Октавию, ее мужа и Вайля, просто невероятно, как за столь короткое время можно так сильно подружиться, надо бы обязательно увидеться в Париже, Александр, конечно же, об этом позаботится. И он сдержит слово, в следующем же году добьется для Дюрана места главного редактора газеты «Capitole», финансируемой Россией. Вайль не оставит своего патрона, а Октавия неоднажды засвидетельствует свою признательность тому, кто всегда был так верен своим любовницам.

Возвращение в Париж в начале октября 1838 года. И снова Александр с головой окунулся в прежнюю жизнь. Опять он скрывает свое авторство в «Мещанине из Гента», написанном вместе с Ипполитом Романом и с большим успехом сыгранном весною в Одеоне, превратившемся в новый зал Комеди-Франсез. Судачат о его новой пьесе «Пол Джонс», потому что ставят ее во второразрядном театре. «Бедняга Дюма! Дошел до того, что его пьесы играют в Пантеоне! Заявляю, что если и был тогда человек, которого бы вслух жалели, так это был я». В его отсутствие Порше отдал пьесу Теодору Незелю, своему зятю и директору театра Пантеон, который оказался на грани краха. Премьера должна состояться через несколько дней, и, дабы показать, что автором действительно является Александр, рукопись выставлена в фойе. Вначале рассердившись на Порше, Александр затем во всеуслышание объявляет, что ему безразлична «театральная иерархия: Пантеон или Комеди-Франсез». И он докажет всем этим клеветникам, что может заставить играть свои пьесы когда и где захочет.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

1838

Из книги Берлиоз автора Теодор-Валенси


1843

Из книги Хронология жизни Н. В. Гоголя автора Гоголь Николай Васильевич

1843 Гектору сорок лет


1838 ГОД

Из книги Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова автора Мануйлов Виктор Андроникович

1838 ГОД Январь—июнь н. ст.Гоголь в Риме. Работа над «Мертвыми душами».Письма к А. С. Данилевскому, №№ 60 и 73.Апрель (вторая половина, н. ст.).Гоголь через Н. Я. Прокоповича просит И. Г. Пащенко, «чтобы он совершил небольшого роду похищение каких-нибудь казусных дел», нужных ему


1843 ГОД

Из книги Признаюсь: я жил. Воспоминания автора Неруда Пабло

1843 ГОД Январь—апрель н. ст.Гоголь в Риме. В конце января в Рим приезжает А. О. Смирнова и остается там до мая. Гоголь знакомит Смирнову и ее брата А. О. Россета с архитектурными памятниками и художественными сокровищами Рима, совершает с ними совместные прогулки по Риму, в


Год 1838

Из книги Легкое бремя автора Киссин Самуил Викторович

Год 1838 3 января. «По полудни в 6 часов из Тифлиса л<ейб>-г<вардии> Гродненского п<олка> к<орнет> Лермонтов» прибыл в Москву.ЦГВИА, Архив московского военного генерал-губернатора, рапорты г. московского коменданта по разным предметам. Ведомость о прибывших в


Исла-Негра

Из книги Карл Маркс. Любовь и Капитал. Биография личной жизни автора Габриэл Мэри

Исла-Негра Я решил с еще большим рвением и упорством заняться литературным трудом. Виденное в Испании закалило меня, я стал более зрелым. Горьким часам моей поэзии пора было кончиться. Глубоко личная грусть «Двадцати стихотворений о любви…» и скорбная патетика книги


Месть негра. Трагедия в 5 актах с прологом[58]

Из книги Память о мечте [Стихи и переводы] автора Пучкова Елена Олеговна

Месть негра. Трагедия в 5 актах с прологом[58] ЛицаОбуреваемый негр.Адвокаты.Адвокатские жены.Портниха.Мастерицы.Девочки.Поэт.Манекены.Кукла.Пассажиры трамвая.Вагоновожатый.Машинист в театре.ПРОЛОГНабережная Невы. Мостик через Зимнюю Канавку. Вдали Петропавловская


4. Кройцнах, 1843

Из книги Век психологии: имена и судьбы автора Степанов Сергей Сергеевич

4. Кройцнах, 1843 Итак, где бы я не был, Душа моя принадлежит вашему сердцу Здесь она полна самых безумных мечтаний, Здесь она парит и порхает в воздухе… Генрих Гейне {1} Маркс снова остался без работы и денег. Это станет привычным делом на ближайшие десятилетия его жизни: всю


5. Париж, 1843

Из книги Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова автора Мануйлов Виктор Андроникович

5. Париж, 1843 Мы не представляем миру никакой новой доктрины, не утверждаем: се — Истина, на колени перед ней! Мы лишь вырабатываем новые принципы существования мира, опираясь на принципы старые… Карл Маркс {1} На протяжении всей истории было несколько моментов, когда Париж


Эмансипация

Из книги Записки русского профессора от медицины автора Сеченов Иван Михайлович

Эмансипация Чистота – такой пустяк В центре светлого круга… Правда, был бы особняк, Пригодилась бы прислуга. А в стандартном доме так: Ждешь ли мужа или друга, Уберет любой дурак Блочный рай в часы досуга. Значит, все-таки прогресс: Независимость и вес — В собственных


Дж. Сёлли (1843–1923)

Из книги Кухня. Записки повара автора Овсянников Александр

Дж. Сёлли (1843–1923) История психологической мысли на многочисленных примерах убеждает в правоте избитой истины: новое – это хорошо забытое старое. Современные психологи нередко «изобретают велосипеды», сконструированные давным-давно, – в чем нетрудно убедиться,


1838

Из книги Записки автора Корф Модест Андреевич

1838 3 января. «Пополудни в 6 часов из Тифлиса л<ейб>-г<вардии> Гродненского п<олка> к<орнет> Лермонтов» прибыл в Москву.ЦГВИА, Архив московского военного генерал-губернатора, рапорты г. московского коменданта по разным предметам. Ведомость о прибывших в Москву и


Детство (1829–1843)

Из книги автора

Детство (1829–1843) Дед наш, дворянин Костромской губернии, Алексей Иванович Сеченов, хотя и был зажиточный помещик, но детей учил на медные гроши, а сыновей, по господствовавшему в екатерининские времена обычаю, записывал в ранней юности в гвардейские полки. Таким образом


«Три негра, двое педалей!»

Из книги автора

«Три негра, двое педалей!» 4 августа 2012, 20:37 вечераОтработал 5 смен подряд, сегодня один выходной. Немного о кухне ресторана. Иван уже часть меню поменял, в списке новых блюд их около 30. Все очень интересное, даже простые блюда он подает с потрясающим дизайном на тарелке. То же


VIII 1843 год

Из книги автора

VIII 1843 год Пятидесятилетие службы князя Васильчикова и князя Волконского — Балы в Концертной зале — Маскарадные разговоры — Маскарад у князя Волконского — Уголовное дело Лагофета — Второе издание Свода законов — Министр внутренних дел Перовский — Сумасшедший


IX 1843 год

Из книги автора

IX 1843 год Моя аудиенция у императора Николая I — Алексей Николаевич Оленин — Больные статс-дамы и фрейлины — Записка императора Николая I — Кончина князя Витгенштейна — Александровский парк — Полюстровские и невские омнибусы — Шлиссельбургские пароходы — Путешествие