СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СОЛДАТ РЕВОЛЮЦИИ

Ноябрьское утро было сумрачным. Когда приезжие вышли на Знаменскую площадь, снег валил не переставая густыми липкими хлопьями. Народу на привокзальной площади немного, прохожие толпились только около мальчишек-газетчиков. Ворошилов прислушался и поспешил к ближайшему — хриплым, надтреснутым голосом мальчишка вопил:

— Сегодня контрреволюционное выступление! Ожидается контрреволюционное выступление!

— Что такое? Давай скорее газету!

В руках у Ворошилова «Известия Центрального Исполнительного Комитета и Петроградского Совета». На первой странице в глаза бьет воззвание «К рабочим и солдатам Петрограда»; жирно набранные строчки: «Темные силы буржуазии под видом празднования дня созыва Учредительного Собрания готовят сегодня контрреволюционное выступление. Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов по этому поводу постановляет: Всем рабочим и солдатам воздержаться от участия в сегодняшних демонстрациях»… Ворошилов и Лутовинов бросились к извозчику:

— Быстрее к Смольному!

Так с первых же минут по приезде в Петроград Ворошилов погрузился в водоворот событий, оказался в самом центре его. Действительно, в этот день состоялись манифестации мелкобуржуазных слоев населения, чиновничества, интеллигенции. Они требовали немедленного открытия Учредительного собрания. Политическая подоплека лозунга была проста: подменить власть Советов буржуазным парламентом. Рабочие и солдаты в манифестациях не участвовали…

Как член ЦИК Советов Ворошилов сразу же вовлекается в работу. Людей, которых можно было бы назначить на самые важные, ключевые посты, тогда в большевистской партии, ставшей правящей партией, не хватало: управление гигантским государством, именовавшимся ранее Российской империей, дело сложное и многообразное. Ворошилову сразу же достается трудная и хлопотливая должность — 2 декабря 1917 года его назначают председателем комитета по охране Петрограда.

…Город жил очень неспокойно. Именно с конца ноября началась волна так называемых «пьяных погромов». Уголовники и деклассированные личности, а их немало было тогда в столице, нападали на многочисленные винные заводы и склады, вовлекая в погромы часть горожан и солдат. Наибольшего размаха погромы достигли в ночь на 4 декабря, когда по городу было зарегистрировано 69 нападений на винные лавки. Лишь к концу декабря благодаря усилиям и выдержке революционных рабочих-красногвардейцев и матросов погромы были пресечены.

Немало совершалось в городе и уголовных преступлений: за декабрь возглавляемая Ворошиловым комиссия зарегистрировала 1368 нарушений революционного порядка. Благодаря принятым мерам, благодаря упрочению сурового революционного порядка в январе 1918 года их количество резко снизилось — до 699 случаев. Теперь в городе ежедневно происходило значительно меньше преступлений, чем до революции; если в среднем в начале октября 1917 года в городе насчитывалось максимально 198–205 крупных преступлений, то в январе — 34–54. Тем не менее уголовники доставляли немало хлопот стражам революционного порядка. Бандиты в одиночку и группами действовали с чрезвычайной наглостью, нападая как на частных лиц и их квартиры, так и на государственные учреждения. В январе грабители среди бела дня сняли шубу с будущего председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого, когда он на извозчике следовал в Таврический дворец. 22 января у самых дверей комиссариата юстиции бандиты остановили извозчика, на котором три сотрудника комиссариата привезли из казначейства крупную сумму денег для выплаты жалованья служащим. Угрожая оружием, налетчики отобрали деньги и скрылись на автомобиле…

До революции охрана порядка в столице исполнялась Петроградским градоначальством. И в этом важном государственном учреждении, так же как и во всех прочих, появление большевиков чиновники встречали в штыки, отказывались выполнять распоряжения комиссаров. 5 декабря 1917 года СНК на своем заседании постановил: «Поручить тов. Ворошилову ликвидацию бывшего Петроградского градоначальства согласно плану тов. Дзержинского и организацию специального органа для поддержания спокойствия и порядка в Петрограде…»

Ворошилов немедленно стал принимать дела, имущество, кассу и здание градоначальства. Дело было хлопотное. Чтобы читатель мог представить характер и разнообразие забот Ворошилова, приведем несколько пунктов из его доклада на коллегии Наркомата внутренних дел 14 декабря. Ворошилов предлагал:

«1) Адресный стол из градоначальства передать в ведение Городского самоуправления.

2) Типографию взять в свое распоряжение Комиссариату внутренних дел, так как типография прекрасно оборудована…

3) Уголовно-розыскное отделение немедленно ликвидируется. Это «милое» учреждение мало чем отличается от охранки, никогда не служило рабочим и крестьянам и теперь будет служить не им, а против них. Если же нам потребуется когда-нибудь создавать такие паскудные учреждения, то мы их создадим такими, какие нам потребуются.

4) Полицейский архив придется временно взять под охрану…

5) Собачий питомник необходимо сохранить…»

И так далее, и тому подобное, всего около 20 пунктов. В заключение Ворошилов отмечал, что у градоначальства имеется 8 автомобилей, 2 лошади и «битком набит весь дом всякой мебелью и домашней утварью»…

По роду своей деятельности Ворошилов в этот период нередко встречается с В. И. Лениным, Я. М. Свердловым, И. В. Сталиным. Общие дела связывают его постоянно с М. И. Калининым, который был городским головой Петрограда, и Г. И. Петровским, возглавившим Народный комиссариат внутренних дел. Порученные Ворошилову обязанности сложны и непривычны для него. Поэтому он часто обращается за советом и помощью к Ф. Э. Дзержинскому.

Председатель ВЧК по горло завален важными и неотложными делами, но никогда не отказывается помочь товарищу. Аппарат Чрезвычайной комиссии в декабре еще только складывается — к концу года в нем насчитывалось всего 23 человека. «Канцелярия» помещалась в портфеле Дзержинского, а касса — тысяча рублей — в ящике стола Я. X. Петерса. Не было и помещения, а оно требовалось. Однажды, во время очередной встречи, Дзержинский спросил:

— Послушайте, я узнал, что в градоначальстве есть «внутренняя тюрьма»?

— Есть, там огромный дом, — подтвердил Ворошилов.

— Давайте работать вместе. Нам необходимо помещение, вот и переедем к вам.

Так ВЧК перебралась в ставший впоследствии знаменитым дом на Гороховой улице № 2 (теперь улица Дзержинского). Вскоре и Ворошилов был введен в состав ВЧК. Теперь они встречались с Дзержинским по нескольку раз в день.

На сотрудников Чрезвычайной комиссии были возложены труднейшие обязанности. Они должны были пресечь саботаж — все бывшие государственные служащие, начиная с министров и кончая делопроизводителями и машинистками, устроили стачку, игнорируя новую власть и ее комиссаров. Чекисты должны были бороться со спекуляцией — в Петрограде после Октябрьской революции продовольствия оставалось до страшного мало, и все торговцы использовали подходящий случай, чтобы поживиться, набить карман. Но, конечно, главным, самым сложным и опасным делом ВЧК была борьба с контрреволюцией: Петроград наполнен офицерами, юнкерами, чиновниками, строящими планы свержения «хамской власти»; легально существуют и действуют буржуазные и мелкобуржуазные организации и партии, их печать извергает клевету на большевиков, на Советскую власть.

Контрреволюция собирала силы, переходила к действиям. Одним из первых проявлений ее активности было покушение 1 января 1918 года на Ленина, возвращавшегося с митинга. Террористы несколько раз выстрелили по его машине, но он остался невредим. 2 января Дзержинский подписал ордер на обыск в военной гостинице «Астория». Было арестовано несколько человек. В следствии участвовал и Ворошилов — сохранился протокол допроса, который он проводил в ту пору.

Работа Ворошилова в Петрограде, однако, скоро прервалась.

Советская власть, бесспорно признанная трудящимся народом России, триумфально шествовала по ее градам и весям. Не бывают, не могут быть бескровными великие революции. Правда, Октябрьское вооруженное восстание в столице прошло почти без жертв, было убито лишь несколько человек, но в других городах — в Москве, Киеве, к примеру, — жертвы были, и немалые. Тем не менее установление Советской власти во всей огромной стране ни в коем случае нельзя охарактеризовать как потребовавшее исключительных жертв — настолько един был порыв трудового народа России. С каждой неделей Советская власть утверждалась, крепла и в центре, и на окраинах. Внутренняя, собственная контрреволюция пыталась ей сопротивляться, но была эта контрреволюция настолько слаба, неорганизованна, настолько оказалась не в силах противостоять почти поголовному стремлению населения России к новой, лучшей жизни, что терпела жестокие поражения. Не может удержаться в Киеве националистическая Рада, разбиты на Дону отряды генерала Каледина, и сам он застрелился, бежит в оренбургские степи атаман Дутов…

Близится весна 1918 года, и Советская власть день ото дня становится сильнее. Но этот новый путь, сулящий человечеству освобождение от власти капитала, не нравится, не может нравиться Ротшильдам и Дюпонам, Рокфеллерам и Нобиле… И, повинуясь их воле, правительства Германии и Австро-Венгрии, с одной стороны, Англии, Франции, США и Японии — с другой, объединяются в неприкрытом, яростном, животном желании подавить революцию в России, навязать ее народам свою волю. Но сделать это можно только одним путем — развязав в стране гражданскую войну. Они готовы пойти на все, на любые траты, на невиданные преступления, лишь бы остановить, задушить, распять этот непонятный, проклятый народ России, народ, взявший на себя бремя спасения человечества от ига золотого тельца. И развязанная, поддержанная, прикормленная империалистами гражданская война расползается, растекается, раскатывается по просторам страны.

Первыми — они всегда спешили быть первыми в таких случаях — начинают германские милитаристы. Уничтожение Советской республики для них дело жизни или смерти, ибо народная революция назревала в самой Германии.

Из сообщений газет, из рассказов и писем товарищей с Украины Ворошилов знал уже многое. Националистическая Центральная Рада 27 января 1918 года, на следующий день после того, как красногвардейцы выбили ее из Киева, подписала мирный договор со странами Четверного союза. Теперь в обмен на хлеб и сало Украины националисты могли рассчитывать на австро-германские штыки против «своих» рабочих и крестьян.

28 января советской делегации в Бресте был предъявлен ультиматум: либо признание захватнического мира, либо война. Преступная политика Троцкого, который вопреки прямым указаниям Ленина на переговорах проводил свой лозунг «ни мира, ни войны», привела к тому, что 18 февраля 1918 года австро-немецкие войска начали наступление. Они захватили Прибалтику, Белоруссию, двинулись на Украину.

21 февраля Совет Народных Комиссаров РСФСР принял декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Пролетарский Донбасс должен был стать центром сбора сил для отпора нашествию захватчиков. Ворошилова направляют в Донбасс.

В конце февраля он уже в Харькове. Сразу же обнаруживается, что среди украинских партийных работников налицо довольно сильное течение против заключения мира с Германией. В спорах с ними, в особенности на совещании областного партийного актива, Ворошилов отстаивает ленинскую позицию.

Тем временем немецкие войска наступали; продажная Центральная Рада следовала в их обозе. 1 марта немцы заняли Киев и двигались на восток. Советские власти Украины располагали лишь разрозненными, отдельными отрядами, которые ни по численности, ни по боевой выучке не могли противостоять регулярным войскам захватчиков. Для спасения революции требовалось, чтобы все, кто имел силы, шли в армию. «Мы, — писал В. И. Ленин, — оборонцы теперь, с 25 октября 1917 г…Мы — за защиту Советской социалистической республики России»[13].

Ворошилов едет в Луганск. Еще в феврале на заводе Гартмана начали строительство бронепоездов, и к моменту возвращения Ворошилова они готовы. Впрочем, грозное слово «бронепоезд» могло быть употреблено с большой натяжкой: железные полуоткрытые вагоны обшивали изнутри досками, в промежутки засыпали песок, устраивали площадки для пулеметов и орудий — и готово! Разумеется, такие бронепоезда могли защитить только от ружейного и пулеметного огня, да и то не всегда.

В здании Совета шла запись добровольцев. Их немало, около тысячи, и Ворошилов, понимая всю сложность и опасность предстоящего, стремился отобрать наиболее подходящих.

— Лучше скажи сразу, — говорил он, — не боишься умереть — возьмем, если боишься — оставайся дома, тут тоже дела есть.

С помощью своих старых товарищей и друзей — А. Я. Пархоменко, Д. Ф. Рудя, Ф. Р. Якубовского, А. В. Медведева и других — Ворошилову удалось быстро сформировать отряд. Кой-кого, несмотря на все просьбы, Ворошилов не взял с собой.

Настал день отъезда — 10 марта 1918 года. Около трех часов пополудни по улицам Луганска колонной прошел 1-й Луганский социалистический партизанский отряд — всего 640 бойцов. Впереди ехал комиссар — Ворошилов. Гремел оркестр, за колонной шли родные и товарищи, несколько тысяч человек.

Звучали приветственные речи, настроение ораторов было торжественным. Один за другим партизаны говорили о готовности сражаться и умереть за революцию. Провожающие желали побед… Ни те, ни другие не могли представить, каким долгим, трудным и кровавым будет путь к победе. Не знал этого и Ворошилов.

Не обошлось и без комичного происшествия. Комиссара отозвал в сторону один из товарищей:

— Климент Ефремович, тут вот какое дело… Ребята меньшевиков арестовали, так надо бы их выпустить.

— Почему арестовали? — удивился комиссар.

— Да говорят: «Они ведь кричали «война до победы», так мы их возьмем с собой, посмотрим, как они от пуль бегать будут».

— Вот еще, их только мне и не хватает! Скажи, что я приказал отпустить.

Красногвардейцы отпустили соглашателей с большой неохотой.

Бронепоезд и эшелон с бойцами трогаются…

В Харьков прибыли 13 марта, движение по железным дорогам уже и тогда стало медленным. Было ясно, что отряду надо довооружиться, хоть немного попрактиковаться в обращении с оружием. Но бойцы рвались вперед. Характерный пример: на вокзале в Харькове Ворошилов увидел человек 30 знакомых рабочих, которые, как он помнил, не числились в отряде.

— Вы что тут делаете? — поинтересовался он.

— Да мы, товарищ Ворошилов, — посмеиваются, переминаются ребята, — решили на свой риск от вас не отставать.

Выяснилось, что это были красногвардейцы, которые не попали в списки отряда. До Харькова они добрались на крышах вагонов и тормозных площадках.

— Ну ладно, — соглашается Ворошилов, — делать нечего. — И, обращаясь к коменданту эшелона Корочаеву, приказывает: — Разместить их в вагонах.

Главнокомандующий вооруженных сил Украины В. А. Антонов-Овсеенко не мог предоставить луганцам, как и другим отрядам, дополнительного времени для формирования и обучения. Против 300-тысячной армии немецких оккупантов он мог выставить не более 15 тысяч бойцов, разбросанных на огромном пространстве. На счету был каждый человек, и поэтому вечером следующего дня, 14 марта, луганский отряд направляется в состав 5-й армии Р. Ф. Сиверса, которой было дано задание прикрыть направление Бахмач — Конотоп.

18 марта отряд прибыл на станцию Ворожба. Здесь уже собралось с полдюжины отрядов, в большинстве называвшихся по фамилии своих начальников и размещавшихся в эшелонах. Ситуация была очень своеобразной и характерной для начального периода гражданской войны. Каждый отряд имел своего выборного командира, и этот командир, как правило, не желал подчиняться не только ближайшему начальнику, но и главкому Антонову-Овсеенко, предпочитая действовать самостоятельно. Состав отрядов, их вооружение, наличие боеприпасов — все было невероятно пестрым. В таких отрядах, как луганский, где царило боевое воодушевление, нередко бойцы не имели необходимых военных навыков. В других же отрядах, состоявших из солдат старой армии, отсутствовала спайка и политическая сплоченность. Попадались отряды с большим числом эсеров и анархистов, а иногда и просто уголовников. Эти последние имели только одну цель: «шикарно» пожить, попьянствовать, пограбить. И в отряде Ворошилова обнаружились такие: еще по дороге в Харьков он арестовал и отослал в Луганск десяток человек, явно непригодных для революционной войны, — они устроили дебош на станции.

В Ворожбе выяснилось, что ситуация и грозная и неясная: немцы заняли Бахмач и Конотоп, но где они — точно неизвестно, поскольку разведки не ведется. Неизвестно также положение соседей, никто не объединяет действия разрозненных отрядов. Трудно в таких условиях сражаться с регулярными, хорошо вооруженными и опытными дивизиями 27-го германского корпуса. И все же Ворошилов решает воевать.

Он созывает партизанских вождей на совет. Решено ни мало ни много — перейти в наступление, попытаться захватить Конотоп. В решении этом, как в капле, отразилась неповторимая, героическая та эпоха, пора отчаянной смелости революционного народа.

Надо бы провести разведку, и Ворошилов на бронепоезде отправляется вперед. Удается определить, что немцы в Конотопе, но пока не двигаются к востоку. Вдруг неожиданность: со стороны немцев по проселочной дороге вдоль железнодорожного полотна клубится пыль. Идет колонна солдат.

— Немцы? — спрашивает Ворошилов и тут же приказывает: — А ну-ка кинь пару снарядов!

Колонна рассыпалась, разбилась на небольшие группы, но движение их в сторону бронепоезда не прекращается.

— Что за черт? На немцев непохоже, — сомневается Ворошилов и высылает разведку. Спустя короткое время разведчики возвращаются.

— Товарищ Ворошилов, это не немцы, это наши, русские солдаты, с румынского фронта идут.

Через полчаса Ворошилов разговаривает с ними. Сотни верст за спиной у этих людей. Они измождены, устали. Хотят только одного: скорее домой, домой к родным селам и хатам.

— Как вы прошли через фронт? Где немцы? — допытывается комиссар и не получает вразумительного ответа. Он пытается организовать митинг, но ничего не выходит даже у него. 400–500 ко всему безразличных, тоскливо глядящих людей лежат вповалку и не спорят, даже не разговаривают с задержавшими их красногвардейцами.

— Может, кто-нибудь из вас хочет вступить в наш отряд? — спрашивает Ворошилов. И не получает ответа.

— Хватэ з нас, навоювалысь, годи, — слышится лишь. Солдат не интересует, кто перед ними, кто в кого стреляет. Да и саму стрельбу они воспринимают как нечто совершенно неизбежное. Они лишь рвутся домой, к семьям.

День боевого крещения Клима Ворошилова — 27 марта 1918 года. Разъезд Дубовязовка, в 15 верстах к востоку от Конотопа.

Морозной мартовской ночью эшелоны, возглавляемые бронепоездом, двинулись к Конотопу. На разъезде пехота была высажена, развернута в цепь. На землю скатили самое грозное оружие, две шестидюймовые пушки. Сочувствовавший большевикам бывший офицер-фронтовик повел цепь. Комиссар же отряда вместе с И. И. Межлауком[14] на передней площадке самодельного бронепоезда отправился на разведку.

Представим себе положение Ворошилова и его товарищей. В этом первом для молодой армии сражении огнем пулеметов мог управлять лишь матрос Львов, бывший фейерверкер — теперь начальник артиллерии — сам наводил трехдюймовку. Старшим по чину был Межлаук — он успел дослужиться до ефрейтора. В помине не было ни оперативного плана, ни связи. При этом защитники Советской республики понимали, что противник у них очень, очень серьезный. Какой же великой верой в правоту своего дела они обладали, если не колеблясь шли в бой!

Через несколько верст Ворошилов, стоявший на передней площадке бронепоезда с биноклем, обернулся к Межлауку:

— Смотри! — Голос его не был тревожным.

В окуляры бинокля, покачивающиеся от тряски поезда, Межлаук увидел мощное, приземистое туловище немецкого бронепоезда, сливающееся с голыми ветвями придорожных посадок. Это был грозный противник, и он не замедлил обнаружить свои намерения. В воздухе что-то просвистело, справа, под откосом, вырос фонтан земли.

— Задний ход! — закричал Ворошилов, его команду тут же передали машинисту, — А ты чего ждешь? — повернулся он к артиллеристу. — Огонь!

— Слушаюсь! — по привычке козырнул тот.

В начавшейся артиллерийской дуэли видимый перевес был на стороне противника. Но со второго выстрела русский артиллерист сумел поразить паровоз врага, и немецкий бронепоезд на время потерял способность передвижения.

Силы все же были неравны. Снаряды один за одним стали обрушиваться рядом с луганским бронепоездом. Появились раненые, убитые. Комиссар хотел подняться на площадку к орудию, откуда артиллеристы лихорадочно вели огонь. В это мгновенье тяжелый удар потряс бронепоезд, Ворошилова отбросило к стенке… Открыв глаза, он увидел, что орудие разбито прямым попаданием. У противоположной стенки Межлаук протирал глаза: осколком снаряда оторвало голову пулеметчику, и кровь его забрызгала Межлаука.

К счастью, паровоз остался цел, и бронепоезду удалось выйти из-под огня противника, так как тот все еще не мог двигаться. Медленно отползли к разъезду. Но к этому времени вражеский бронепоезд обрел способность передвижения, на разъезд полетели его снаряды, а в поле на расстоянии версты появились фигурки ландштурмистов…

Один из немецких снарядов поджег вагон с боеприпасами, прицепленный к бронепоезду, раздался взрыв. Возникла паника, бойцы начали покидать позиции. В довершение отступающие эшелоны столкнулись на стрелке, произошло крушение. Артиллерийский и пулеметный огонь, пожар, взрывы, крушение — это уж было слишком для необстрелянных красногвардейцев. И они побежали. Напрасно метался выборный командир:

— Стой, стой, куда? Назад! — кричал он, но ничто не помогало, все стремились поскорее попасть в эшелоны — и прочь с разъезда. После тщетных попыток остановить бегущих командир сел на землю и истерически зарыдал.

Не бежали только луганцы. Правда, и они попятились было, начали покидать позиции, но остановились: с карабином в руках навстречу отступающим спешил комиссар:

— Назад ни шагу! Кто уходит — сейчас застрелю! Ворочайся!

Воротились. Пулеметным огнем отбили ландштурмистов, несколькими выстрелами из шестидюймовок заставили попятиться бронепоезд врага. Близился вечер. Положение оставалось опасным, луганцы одни удерживали разъезд, и отступать все же следовало. Жалко было только оставлять свое детище — самодельный бронепоезд.

— Кто охотник выручать броневик? — спрашивает Ворошилов.

Охотники находятся — человек пятнадцать. С ними и комиссар. Сели на паровоз, поехали. Но выручить бронепоезд не удалось: его паровоз был разбит. Сняли луганцы с бронеплощадок пулеметы, вкатили на руках в вагоны шестидюймовки, подобрали рапеных и убитых и в полном порядке отошли.

Утром на следующий день Р. Ф. Сиверс докладывал в Харьков: «На Конотопском направлении противник наступал в течение вчерашнего дня на Грузское. Наши немногочисленные части стойко сопротивлялись. Под действительным арт. огнем противника, нанеся ему серьезные потери пулеметным огнем, к вечеру вынуждены были, однако, отойти к востоку и югу от станции Грузское, взорвав последнюю. Отмечаю мужественное поведение Луганского отряда, сражающегося на передовой линии…»

Таким был первый боевой день Клима Ворошилова.

В последующие дни германские войска развернули наступление в сторону Харькова. Силы были слишком неравны, потому приходилось отступать. Но красные части отступали огрызаясь. Ежедневно следовали стычки с немцами, артиллерийские дуэли бронепоездов. Отряд Ворошилова нес потери.

Воина на Украине в тот период была особой. Сплошного фронта не существовало. Германские войска, располагая 10—15-кратным перевесом, вели методическое наступление вдоль железных и грунтовых дорог, к транспортным узлам. Одновременно кавалерийские части врага обходили эти узлы. Столкновения происходили почти исключительно на станциях железных дорог, забитых бесчисленными составами.

В конце первой недели апреля германские войска стали окружать Харьков. В городе шла эвакуация. Артем, В. И. Межлаук[15], Н. А. Руднев[16] отправляли ценности, имущество, людей. Чтобы хоть как-то задержать противника, были выделены специальные отряды, защищавшие подступы к городу. Оборонять его предместье, район станции Основа, было доверено отряду Ворошилова.

Тем временем к 1-му Луганскому отряду присоединился и второй, под командованием Латышева, сформированный также из рабочих Луганска. Вместе с Харьковским коммунистическим отрядом и бронепоездом «Черепаха» (настоящим, не самодельным), они и составили силы, оборонявшие станцию. Общее руководство взял на себя Ворошилов.

Весь день 8 апреля гремела канонада: это с севера наступали германские войска. К концу дня стало ясно — Харьков не удержать, и около часа ночи, когда противник был уже на Холодной горе, последние эшелоны покинули город. Перед отъездом спохватились: нигде нет Коли Руднева (так звали Руднева все, ибо было ему всего 24 года). Нашли его беспробудно спящим на диване начальника станции. Смертельно усталый Руднев не проснулся, даже когда его на руках перенесли в вагон.

На станции Основа ночь с 8 на 9 апреля прошла тревожно. Получено известие, что немцы уже перерезали путь отступления, захватив станцию Змиев, что железнодорожное полотно взорвано. Долго совещались, как быть, решили с боем прорываться через Змиев.

Едва начало сереть небо, как разведчики на велосипедах во главе с И. Локотошем ушли вперед. Следом ползла «Черепаха», сопровождаемая командой для восстановления пути, сбоку, низиной, двигалась пехота, прикрывая эшелоны. Оба луганских отряда — в арьергарде. Они расположились цепью вправо и влево от Основы. Здесь было наиболее опасно, и Ворошилов, конечно, был тут, с товарищами.

Рассвело. Со стороны Змиева раздались артиллерийские выстрелы — это «Черепаха» выбивала немцев со станции. Тронулись вслед за бронепоездом и эшелоны. Но от Харькова по правому флангу луганцев нанесли удар немцы.

Под артиллерийским и пулеметным огнем, отстреливаясь, отходит цепь. В цепи Ворошилов, он как будто всю жизнь провел под огнем артиллерии.

— Спокойно, товарищи! Спокойно! — Хрипловатый его голос прорывается сквозь хаос боя, хладнокровие комиссара успокаивает людей.

Много лет спустя Семен Михайлович Буденный, боевой товарищ Ворошилова и сам храбрец не из последних, напишет: «Интересные бывают люди! Климент Ефремович — по натуре горячий, в бою же менялся и становился необычно хладнокровным. В самый разгар рубки он мог говорить самые обыкновенные вещи, высказывать свое впечатление о бое… По виду его казалось, что участвует он не в атаке, где могут убить, а словно бы в спортивном состязании».

Залп, перебежка… Залп, перебежка…

Но немцы все ближе, и все явственнее их намерение отрезать арьергард от ушедших вперед, к Змиеву, эшелонов. И вот:

— Товарищи! — кричит Ворошилов. — По вагонам! Быстрее! Скорее по вагонам!

А сам с наиболее стойкими продолжает дело: залп, другой, перебежка…

Вышло так: основная часть луганцев успела сесть в эшелоны и вслед за «Черепахой» прорваться под огнем противника мимо Змиева. Но человек двести во главе с Ворошиловым были отрезаны.

Спасение одно — прочь от железной дороги, по которой движутся главные силы врага. И вот отряд Ворошилова, отстреливаясь, отходит, используя каждую складку на местности, каждый перелесок. Луганцам удается оторваться от противника. Привал.

Ситуация, хорошо известная в современной войне, — окружение. Враг, как кажется, везде. И более опытные люди, случалось, теряли голову, попав в такую передрягу. Растерян и кое-кто в отряде.

Спокоен и уверен вожак, комиссар Ворошилов.

— Никакой паники. Мы на своей земле, нам здесь каждый куст родной, а они — чужие…

Он смотрит карту.

— Пойдем на восток, на Чугуев, оттуда к Купянску. Тут не так далеко. Вряд ли немцы уже туда добрались. А оттуда поездом в Лисичанск — и мы дома.

Он окидывает взглядом бойцов, видит надежду на лицах, усмехается:

— Идти, конечно, придется ночью, по-волчьи, без дорог.

После нескольких изнурительных ночных маршей Ворошилов почти без потерь довел свой отряд до Купянска и затем, уже в Изюме, присоединился к отступавшим от Змиева основным силам красных.

К тому времени их положение стало еще запутаннее. Надежды руководителей Донецко-Криворожской республики[17] на то, что немцы не сочтут территорию республики входящей в состав Украины, явно не сбывались. Германские войска продолжали движение на восток, и где они остановятся — было неизвестно. Надо обороняться.

Для этого в первую очередь следовало сконцентрировать свои силы. Драться с грозным врагом по-прежнему, отдельными отрядами и отрядиками, бессмысленно, это пустая трата сил.

Идут переговоры о том, кого назначить командующим вновь формируемой 5-й армией. 15 апреля в ответ на запрос Антонов-Овсеенко получает телеграмму: «Сообщаю народным комиссарам Донецкой республики о разговоре с вами и о предложении принять на себя командование 5-й армией. Я согласен и прошу о телеграфном предписании тов. Сиверсу сдать мне армию со всеми поездами снабжения, вооружения, обмундирования, штаба и денежных сумм. Сегодня выезжаю в направлении Купянска. Ворошилов».

Ответственность, которую Ворошилов взял на себя, огромна. Предстояло защищать самое сердце Донбасса, а сил для этого было слишком мало. 5-й армии практически не существовало, ее следовало сформировать, а поступавшие в распоряжение командарма разновременно, поэшелонно отдельные отряды и отрядики находились в таком состоянии, что для их приведения в порядок потребовалось бы немало времени. Его у Ворошилова не было — немцы наступали, и Антонов-Овсеенко уже 17 апреля телеграфировал командарму-5: «Ваш участок имеет исключительно важное значение. У Сватово вы прикрываете Юго-восточную ж. д. Луганск — Миллерово…»

Однако к началу боя у Сватова отряды Ворошилова не поспели. У станции Кабанье луганцы встретили остатки отряда, защищавшего Сватово. Ворошилов немедленно выслал навстречу немцам бронепоезд, а прибывший с ним отряд харьковчан и луганцев развернул в цепь и сам отправился с ней.

Прошли несколько верст, поднялись на холмы у Сватова, начали окапываться. Дул резкий и холодный апрельский ветер, согреться трудно. От Сватова стали изредка прилетать снаряды. Необстрелянные бойцы тревожно поглядывали в ту сторону. А тут еще в небе заурчал аэроплан. Многие из красногвардейцев впервые видели такую боевую машину, и когда аэроплан, спустившись пониже, начал обстреливать цепь из пулемета, среди бойцов чуть было не началась паника.

Ворошилов, убедившись, что его отряд в состоянии хоть ненадолго задержать немцев, возвратился в тыл, где попытался отправить на позиции и другие отряды. Добиться этого было нелегко. Под напором немецких войск кругом все отступают, фланги луганско-харьковского отряда не прикрыты, и командиры других отрядов не проявляют желания идти в бой. С ними приходится спорить, уговаривать, требовать, нередко и грозить.

Тем временем немцы, попытавшись наступать в лоб, от Сватова, и получив отпор, предприняли обходный маневр с востока. Есть сведения, что они то ли захватили, то ли в ближайшее время захватят мост через Северский Донец у Лисичанска и тем отрежут пути отступления 5-й армии. Приходится уходить.

Эшелоны идут одновременно по двум путям. На рассвете — остановка. Командарм выскакивает из бронепоезда, бежит вперед. Около эшелонов — толпа, шум…

— В чем дело? Почему стоим?

Оказывается, эшелон, двигавшийся по нечетному пути, был поспешно и неправильно загружен, на повороте зацепился за соседний эшелон, и в результате в одном составе сошла с рельсов платформа с броневиком, а в другом — платформа с грузом. Задержка нервирует людей, уже слышны голоса:

— Какого черта ждать! Под откос их, и баста! Надо двигаться…

— Как так под откос? — вмешивается Ворошилов. — Вы что? Ни одного гвоздя врагу! А здесь броневик! Что стоите? Немедленно поднять платформы на рельсы. Домкраты, веревки сюда!

Повинуясь властному голосу, те, кто только что требовал сбросить платформы, берутся за дело вместе с командармом. Сноровисто, ловко подводит он домкраты под оси платформ, рискуя, что броневик свалится на него, тащит камни и обрубки под рычаги… Дело идет споро, рубашки у людей потемнели от пота… Через час эшелоны вновь в движении.

Мост через Донец миновали благополучно, хотя и под огнем немецкой артиллерии.

Бронепоезд со штабом отходит в числе последних. Мимо тихо проплывают знакомые с детства места, скоро будет Верхнее, родина командарма. Вот и будка на скате насыпи… Тяжело уходить, но ипаче нельзя — то и дело над эшелонами гремят разрывы германских снарядов. Врагу отвечают орудия бронепоезда. Тяжело, но он еще сюда вернется, он уверен в этом, что бы ни случилось.

…В 20-х числах апреля эшелоны 5-й армии отошли к станции Родаково. Здесь уже собралось немало различных украинских и донецких отрядов, оттесненных непрерывным напором германских дивизий. Настроение в отрядах, бойцы которых были утомлены, обессилены, разобщены, оставляло желать лучшего. Враг был близко, артиллерийская канонада не прекращалась, над станцией летали вражеские самолеты и бомбили ее.

В довершение к этому времени отряды в Родакове полностью лишились руководства со стороны главного командования. И ранее это руководство было не слишком-то конкретным и действенным, чаще всего ограничивалось указанием путей отхода, а теперь связь со штабом и вовсе прекратилась. Неясно, кому же и кто должен подчиняться. Требовалась решительная и твердая рука, иначе гибель грозила всем отрядам.

Инициативу и здесь проявил Ворошилов. В здании вокзала в Родакове он созвал совещание командиров красногвардейских отрядов Украины и Донбасса. После того как командиры рассказали о положении отрядов, выступил Ворошилов:

— Нам придется отступать, товарищи, ничего тут не поделаешь. Но отступать надо с умом, организованно, Так, как это делается сейчас, отступать нельзя. Надо учиться у врага, хоть и приходится за эту выучку дорого платить. Но если мы будем отступать в таком беспорядке, — Ворошилов кивнул в сторону окна, в которое видна была суматоха переполненной составами и людьми станции, — если мы не наведем порядка, то и сами пропадем, и людей погубим…

Тут было не до споров — все командиры согласились подчиняться командарму-5. Закончилось совещание под разрывы бомб: германские самолеты безнаказанно, с низкой высоты осыпали ими эшелоны с красногвардейцами.

Ночью Ворошилов и Руднев (последний в силу своего опыта — все же прапорщик старой армии — был назначен начальником штаба) подсчитывали людей, вооружение, боеприпасы, продовольствие. Мелкие отряды сводили в более крупные, чтобы можно было поручить им оборону отдельных боевых участков, а те, в которых заправляли анархисты, расформировывали и даже разоружали.

После бессонной ночи, дав приказ изготовиться к встрече врага, командарм поспешил в Луганск, где еще не закончилась эвакуация. Утренние часы прошли в лихорадке эвакуации, а после полудня с запада стали доноситься раскаты артиллерийского грома. Вскоре прибыл посланец от Руднева с просьбой срочно возвратиться.

Ворошилов на паровозе поехал к войскам. Здесь он узнал, что днем немцы крупными силами атаковали его отряды и оттеснили их к станции Меловая. Но именно оттеснили, не более: уже сказались меры по реорганизации отрядов, большинство их сражалось храбро и упорно, лишь несколько частей самовольно покинули боевые участки.

Вечером отряды, составлявшие 5-ю армию, при поддержке артиллерии перешли в наступление. И вот успех: немцы отошли, оставив на поле боя убитых, около 20 пулеметов, 2 батареи и 2 подбитых самолета. После долгих недель отступления это была первая победа!

Тем не менее приходилось продолжать отступление. 5-я армия оказалась в мешке: немецкие войска охватили ее с севера, запада и юга. Поэтому Ворошилов 27 апреля приказывает оставить Луганск и отходить на северо-восток, к станции Миллерово, чтобы затем двигаться в направлении Воронежа, в пределы РСФСР, куда, по Брестскому договору, немцы не должны были бы вторгаться.

За частями, перемешавшись с ними, шли составы с семьями рабочих, луганских металлистов, донецких шахтеров. Они везли с собой немудрящий скарб: перины, подушки, самовары, домашнюю птицу, даже телят. Огромный эшелон в несколько сот вагонов, десятки тысяч людей потянулись на Миллерово. Над этим городом на колесах, как коршун над добычей, кружился немецкий аэроплан. К нему привыкли, он уже не вызывал паники, лишь иногда бойцы постреливали вверх из винтовок, впрочем, без особой надежды попасть.

В Миллерове, где все эшелоны собрались 29 апреля, было столпотворение. Через станцию двигались и другие украинские отряды, они не слушали предупреждений командования 5-й армии о близости немцев и рвались на север. Самолеты врага в этот же день начали бомбить станцию, где каждый клочок земли был выгодной и беззащитной целью. 30 апреля Ворошилов узнал, что пути на север нет: германские войска заняли станцию Чертково. Положение 5-й армии стало катастрофическим. Дело в том, что после отхода из Луганска 5-я армия вступила на землю Войска Донского.

Так сложилось в истории России, что эта ее часть на протяжении долгого времени была предметом особых забот русских самодержцев. Отсюда, от окраин государства, к Москве белокаменной прорывались ватаги удальцов, их приближение несло смертельную угрозу правящему классу — достаточно вспомнить Степана Разина. Шли десятилетия, века, и донское казачество, когда-то ревниво отстаивавшее вольность свою, вынуждено было поступиться ею в обмен на призрачную автономию и несомненную обеспеченность. Верой и правдой служило казачество русским императорам и, к сожалению, не только на полях сражений, так что слово «казак», символ гордой вольности в народных песнях, стало дополнять понятия «гнет» и «произвол».

На Дону, как и по всей России, шла острая классовая борьба. Казачья верхушка — богатое, сословно замкнутое кулачество, офицерство — с лютой ненавистью встретила Советскую власть, так как революционная буря грозила ей лишением привилегий. Беднейшие казаки и «иногородние» видели в Советах защиту от притеснений богатеев. Все же баланс классовых сил на Дону сложился не в пользу большевиков: значительная часть рядовых казаков пошла за антисоветской верхушкой. В химерической надежде сохранить свою обособленность антисоветское большинство казачества выступило против революции, противопоставило себя воле трудового народа России — и было разбито. Схватка, в самом начале которой мы сейчас находимся, дорого обошлась и самому казачеству, и его противникам.

Таким образом, с запада и севера армии Ворошилова угрожали немцы, а на юге и востоке находились враждебные белоказачьи станицы. Однако было известно, что в районе станицы Каменской красноказачьи и шахтерские отряды Е. А. Щаденко ведут упорнейшие бои с отрядами генерала Гусельщикова. Рассчитывая на помощь отрядов Щаденко, командование 5-й армии решило направить свои эшелоны к югу, через Каменскую-Лихую, чтобы затем повернуть на восток и пробиваться к Царицыну. Решение это было совершенно, единственно правильным, но оно требовало и крайнего напряжения сил, и настоящего героизма. В первую очередь — от командарма.

Был установлен строгий порядок передвижения. Впереди шел бронепоезд, по бокам, по грунтовым дорогам, охраняя эшелоны, — броневики. Несколько пульмановских вагонов, переоборудованных в бронеплощадки, замыкали шествие. И вот, растянувшись на 20 верст, все 80 эшелонов армии поползли к югу.

2 мая эшелоны армии приблизились к Каменской. Здесь Ворошилову стало известно, что казаки намереваются атаковать эшелоны в районе моста через Донец. Тогда он сам решил нанести упреждающий удар.

У станции Глубокая отряды 5-й армии были высажены из составов и вместе с Каменскими красногвардейцами атаковали станицу Гундоровскую. Удар был так неожидан и энергичен, что казаки побежали и оставили станицу. В двух-трех верстах за Гундоровской, расположившись на высотах, красногвардейцы начинали окапываться. В их рядах ликование, слышны возгласы:

— Даешь Луганск!

Но положение вскоре резко меняется.

Удивительно, как быстро казачьи генералы-монархисты нашли общий язык с заклятыми врагами России — германскими милитаристами. Тяжелая немецкая артиллерия принялась громить окопы красногвардейцев, по балкам и буеракам казаки и немцы начали обходить позиции красных, которые еще не умели тогда вести разведки, не держали связи между отрядами, иногда даже не выставляли охранения.

Ворошилов тотчас увидел угрозу, разослал ординарцев с приказанием отступать к станице Каменской, а сам поскакал к Луганскому отряду, вырвавшемуся вперед и уже почти окруженному.

Командарм взлетел на курган, где окопались луганцы, конь его был весь в пене:

— Вы что, не видите — вас обходят справа, от Донца! Немедленно отходить! Не успеете — всех порубят!

Отстреливаясь, цепью отходили луганцы через горящую Гундоровскую станицу, а командарм уже в других отрядах. Артиллерийский огонь и настойчивые атаки противника вызвали панику среди необстрелянных бойцов. Смешались отступающие цепи, люди бежали, падали, поднимались и вновь бежали. Почти единственным, кто не потерял присутствия духа посреди этого хаоса, был Клим Ворошилов. Верхом на коне, не обращая внимания на огонь, метался он среди бегущих людей. С ним — неустрашимый Александр Пархоменко. Они выхватывают в толпе наиболее стойких людей, заставляют их остановиться, залечь, открыть огонь. И вот уже первая, еще жидкая, цепь отстреливается. А Ворошилов устанавливает вторую…

К вечеру после отчаянных усилий Ворошилову удается восстановить порядок, начать медленный отход к Каменской. Окопавшись здесь, его отряды пытаются задержать врага, тобы позволить эшелонам пройти через станцию Лихая.

Но здесь армию ждало новое испытание.

Вокруг станции и на железнодорожных путях творилось нечто трудноописуемое. К Лихой с различных направлений стекались эшелоны других украинских армий, в основном 3-й армии. На путях не слишком-то большой станции скопилось столько паровозов и вагонов с людьми, вооружением, боеприпасами, имуществом, что не было никакой возможности быстро протолкнуть их на восток. К тому же мост через Донец у Белой Калитвы был взорван, и для его восстановления требовалось время. Беспорядок и неразбериха усиливались вражеской бомбардировкой с воздуха.

Начальники различных отрядов, застрявших в Лихой и все еще прибывающих туда, из-за всего пережитого в последние недели находились в несколько нервном состоянии. Не желая никому подчиняться, они в то же время требовали без промедления пропустить на восток именно их отряды и требования эти сплошь и рядом подкрепляли угрозой применения оружия. Безначалие царило на станции, и это грозило полным уничтожением всех красных войск.

Ворошилов и его товарищи — Артем, Руднев, Пархоменко, Щаденко, Кулик, Алябьев — начинают действовать. Выставив сильные заслоны к северу против казаков и к западу — против немцев, командование 5-й армии буквально проталкивает составы через запруженную станцию на восток.

Пожалуй, это были самые критические часы в семидесятидневном походе к Царицыну. С утра 4 мая немцы стали обстреливать Лихую из орудий, 5 мая обстрел усилился. Горели вагоны, рвались боеприпасы. «На самой станции, — писали свидетели этого боя, — оставаться было почти невозможно… Чуть забрезжил рассвет… Обстрел усилился… К полудню положение создалось невообразимое. Мчались группами, в одиночку кавалеристы, пехота, артиллерия, на ходу рубились постромки, бросались орудия, пулеметы. Трудно было установить, кто же бегущие…»

И все же в Лихой были люди, сохранявшие и голову, и выдержку, и силы… Трое суток под огнем вражеской артиллерии, среди пожаров, взрывов, руководил командарм обороной. Не раз он ходил в атаку, чтобы отбросить и задержать врага, дать возможность уйти большему числу эшелонов. И лишь когда противник подошел вплотную к станции, Ворошилов приказал взрывать и поджигать оставшиеся вагоны. Под пулеметным огнем Ворошилов поскакал вслед за эшелонами, на Белую Калитву.

«По дороге, — вспоминал очевидец, — тов. Ворошилов подбирал пулеметы. В это время его настиг (всегда нюхом его отыскивающий) Пархоменко. Последний тоже мне говорил, что, когда все побежало, смешалось, его забеспокоила мысль — что с Климом, и он пустился на поиски его, сдерживая по дороге бегущих и заставляя подбирать оружие».

Не только личной храбростью и выдержкой привлекал людей командарм: ему по-прежнему свойственны чуткость и обаяние, которые, подобно магниту, притягивают к себе сердца шахтера и крестьянина, грузчика и казака, С русским он говорит по-русски, с украинцем — по-украински. С каждым он находит общий язык, с каждым беседует о том, что волнует.

До Белой Калитвы, до переправы через Донец, наиболее опасным противником 5-й армии были германские оккупанты. Будут ли они преследовать армию или же придется иметь дело с казачьими полками? Вопрос этот обсуждался 7 мая на совещании командиров отрядов в вагоне Ворошилова. Собрались Руднев, Щаденко, Пархоменко, Кулик, Латышев, Локотош, Михайловский.

— Думаю, — говорил командарм, — что немцы за Донец не пойдут, драться будем с казаками. Давайте думать, как пробиться к Царицыну.

Обнаруживается, что налицо разногласие:

— Надо бросить составы, идти пешим порядком, — высказывается один из командиров. — Впереди взорваны мосты, мы не сможем двигаться быстро. А если сколотим крепкие отряды — быстро проскочим через Донскую область.

Такого же мнения держались и некоторые другие командиры, но против него категорически возражал Ворошилов:

Данный текст является ознакомительным фрагментом.