Глава XXIII СЛАВА И ДВЕ ШЛЮХИ (апрель 1893 — 5 декабря 1893)

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XXIII

СЛАВА И ДВЕ ШЛЮХИ

(апрель 1893 — 5 декабря 1893)

Расскажи, что такое слава?

Это жизнь без гроша в кармане,

Это голод и вшей орава —

ведь без денег не сходишь в баню!

Вот, дружок, что такое слава!

Поль Верлен «Литература», сборник «Инвективы»[677]

Четверг, 13 апреля 1893 года, был памятным днем в жизни Верлена: он удостоился чести председательствовать на восьмом торжественном банкете «Пера». Собрание началось в половине восьмого в ресторане Дворца правосудия, площадь Сен-Мишель, дом 5.

Верлен уже председательствовал на первом собрании 18 апреля 1891 года, но с тех пор был достигнут значительный прогресс, уважение к этим собраниям переросло в почитание, и именно приглашение председательствовать на торжестве 13 апреля 1893 года было официальным посвящением, своего рода избранием во Французскую Академию поэтов.

На пригласительном билете Казальс изобразил Верлена и Малларме фавнами, причем Малларме — живым и во фраке, а Верлена — в виде каменного бюста на пьедестале.

Это был маленький триумф. После традиционных приветствий Верлен прочел два сонета, написанных по случаю торжества.

В это же время один за другим вышли три его сборника. «Элегии», изданные в 1893 году, представляют собой небольшой томик классических стихов, посвященных Филомене. Герои сборника — несчастный влюбленный, изнывающий от ревности и стремящийся к покою, и его агрессивная подруга — ветреная обманщица.

В «Одах в ее честь», вышедших в 1893 году, образы выписаны гораздо ярче, но в целом это всего лишь неудачная копия сборника «Параллельно». Главная героиня здесь по-прежнему Филомена, жестокая и нежная, олицетворяющая силу законов природы:

Ах, скажи, когда умру я, ты со мною тож умрешь ли?

— Да, но я люблю сильнее, потому сильней умру я![678]

В целом в этом сборнике больше безудержной страсти, чем хороших стихов.

В повести «Как я сидел в тюрьме», опубликованной в июне 1893 года, Верлен с большой выразительностью описал моменты своего пребывания в неволе, начиная с карцера в пансионе Ландри и заканчивая предварительным заключением в Вузьере. Упорство, с каким поэт высмеивает эти периоды своей жизни, часто приводит к искажению истины. Так, описывая свои злоключения в Брюсселе, Верлен — увы! — неоднократно жертвует фактами ради очередной уморительной шутки.

Неожиданно здоровье Верлена ухудшилось. Летом он почувствовал странное недомогание, и доктор Шоффар сказал, что это гораздо опаснее, чем может показаться. Тогда Верлен решил уединиться в Бруссе, куда и отправился 14 июня 1893 года. Сразу же, по традиции, в его стихах снова появилась Филомена. Поначалу Верлену казалось, что доктор Шоффар был чересчур пессимистичен в своих опасениях, и, если бы упрямая Эжени не спрятала его одежду, он не колеблясь удрал бы на праздник в честь Золя, устроенный в конце июня. Но в начале июля у Верлена началось заразное рожистое воспаление — его-то и боялся доктор Шоффар. Несмотря на лечение йодистым калием, болезнь быстро прогрессировала. Глубокая подавленность Верлена сменялась приступами исступленного восторга. Никто уже не надеялся на его выздоровление.

«Я едва не умер, даже не подозревая об этом, — писал поэт Зилкену. — Я хотел было даже исповедаться».

Однажды ночью Верлен встал, охваченный сильным волнением, сорвал с себя повязки, напевая при этом:

Я не прекрасная арабка,

И ни к чему мне эта тряпка![679]

— Да он оживает! — воскликнул, выслушав рассказ о ночных подвигах Верлена, главный врач, который на следующий день пришел навестить больного.

Вскоре его распухшая, фиолетового оттенка нога покрылась нарывами. Нужно было делать пункцию.

«Чертова левая нога, — писал Верлен Зилкену 16 июля, — это просто сточная канава (интересно, где ее начало, может, в Лондоне, а может, в Париже?); ее надо бы отрубить, что они и сделают, черт побери! (…) Я, кажется, спасен, но я бы прекрасно обошелся и без этих стальных ласк!»

И поскольку чувство юмора не покидало поэта в любой ситуации, Верлен шутливо описал своему другу-голландцу операцию, во время которой над его головой якобы происходил следующий любопытный диалог:

Главный врач: Думаю, ему крышка.

Ученик главного врача: Так и есть, шеф!

Стажер: Класс! Обожаю такие операции!

Доктор Эрнест де Массари, ученик доктора Шоффара, навсегда запомнил этого необычного больного с его лимфангитом[680] и флегмонами[681]. Несчастному приходилось несколько дней подряд переносить страшные мучения.

«Это мерзкая острая боль, переходящая в тупое нытье», — писал Верлен 20 июля графу Монтескью. «Жуткая слабость» мешала ему писать: «Простите за ужасный почерк, но это все, на что способен сраженный лихорадкой скелет, у которого едва хватает сил держать перо».

К концу июля боль наконец утихла, и Верлен смог вернуться к работе. Блок ждал обещанной им рукописи «Две недели в Голландии».

Но увы! «Ведьма Эжени», узнавшая от кого-то, возможно, от Биби, о том, что Верлен продолжает роман с ее соперницей, в отместку решила порвать его записки о Голландии. Это была досадная потеря, но поправимая, поскольку большую часть текста Верлен уже написал. Он рассказал Зилкену о том, что несколько страниц записок были уничтожены «глупыми ручонками», и тот любезно помог их восстановить. Филомена, впрочем, тоже приняла участие в их восстановлении. Она забрала у Ванье несколько стихотворений, и, в частности, стихотворение о Роттердаме. Все это потом было включено в текст.

Но довольно о злоключениях поэта, перейдем к описанию более приятных событий.

24 июля 1893 года, не успел Верлен оправиться от болезни, как газета «Эхо Парижа» распространила новость, произведшую эффект разорвавшейся бомбы: «Поль Верлен выдвинут кандидатом во Французскую Академию!» Решили было, что это либо грубая шутка, либо провокация. Однако с незапамятных времен Верлен лелеял мечту стать членом Академии. Об этом он не раз упоминал в шутку в своих письмах и рисунках. На одном из них поэт изобразил, как он, одетый в зеленый сюртук и треуголку, получает от кассира Академии гонорар за заседания[682]. Возможно, встреча с одним из журналистов, которого Эдмон Тома представил поэту в кафе на улице Сен-Жак, убедила Верлена попытаться осуществить свою мечту.

— В самом деле, почему бы вам не представить свою кандидатуру в Академию?

— А правда, почему бы и нет? — ответил поэт.

В самом деле, у него двенадцать поэтических сборников, пять томов прозы, огромное количество статей — немногие «бессмертные»[683] могли похвалиться таким богатым творческим наследием.

Почетный прием, оказанный Верлену в Голландии и Бельгии, убедил его в том, что он мог достойно представлять Францию за границей. Будучи в Льеже, он уже считал себя членом Академии. А что в этом зазорного? Его стихи были ничуть не хуже стихов Коппе, который вот уже почти десять лет носил почетное звание академика. Но прежде всего Верлену не хотелось упускать неожиданно представившийся случай: в Академии появилось вакантное место, которое прежде занимал скончавшийся в 1893 году Тэн[684]. К тому же Тэн родился в Арденнах, в Вузьере, то есть рядом с Ретелем — черт возьми, да это кресло в Академии по праву принадлежало Верлену!

Разразился грандиозный скандал. Несколько благонамеренных журналистов живо отреагировали на представление Верленом своей кандидатуры. Среди них были Монторгёй, написавший статью в «Просвещении», и Карибе (настоящее имя Анри Фуркье), выступивший в «Эхе Парижа». Оба они с давних пор были враждебно настроены по отношению к Верлену: «Неудивительно, что этому поэту-бродяге вздумалось выкинуть такую пошлую шутку, ведь еще немного, и он окончательно станет всеобщим посмешищем». Эдмон Лепеллетье, чья статья появилась в «Эхе Парижа» 26 июля, поддержал противников Верлена: «Как же наша богема, унаследовавшая от северян крепкий разум и здравый смысл, не может понять, что творчество этого кандидата будут воспринимать так, как оно того заслуживает, именно как нелепую болтовню и жалкое шутовство?!» Поэта огорчали подобные нападки, и 23 октября 1893 года в «Ревю паризьен» появился его довольно резкий ответ. Верлен написал, что на этот раз он не мог простить своему другу его «вторую выходку» (первая состояла в том, что Лепеллетье назвал «Мудрость» «клерикальным пустословием»). В конце статьи Верлен смело признался, что 4 августа прошлого года подал официальный документ, подтверждавший его кандидатуру, г-ну Камилю Дусе, постоянному секретарю Французской Академии. И действительно, восемь дней спустя в письме Жюлю Ре Верлен похвастался, что добивается избрания в «маразматикодемию» (sic)…

Едва Верлен стал кандидатом, его популярность среди студентов Латинского квартала, восхищавшихся его смелостью, его вызывающими стихами, его дерзостью, превзошла все мыслимые пределы. А куплетисты из «Золотого солнца» — Эмиль Буассье, Морис Байе, Казальс — сделали его героем дня. Они написали стишок на музыку одной модной тогда песенки:

Мы в газете прочитали (2 раза)

Новость и в момент отпали: (2 раза)

Мол, Верлен решил избраться

В Академическое братство!

Вот так парень наш поэт!

Веселей на свете нет![685]

В одном из куплетов проскальзывал лукавый намек на то, что иные полагающиеся по протоколу визиты якобы давались Верлену нелегко:

Он купил себе перчатки,

Шапокляк из кожи гладкой,

Чтоб Леконт де Лиль не смог

Его выслать за порог[686].

Тем не менее стихи Казальса были полны оптимизма. В песенке о кафе «Прокоп» он восклицал под приветственные крики молодежи:

Автор «Сатурновских стихов» —

Один из академиков![687]

Впрочем, нередко Верлен служил и мишенью для насмешек для тех же куплетистов, собиравшихся в «Золотом солнце» субботними вечерами. К сожалению, не сохранились куплеты Сольгрена «Верлен перед лицом Вечности», Гастона Дюместра «Верлен у Бруссе», Анри Мерика, владельца кабачка, и Далибара, передразнивавшего походку поэта (тот хромал). В этом состязании Казальс занимал далеко не последнее место. Он заставлял смеяться до слез самого Верлена, когда, изображая «Каспара Гаузера» из «Мудрости», распевал:

Я, рифмоплет с кривым лицом,

Хромой и с желтоватой кожей

Пришел, и вам, друзья, похоже,

Не показался красавцом[688].

Между тем из Бруссе снова раздались причитания: снова мучительная боль, затихшая было в конце июля.

«Скальпель не знает меры, — писал поэт Казальсу 10 августа 1893 года, — завтра мне сделают еще два надреза. Меня это уже не удивляет».

В письмах друзьям Верлен словно вел учет своим пыткам. «Это уже тринадцатая», — сообщил он Жюлю Ре 13 августа, а вот и «двадцатая» (в письме Зилкену от 27-го). На одре страданий к нему вернулось убеждение в том, что он заслужил эти мучения.

Молитвы, а также присутствие и преданность Филомены были опорой Верлену в этом испытании. Отныне она уже не подруга, но жена, милая суженая. Судя по намекам в письме Жюлю Ре, давняя любовь поэта превратилась в «почти супружеское отношение» к Филомене. Что же касается Эжени, этой Чумы, этой Холеры, этой «помешанной с улицы Сен-Жак», на ее голову Верлен призывал все муки ада. Как только его организм начал восстанавливаться, у него тут же возникло множество планов: снова отправиться в Бельгию, главным образом в те города, где он не смог побывать, съездить в Оксфорд и Кембридж, куда его приглашал молодой английский художник Уильям Ротенштейн, тот самый Ротенштейн, который написал портрет поэта в госпитале. Жюль Ре советовал Верлену поехать в Нанси, другие — в Лион и Швейцарию. Все эти предложения были чрезвычайно заманчивы. Сам Верлен, оправившись от болезни, мечтал снять какую-нибудь тихую квартирку на улице Ульм. Но решил, что будет проще, выписавшись из Бруссе, поселиться прямо у Филомены, в квартале Гобеленов, на улице Брока, дом 5. И именно туда пришел Ротенштейн, чтобы подтвердить свое приглашение в Англию[689]. Но об этом после, а пока отдадим должное Жюлю Ре, который оказался расторопнее всех.

Идея поехать в Нанси была великолепна, но легкомысленный молодой человек, предусмотревший все до мельчайших подробностей, забыл самую малость — оплатить железнодорожный билет. И если Верлен пожаловался Зилкену на «досадные хлопоты», возникшие перед отъездом, он, вероятно, имел в виду то, что ему пришлось занять денег. В понедельник, 6 ноября 1893 года, Верлен наконец отправился в путь. О его путешествии, равно как и о пребывании у родителей Жюля Натана-Ре на улице Виктор-Пуарель, известно немного.

«Погода прекрасная, — писал Верлен Филомене на следующий день после прибытия в Нанси. — Чудесный город, но я выхожу редко, ведь мне нужно готовиться к лекции, назначенной на завтра на половину девятого».

Верлен должен был выступать в салоне Гранд-Отеля на площади Станисласа перед весьма достойной аудиторией. Поэта принимали члены общества «Лотарингских любителей искусства». Они обеспечили широкую рекламу предстоящей лекции, расклеив афиши и дав объявления в газеты. Во время выступления Верлен сильно волновался, ведь Нанси заменял поэту его родной Мец, который — увы! — в это время был под сапогом пруссаков.

«Привет тебе, о Нанси! — воскликнул поэт. — Город соблазнов, как заслуженно называли тебя в лучшие времена, пускай сейчас ты довольствуешься лишь одним славным, но скорбным именем — „лотарингский“. Впервые я в твоих стенах и уже люблю тебя, старинный, но вечно юный город, являющий нам всю историю архитектуры в самых изящных ее образцах. О город, плоть от плоти Лотарингской земли и столица ее, тебе суждено стать залогом грядущего — быть может, уже недалекого — возвращения Лотарингии на родину — во Францию».

Верлен рассказал о парижской поэзии и, чтобы перейти к разговору о серьезных вещах, прочел свою «Оду Мецу», при этом голос его был похож, по словам одного журналиста, на приглушенный звук барабана. В стихотворении все надежды и желания поэта сводились к одному — долгожданному освобождению города.

Стоит ли говорить, что Верлен имел оглушительный успех. Это привело его в неописуемый восторг. «В зале собралось блестящее общество, — писал он на следующий день Филомене перед отъездом в Люневиль[690], — и газеты были ко мне весьма благосклонны». Сомневаться в этом не приходится: «Республиканский Восток», «Непредвзятый», «Восточный прогресс» в своих рецензиях не скупились на комплименты Верлену. Несмотря на несколько статей, не присоединивших свои голоса к этому хору дифирамбов, общая оценка выступления была, несомненно, положительной.

В Люневиле, куда Верлен приехал около двух часов пополудни, обстоятельства складывались для него не столь благоприятно. Поэт Шарль Герен, согласившийся устроить прием в честь парижского гостя, не прилагал особых усилий для выполнения возложенной на него миссии. Жюль Ре это предвидел и, встретив на вокзале прекрасную «Беренику» Мориса Барреса, стал умолять ее о помощи. Красотка была знакома со многими офицерами и могла пригласить их на предстоящее торжество. В назначенный час, вспоминает Жюль Ре[691], торговый зал городской ратуши был ярко освещен, но слушателей было всего двое, это были родители Шарля Герена. Неужели торжественный вечер будет сорван? К счастью, «Береника» сдержала обещание. Вскоре в зале появился джентльмен с моноклем, потом офицер в гражданском, за ним еще несколько человек, и скоро весь эскадрон был в сборе. В один миг зал оказался на три четверти заполненным. Честь Верлена была спасена. Успех снова был оглушительный, что на следующий день подтвердили рецензии в газетах. Но время выступления пришлось сократить, поскольку Верлен должен был последним поездом вернуться в Нанси.

На следующий день в полдень он уже возвращался в Париж, а около шести часов вечера «милая суженая» встретила его на Восточном вокзале. Во время этих мини-гастролей Верлен заработал лишь сто франков, зато светился от гордости за прием, который оказала ему Лотарингия.

Через некоторое время городские власти Нанси сообщили поэту о своем намерении назвать одну из улиц города его именем. На это он скромно согласился:

— Вы дарите мне целую улицу? Я не осмелился бы просить у вас и дом, разве что подвал…

Едва вернувшись, Верлен должен был снова уехать, поскольку в конце концов согласился отправиться в Англию прочесть там несколько публичных лекций. Уильям Ротен-штейн и Артур Саймонс усердно занимались созданием комитетов, которые должны были подготовить встречу поэта в Оксфорде и Лондоне. Верлен знал Саймонса: это был молодой, энергичный писатель. Его с ним познакомил Шарль Морис в кафе «Франциск I»; тогда же состоялось знакомство с Хавелоком Эллисом, известным сексологом, который пришел в кафе вместе с Саймонсом. Через некоторое время они снова встретились, на этот раз в отеле «Мин», где Бибиля-Пюре носил им ром и стаканы. Эта встреча поразила юного англичанина, он увидел в Верлене замечательного, необыкновенного поэта, чья гордость заслуживает не меньшего уважения, чем его талант. Вернувшись в Лондон, Саймонс рассказал о Верлене издателю Джону Лейну, публиковавшему сочинения молодых поэтов. Лейн сразу же согласился напечатать два стихотворения Верлена, прочтя их лишь после того, как заплатил Саймонсу гонорар.

Перед отъездом Верлену нужно было внести некоторую сумму денег в счет покрытия дорожных расходов, и он попросил англичан переслать ему сто франков телеграфным переводом. Но Саймонс и Ротенштейн, не без основания полагая, что деньги, отправленные по почте, могут пропасть, поручили одному своему парижскому другу передать их Верлену из рук в руки. Американец Мортон Фуллертон, на которого и была возложена эта миссия, вошел в крохотную комнатку Филомены на улице Брока. Несколько поленьев, тлевших в камине, едва согревали это скромное жилище.

— Очень хорошо, — бросил Верлен, пряча деньги в карман, — а на что будет жить моя жена, пока меня не будет, ведь у нее нет ни су?[692]

Посланник добавил еще тридцать франков, пригласил Верлена на ужин в отель «Терминюс», после чего посадил его на дьеппский поезд, отправлявшийся с вокзала Сен-Лазар. Выполнив поручение, Фуллертон телеграфировал Артуру Саймонсу, что поэт прибудет на вокзал «Виктория»

20 ноября, то есть на следующий день, в семь часов сорок минут поездом из Ньюхейвена.

К полуночи Верлен прибыл в Дьепп. В Ла-Манше бушевала страшная буря, отправление парома было отложено. В буфете на вокзале было настоящее столпотворение, поскольку в окрестных гостиницах не осталось ни одного свободного номера. Воспользовавшись любезностью управляющего, Верлен растянулся на диване и проспал несколько часов. Буря не утихла и на следующий день, и, за отсутствием других развлечений, Верлен стал смотреть на потоки дождя, льющиеся с неба. Куря сигары и поглощая невероятное количество кофе и коньяка, он гадал, когда же паромщики возобновят перевозки, сегодня или завтра.

Наконец вечером ветер утих, и паром отчалил из Дьеппа. Волны яростно раскачивали судно, путешествие было весьма беспокойным, но Верлен, устремляясь мыслями к своей красавице и представляя ее счастливое лицо, улыбался будущему блаженству и сочинял стихи.

На вокзале в Ньюхейвене было пустынно. В Лондон же поезд прибыл лишь в час ночи. Верлен изнемогал от усталости, но, проехав в фиакре по изящным кварталам, расположенным между вокзалом «Виктория» и Стрэндом, пришел в полный восторг. Все этой ночью казалось ему «чудесным, изящным, светлым, даже в чем-то кокетливым».

— Фонтен Корт! — крикнул он кучеру.

Это был безлюдный перекресток в квартале, где располагались суды. Около фонтана, давшего название перекрестку, Верлена ждал Саймонс, уже было отчаявшийся увидеть его после нескольких безрезультатных поездок на вокзал. Молодой поэт привел Верлена в свою уютную квартиру, где они, не сомкнув глаз, просидели до пяти часов утра: курили, пили джин и виски, съели целую коробку бисквитов и конечно же говорили о поэзии и о Париже.

В своих воспоминаниях Саймонс пишет об этой «поистине бессмертной ночи» с большим волнением. «Речь Верлена походила на лихорадочный монолог, иногда прерываемый то короткими, то затянувшимися паузами, порой непристойными шутками, гневными возгласами, вырывавшимися, словно отклик на ожившее вдруг воспоминание. Верлен то кричал, то неистово жестикулировал; иногда он переходил на английский, чтобы подчеркнуть очередное острое словцо»[693].

Верлен и Саймонс были в восторге друг от друга. Их взаимное расположение не исчезло с наступлением дня, окрасившего небо над городом в нежно-розовые и перламутрово-серые тона. В одиннадцать часов к ним зашел писатель Эдмунд Госсе[694], с которым Верлен уже встречался в Париже, и пригласил их в роскошный ресторан. Госсе незадолго до этого написал проникновенную статью в «Сент-Джеймс Газетт», где называл Верлена «гениальным поэтом и исключительно несчастным человеком».

Во второй половине дня Верлена посетили Герберт Горн, меценат, покровительствующий поэтам, и издатели Джон Лейн и Уильям Хайнеманн[695] (именно он убедит Шарля Хирша опубликовать избранные стихотворения из «Некоторых» под общим заглавием «Женщины»).

В этой сердечной, непринужденной обстановке к Верлену вернулось хорошее расположение духа, сердце его наполнилось радостью и восторгом, он словно помолодел. Именно такое состояние души было необходимо ему, чтобы наконец начать жить.

Выступление состоялось в Бернардс-Инн.

Лекцию Верлен читал по-французски, разъясняя, по обыкновению, положение дел в современной поэзии. Объяснение он дополнил несколькими собственными стихотворениями, зачитанными с экземпляра Саймонса, поскольку сам Верлен прибыл без багажа.

Успех был несомненным, но не оглушительным. Публика была очарована Верленом-поэтом, но, увидев его в роли лектора, разочаровалась. Рецензии, появившиеся на следующий день в газетах, были скорее осторожными и весьма неоднородными. «Пэлл-Мэлл Газетт» напечатала портрет Верлена на первой полосе, но Эдмунд Госсе счел нужным предупредить читателей, что «это был не тот Верлен, которого мы знаем»[696].

На следующий день у Верлена был выходной, и в перерыве между великолепным завтраком и не менее великолепным обедом, правда, без капли спиртного, он с нескрываемым удовольствием прокатился в фиакре по «своему старому Лондону». Он даже сделал крюк и заехал во французский госпиталь, чтобы ему перевязали ногу. А вечером, в силу двадцатилетней привычки, Верлену безумно захотелось вернуться в Альгамбру, где всегда давали спектакли а-ля кафешантан.

Само собой разумеется, Филомена была в курсе всего происходящего. «Успех у тебя уже есть, а значит, и я не перестаю в это верить, будут и деньги», — писала она ему. И в этом их желания совпадали.

Через день после выступления, 23 ноября, Артур Саймонс проводил Верлена на Паддингтонский вокзал и посадил его на поезд, отправлявшийся в Оксфорд, после чего отправил сообщение Ротенштейну, чтобы тот готовился к встрече. Профессор истории Йорк Пауэлл, французский поэт Шарль Боннье и юный художник, имя которого нам неизвестно, ехали одним поездом с Верленом, они видели, как он сошел на перрон. На нем было длинное пальто и мягкие туфли. Прямо с вокзала поэта отвезли в колледж Крайст-Чёрч[697]. Там его окружили любопытные студенты, для которых он был скорее доисторическим ископаемым, нежели поэтом, достойным восхищения. Что же касается лекции, не могло быть и речи о том, чтобы Верлен читал ее в пиджаке. Ему пришлось с любезной миной на лице облачиться во фрак, который специально для него приготовили. Все это поразительно напоминало церемонию в Академии. В зале, доверху заполненном книгами, — ведь на самом деле это была задняя комната книжного магазина Блэквелла, — собралась немногочисленная публика. В основном это были профессора в тогах и с суровыми лицами — точь-в-точь судьи. Речь Верлена не отличалась убедительностью, да и аплодировали ему без особого энтузиазма.

Письмо Верлена Филомене из Англии.

Ротенштейн по-дружески предложил Верлену остаться в Оксфорде еще на день, на что тот без колебаний согласился, поскольку не имел в Париже спешных дел. К тому же ему предложили прочесть третью лекцию в Манчестере, правда, лишь в конце следующей недели. Предложение, несомненно, заманчивое, а что делать в оставшееся время? Не зная, на что решиться, Верлен предоставил это на усмотрение Филомены. Он написал ей письмо, а в ответ она должна была сообщить телеграммой, оставаться ли ему в Англии или вернуться в Париж. В ожидании решения Филомены Верлен бродил по старому городу, любуясь романской архитектурой и восхищаясь ее изяществом и очарованием.

Вернувшись в Лондон в субботу 25 ноября, Верлен обнаружил, что ответа от Филомены еще нет. Ну что же, его можно подождать и в Манчестере. А пока, поскольку комната, предоставленная поэту Саймонсом, была уже занята, его поселили у знакомой Горна, мисс Броадбент, проживавшей недалеко от Ботанического сада по адресу Риджент Парк, Йорк Террас, дом 63.

Верлен был счастлив, окружен друзьями, его не тревожили никакие заботы — ну чем не райская жизнь?! Письмо «дорогой Филомены» вознесло его на вершину блаженства: считая их свадьбу вполне возможной, она, само собой, просила Верлена привезти ей из Англии какой-нибудь подарок.

В ответе Верлена чувствовалось непритворное волнение: «Что до свадьбы, то, если ты и впрямь так думаешь, бракосочетание с тобой было бы самым радостным событием в моей жизни. Мы отправимся в мэрию, когда захочешь. Кроме того, это самое верное средство оставить тебе что-то определенное после моей смерти. О дорогая, пусть будет так, я всегда этого хотел, о, как я тебя люблю!»

Мог ли Верлен думать, что дорога счастья, на которую он ступил, таила столько опасностей?!

Эжени, о которой он было забыл, и не думала сдаваться. Вероятно, от Ванье она узнала о пребывании Верлена в Англии, а точнее, в Оксфорде. Так он зарабатывал там деньги, распоряжаться которыми будет ее соперница! Какая чудовищная несправедливость! Раздобыв адрес Ротенштейна, Эжени послала ему предостерегающее письмо, в котором советовала ему держать в секрете все перемещения Верлена, дабы уберечь его от происков третьего лица. Ротенштейн пожал плечами и порвал это бессвязное послание.

Но это был лишь пробный камень. Эжени написала письмо Верлену, вероятно, сделав пометку на конверте «просьба передать через Ротенштейна», так как именно он переслал Верлену это письмо из Оксфорда в понедельник 27 ноября. На этот раз Эжени без обиняков и намеков сообщала Верлену беспощадную правду: «Раскрой глаза! Пока ты там за границей разглагольствуешь, Эстер живет припеваючи, проматывая твои голландские денежки, да не одна, а со своим двадцатидевятилетним дружком Альфредом, который живет на улице Гласьер, дом 20».

Эти подробности, выдуманные или сообщенные Биби, поразили Верлена, словно кинжалом. Он так верил «своей женушке», что накануне даже попросил Казальса зайти к ней сказать, чтобы она запаслась терпением, что нужно подождать еще совсем немного. И вдруг такое предательство, возможно ли это? Ну да, он же прекрасно знал эту шлюху, знал, на что она способна. Как он мог быть таким наивным?

Охваченный гневом, Верлен написал жестокое письмо, пересказав изменнице все, что он узнал о ее возмутительном поведении, и требуя сознаться в предательстве или доказать свою невиновность. Но, поразмыслив, он решил, что сухая официальная записка встревожит Филомену куда больше и вызовет именно ту реакцию, по которой он поймет, виновна она или нет. В сдержанных выражениях, в которых сквозило притворное равнодушие, Верлен сообщал, что посылает ей небольшую сумму денег (один фунт). Зато постскриптум был просто-таки пронизан намеками: «Ты же будь благоразумной и не допускай анархии в нашем маленьком хозяйстве, которое скоро пойдет совсем по-другому. Ты будешь счастливой королевой, а я буду зарабатывать для тебя деньги, для тебя и ни для кого другого. (…) Как тяжело быть вдали от тебя и изнывать от ревности».

Филомена тотчас поняла, что кто-то (а уж она-то знала, кто именно) посеял сомнения в душе ее возлюбленного. Однако она еще не вполне отчетливо представляла себе, как обстоят дела, и решила подождать. На следующий день Филомена получила то самое письмо, которое Верлен решился-таки отправить, и все стало на свои места. Это был настоящий ультиматум: скажи, что это правда, или докажи, что это ложь.

Для Верлена безмятежная жизнь в Лондоне закончилась. Яд Эжени произвел желаемое действие. Несчастный поэт, находясь на грани нервного срыва, готов был совершить любое безумство, вплоть до самоубийства. Он внезапно исчез, чем доставил немало беспокойства своим друзьям, и вернулся лишь через несколько дней, потратив все свои деньги, а именно шестьсот франков, в Сохо и Ист-Энде. Это подтверждает его следующее письмо Филомене от 2 декабря 1893 года: «Впрочем, я все уладил таким образом, что разные мелкие неприятности, вроде давешних, впредь не возникнут, а я, по получении шестисот франков, больше не окажусь через два дня без су в кармане».

Очевидно, это были отнюдь не мелкие неприятности, а сильное потрясение, иначе Верлен бы так не терзался, с трепетом ожидая и страшась письма Эстер.

Именно тогда он начинает «сепаратные переговоры» с Эжени, которой пишет осторожное письмо, давая понять, что ветер переменился. Неверная Филомена будет сурово наказана за свое предательство.

Укрепив таким образом тылы, «несчастный обманутый» мог теперь безо всякого риска уверять Филомену в том, что любит ее больше жизни. Чтобы позабавить «суженую», Верлен вложил в следующее письмо рисунок: он на коленях вымаливает прощение у своей красавицы, восседающей в кресле и вопрошающей:

— Так все это вранье — правда?

Между тем наступил день, на который была назначена лекция в Манчестере, — 1 декабря 1893 года. Верлен уже собирался уезжать, когда ему вручили долгожданное письмо Эстер. Разумеется, в ответ на обвинения она отпиралась и возражала, но скорее сдержанно:

— Да нет же, я тебе не изменяю.

Вялое возмущение, больше похожее на признание вины.

Туманный, мглистый Манчестер был созвучен настроению поэта. Молодому пастору Теодору Лондону было поручено принять Верлена. В кармане пастора лежало письмо Артура Саймонса с описанием внешности поэта. «Старый господин, сильно хромающий на левую ногу, с огромными глазами, в черной фетровой шляпе, старом длинном пальто и выцветшем пестром галстуке»[698].

Вместе с пастором Верлена встречал профессор из Женевы Эмиль Балли. Они усадили поэта в фиакр. Кучер взгромоздился позади седока, и экипаж покатил по дороге в Салфорд, пригород Манчестера. Там, в доме 23 по Вест Хай-стрит супруга пастора и его младшие брат и сестра встретили поэта со всей теплотой, на которую были способны их юные сердца, но Верлен, как только ему указали его комнату в нижнем этаже, заперся там и стал писать ответ Филомене:

— О, не изменяй мне! Не будь жестокой. Поверь, в эти дни я был сам не свой. На какое-то время я… сам не знаю, что на меня нашло!

Лекция состоялась в учебном заведении, открытом при одном из храмов, в слабо освещенном зале. Зрителей было человек пятьдесят, все они плохо понимали французский. Не пришел ни один журналист. Верлен прочел лекцию на свою извечную тему, упомянув также о Шекспире и Расине в ответ на «спич» Балли. Зрители сочли своим долгом поаплодировать этой нудной речи, после которой был устроен скромный прием в доме священника. На приеме некоторые студенты и даже студентки подходили к Верлену и горячо пожимали ему руку. В целом, итог выступления был таков: максимум усталости, полууспех и минимум угощения.

Разумеется. Верлен не стал задерживаться в Манчестере и не горел желанием взглянуть еще раз на знаменитую картину Фантен-Латура «Угол стола», выставленную в городской галерее[699]. В самом деле, не стоило себя утруждать ради этих допотопных парнасцев!

В Лондоне несчастному поэту снова не дают покоя сердечные переживания. «Все будет хорошо, если ты сейчас так же откровенна, как и я», — пишет Верлен Филомене, получив от нее еще одно письмо, в котором она уверяла его в своей искренности. Поразительно! Ведь именно сейчас Верлен ведет тайные переговоры с врагом Филомены Эжени, от которой требует лишь молчания, в противном случае, говорит он, все кончено[700].

Чем больше Верлен обо всем этом думал, тем больше убеждался, что был прав, решив пожертвовать Эстер, которая никогда его не любила. Говоря о любви, она всегда думала о деньгах. В ожидании его возвращения обманщица развлекалась с молодыми пройдохами и наверняка думала, как бы половчей его обобрать. Как он мог быть таким слепцом! И тогда Верлен написал длинное и злое письмо. «По всему видно, что у тебя есть любовник, что ты живешь с ним и что он издевается надо мной, а заодно и над тобой! Ведь в твоем возрасте ты сама должна платить любовнику, если ему двадцать девять!»

«Давай расстанемся, — написал он в заключение, — ведь мы уже никогда не сможем жить вместе».

На прощание он не отказывает себе в удовольствии в последний раз оскорбить Филомену: «Не ты ли без конца повторяла, что я для тебя лишь очередной клиент! Ну же, имей мужество сознаться, что живешь с этим Альфредом с улицы Гласьер!»

Противоречивость последних строк свидетельствует о том, что в момент их написания Верлена охватило сильнейшее волнение. Он пишет: «Если мы все же должны жить вместе, давай поженимся» и т. д.

А Эжени тем временем получила награду за свои услуги.

«Тебя я тоже люблю, — писал ей Верлен. — Ты всегда была добра ко мне, и работа спорится у меня в руках, лишь когда ты рядом. Не говори мне больше о той, другой. Докажи, что ты лучше, и все будет хорошо».

Неизвестно, состоялась ли последняя лекция Верлена в Лондоне. Саймонс решил организовать ее в последний момент, и еще 26 ноября Верлен ничего не знал наверняка. По-видимому, этот план так и не удалось воплотить в жизнь.

Как бы то ни было, поездка, несмотря на «мелкие неприятности», оказалась весьма плодотворной. Верлен заработал 1375 франков, которые намеревался держать у Ванье, подальше от коготков двух своих бестий.

Верлену оставалось лишь сделать последние распоряжения перед дорогой. 4 декабря он назначил Эжени свидание на следующий день, то есть в среду, на Северном вокзале в семь часов вечера.

«Завтра мы встретимся и поужинаем в каком-нибудь уютном привокзальном ресторанчике, а потом пойдем баиньки». Перед ними открывалась новая жизнь:

«Мы будем счастливы, если сумеем вести себя благоразумно, надо только переехать в другой квартал».

В тот же день Верлен сообщил Эстер, что между ними все кончено:

«Прощай, так будет лучше!..»

Верлен не знал, доведется ли ему еще когда-нибудь побывать на улице Брока, и, не удержавшись от соблазна подшутить напоследок над Филоменой, сообщил ей о своем прибытии на Северный вокзал в четверг, в семь часов вечера. Казальса Верлен тоже на всякий случай оставил в неведении:

— Точно не знаю, когда вернусь в Париж.

Непринужденный тон письма говорит о том, что страдания позади: «Как всегда, все дело в Эстер (A bad name. I prefer Philom?ne[701]). He зря Отелло жил в Англии, я бы умер здесь от ревности, если бы не догадался порвать с этой middle aged woman[702], она своеобразная, аппетитная крошка, но я слишком ее любил». Зачем же тогда Верлен поручил Казальсу проследить за Филоменой и проверить, действительно ли она принимает у себя «этого молодчика»? «Постарайся все разузнать, — писал Верлен, — а как узнаешь, ничего от меня не скрывай».

Итак, последнее письмо, которому он придавал такое большое значение, написано. Перед тем как покинуть Лондон, поэт дает прощальное интервью корреспонденту газеты «Набросок»:

— Так кто же вы на самом деле?

Верлен сказал, что он вовсе не разбойник и не декадент, а поэт, который любит Шекспира, Теннисона и Браунинга, уважает Гюго и строгость размера.

— Как вам понравился Лондон?

— Снесено столько замечательных зданий! Если это будет продолжаться, в вашем городе останется лишь одна достопримечательность — туман!

Верлен покидает Англию со спокойной душой, впрочем, еще до отъезда из Франции он предполагал, что поездка будет удачной.

Если ему что-то и удалось, так это сменить любовницу. Англичане буквально очаровали Верлена: они были так добры, что пообещали щедро заплатить ему за статьи и стихотворения, которые он обязательно им перешлет.

Пока Верлен плыл из Дувра в Кале, погода стояла чудесная и море было гладкое, как зеркало.

При мысли о том, что ему предстоит снова увидеть «помешанную с улицы Сен-Жак», Верлен не испытывал ни радости, ни грусти. С таким же невозмутимым спокойствием он представлял, как дуреха Эстер будет ждать его завтра на вокзале, но так никого и не встретит.