Отрочество

Отрочество

Изменения в жизни нашей семьи, начавшиеся тотчас же после смерти отца, продолжали происходить еще много лет. Изменения внешние и внутренние. Их повлекла за собой, главным образом, ликвидация «Магазина А. В. Андреева», предпринятая матерью в те годы.

Затем, в те же годы, свершились события, очень важные для нас, детей: женился брат Вася, вышли замуж три сестры, одна за другой. Младшие братья поступили в частную гимназию Л. И. Поливанова, считавшуюся в то время лучшей в Москве.

Алешу и Мишу переселили сверху от меня в нижний этаж, где каждый из них жил в своей маленькой комнате рядом с братом Сережей и под его наблюдением. Сережа кончил тогда Первую классическую гимназию.

От нас ушла, к моему величайшему горю, моя любимая гувернантка Анна Петровна. Ее заменила при нас с сестрой Машей француженка Semain, добродушная старушка, которую я не обижала, но и не любила. Всякое чувство к какой бы то ни было гувернантке я считала изменой Анне Петровне.

Ко мне в комнату наверх переселили сестру Машу. Все годы, которые я провела с ней в одной комнате, были самыми бледными и скучными в моем отрочестве. Маша была старше меня на три года. Мы с ней были полные противоположности: она — белокурая, тихонькая, бледненькая, я — смуглая, сильная, озорная. Она не шалила, хорошо училась, любила математику больше всех предметов, чему я никогда не могла достаточно надивиться, тщательно готовила уроки, любила шить, вышивать, выучилась, по своей охоте, даже кроить. Я, верно, утомляла ее своей бурностью, а мне было с ней скучно, я ее дразнила, приставала к ней, вызывая ее на противоборство. А она только плакала и отходила, никогда на меня не жаловалась, не «фискалила», как это у нас называлось.

Я очень скучала по братьям, с которыми вместе росла до двенадцати лет, особенно по младшему Мише, моему любимцу. Я удивлялась и искренне недоумевала, как он спокойно выносил разлуку со мной. Я пользовалась всяким предлогом: принести ему нужную книгу, помочь ему приготовить урок, — чтобы побежать к нему вниз. Нам не позволяли зря передвигаться в доме с этажа на этаж. Он принимал помощь, которую я ему навязывала, без особенного удовольствия и неохотно отвечал на мои расспросы о гимназии, о его новых товарищах. Меня это ужасно огорчало. Я знала из его разговоров с Алешей, что первое время по его поступлении во второй класс товарищи его обижали, называли «девчонкой», смеялись над его курточкой, обшитой по желанию матери тесьмой. Когда я этим возмущалась, он спокойно возражал: «У нас так полагается обходиться с новичками; ты девочка и понять этого не можешь». — «Значит, у тебя есть тайны от меня?» — «Конечно, мужские тайны». — «Но я пишу лучше тебя, знаю латынь, как Алеша!» — «Может быть, но все же ты девочка».

Это было мое больное место. Я страстно хотела быть мальчиком. Я ненавидела девчонок, считала несчастьем, унижением быть женщиной. Я молилась о чуде, чтобы Бог, раз ему все возможно, как говорил наш батюшка, превратил меня в мальчика. Я старалась ни в чем от них не отставать. И на самом деле я была сильнее не только братьев, но и всех мальчиков, бывавших у нас в гостях. В драке я всех побеждала, лучше всех ходила на ходулях, гребла, выше всех качалась на качелях, скорее всех бегала, поднимала самые тяжелые гири. Но знакомые мальчики не особенно ценили во мне эти преимущества и не искали моего общества, предпочитая слабых девчонок, которые с ними не равнялись. Это меня очень удивляло.

Когда позже, лет в четырнадцать, я сформировалась и узнала от сестер о тайнах женского естества, пришла в совершенное отчаяние. Я долго безутешно плакала, мне казалось, что с таким несчастьем нельзя примириться. Болеть несколько дней в месяц, ни бегать, ни грести, ни ездить верхом. Всю жизнь, всю жизнь подвергаться этому позорищу. И почему от него избавлены мужчины? Счастливцы!

Я как раз в те дни читала «Илиаду» Гомера и должна была писать сочинение о ее героях. И не стала. Им легко, со злобой думала я, сражаться, побеждать, быть героями, им это ничего не стоит, они всегда здоровы, всегда сильны. А несчастные женщины! И я опять принималась неудержимо плакать. Я удивлялась сестрам; как они могут спокойно жить и быть веселы. Маша на мои расспросы сказала мне: «Ты вечно преувеличиваешь. Не плакать же о том, что у женщин рождаются дети, а не у мужчин. Так Бог устроил. Это закон природы, глупо страдать от того, чего нельзя изменить».

Конечно, это так. Но дети родятся не только у женщин, но и от их мужей. Девушка должна быть замужем, чтобы у нее родился ребенок. Это надо для того, конечно, чтобы у ребенка были отец и мать. Но как у отца с матерью появляется ребенок, это никому не известно. Это тайна. Это чудо, совершаемое Богом. А чудо все равно нельзя объяснить. Поэтому я никогда об этом не думала.

Лет до двадцати, и даже позже, я не знала, что такое половой акт. Слова «опыление», «размножение», «оплодотворение» я встречала в книгах по естествознанию. «Жеребая кобыла», «стельная корова» я слыхала на скотном дворе. «Самка», «самец», «кобель», «сука» у нас в семье считались неприличными словами, и их употребляли братья, только когда мы, дети, были одни. Видела я, как щенились собаки братьев, котились их кошки, но никогда не представляла себе, что такие животные процессы происходят и у людей. Человек для меня всегда, с самого раннего детства, стоял на особой высоте, совершенно отделенный от мира звериного. Слово «животное» у нас в семье было самой обидной бранью. Эпитет «животный» — самым оскорбительным осуждением человека. Когда какая-нибудь мать баловала своего ребенка в ущерб чужому, моя мать говорила презрительно — «животная привязанность». «Животный инстинкт», «животная красота» были у нас слова самые уничижительные.

Когда мне уже было за двадцать лет, я раз случайно заглянула в книгу, лежащую на ночном столике моей замужней сестры Анеты. Это оказалось акушерским руководством. Я только бегло перелистала его, в ужасе от того, какие картинки увидала там, и тут же захлопнула, как только в комнату вошла сестра. Мне казалось, что я сделала что-то дурное, что в этой книге для меня могла раскрыться тайна, которую нам, девушкам, нельзя знать. И я страшно удивилась, когда Анета — она была в ожидании своего первого ребенка — совершенно спокойно спросила: «Ты читала эту книгу?» Я вспыхнула и тотчас же соврала: «Нет, я только открыла». — «А ты почитай. Это научная книга. Я очень жалею, что раньше не читала ее, до моего замужества. Каждой девушке, по-моему, надо знать, что такое брак, зачатие ребенка». — «А я не хочу знать эти гадости и не буду читать таких книг, хотя они и научные», — сказала я с внезапной злобой, мне самой непонятной, и покраснела до слез.

Анета внимательно посмотрела на меня и ласково сказала: «Ну как знаешь, ты ведь пока замуж не собираешься? А когда будешь выходить, непременно прочти, ничего гадкого в этой книге нет. Я тебе серьезно советую».

Но в детстве в этих женских историях меня мучило главным образом то, что я не могу говорить о них с Мишей. С ним я привыкла делиться всем решительно. А это женская тайна… А может быть, у него есть своя тайна, мужская? Он намекал мне на нее при поступлении в гимназию.

Как много таинственного в жизни! Я узнала еще только одну ее тайну, а может быть, их много и мне предстоит узнавать еще и еще?..

Переселение мальчиков вниз вызвало всеобщую перетасовку детей по комнатам. Вася переселился из дома во флигель во дворе, где у него были свои три комнаты: спальня, кабинет и столовая. Завтракал и обедал с нами, чай пил у себя, ему ставили самовар отдельно. Прислуживал ему мальчик: убирал комнаты и приносил еду, когда были гости. А у него всегда были гости, его товарищи по университету. Они не только «дневали и ночевали», как говорила няня, но прямо живали у него, к неудовольствию нашей матери. «Что же, у них своего дома нет?» — говорила она с упреком Васе.

В двух освободившихся внизу комнатах Саша устроила себе спальню и кабинет, где прожила много лет, до смерти матери. «Литературное подземелье», как называл впоследствии Александр Иванович Урусов эти низенькие комнаты, сплошь уставленные книгами. Когда сестры, жившие рядом с Сашей, вышли замуж, в их комнатах разместились попросторнее братья. Все эти перемещения не коснулись нас с Машей, мы с ней прожили в наших прежних детских всю юность до замужества.

Рядом с нами в комнате — по уходе последней гувернантки — мать поселила нашу тетку, сводную сестру отца Александру Васильевну Шилову. Это была пожилая, полуграмотная, на редкость некрасивая женщина. Мать взяла ее к нам в дом, когда та овдовела, по просьбе ее покойного мужа; она была беспомощна и глупа и не сумела бы прожить одна и распорядиться большим состоянием, доставшимся ей после мужа. Чтобы тетка Шилова не вообразила себе, что мать наша берет ее к себе из корыстных целей, мать настояла, чтобы перед тем, как переехать к нам, тетка положила бы свой капитал в Государственный банк и на случай смерти сделала бы завещание в пользу своей сестры, многосемейной и бедной Елизаветы Васильевны Красильниковой. Часть процентов с капитала, на который жила тетка Шилова, она уделяла своей сестре тоже по настоянию матери. У нас она жила на всем готовом. За комнату, прислугу и свое содержание она платила матери определенную сумму; но помимо этого мать ничего не брала у нее и не позволяла ей делать ни ей, ни нам подарки. По теткиной просьбе было установлено, что в день нашего рождения и именин она нам, детям, дарила по рублю. И так она делала много лет, поздравляя нас, торжественно подносила нам желтую бумажку, вчетверо сложенную. При этом чувствовалось, как жаль ей было расставаться с этими деньгами. Я попыталась уже полувзрослой отдать ей назад ее рубль. Чтобы не обидеть ее, я придумала, поблагодарив учтиво за подарок, сказать: «Поставьте на этот рубль свечку за мое здоровье». Она с восторгом получила назад свой рубль и растроганно поцеловала меня. «Как умно придумала, ангел мой Катенька», — умилялась она. «Она сделала хорошее дельце, она поставит свечку в три копейки, остальное оставит себе», — смеялся Миша. «Она, вероятно, считает проценты, которые у нее будут с 97 копеек», — подхватила Маша.

Мы все знали, как она была скупа. Она дрожала над каждой копейкой и воображала, что все люди льстятся на ее деньги и что за деньги можно все и всех купить. Так она раз написала своими полуграмотными каракулями записку управляющему гостиницей «Дрезден», молодому красивому человеку, предлагая ему жениться на себе, и подробно сообщила ему, какой у нее капитал и в каких бумагах. Записку эту она передала ему лично. «А он что?» — со страхом спросила я старшую сестру, зная, какой Сергей Михайлович был гордый и резкий человек. «Он не стал с ней разговаривать, принес мамаше письмо и просил ее передать тетке Шиловой, что писем от нее не будет читать, а если она посмеет явиться к нему, ее спустят с лестницы, он уже отдал такое приказание швейцару». Об этом инциденте мы, дети, узнали много позже, и я задним числом пришла в ужас от того, как она унизилась в глазах Сергея Михайловича, «унизила свое женское достоинство», как сказала бы моя мать. Я представляла себе, какая страшная сцена была у тетки с матерью из-за этого. Это было как раз, верно, тогда, когда тетка, вызванная матерью вниз, вернулась оттуда заплаканная, дрожащая и слегла в постель на несколько дней.

Но тетка Шилова была необычайно упряма и не сразу сдалась. Вскоре после этого случая я как-то застала ее сидящей перед зеркалом и с самодовольной улыбкой себя рассматривающей. «Как она, такая безобразная, может смотреть на себя», — с отвращением подумала я. «Чему вы улыбаетесь?» — спросила я ее. «А вот твоя мамаша говорит, что мне не о замужестве надо думать, а о смерти. А я думаю, что мое время еще не упущено и что я еще выйду замуж». Я не могла скрыть своего изумления. «Да кто же на вас женится? Женятся на молодых!» — «Если я не такая уже молодая, зато у меня капитал есть. А денежки всем надобны. Отказываются от них только какие-нибудь ненормальные». («Это она о Сергее Михайловиче», — догадалась я.) Она несколько омрачилась, но продолжала смотреть на себя в зеркало. «Да, мне еще рано от света хорониться, мне тоже хочется пожить в свое удовольствие». — «Ну и живите в свое удовольствие на свои денежки. Зачем вам муж?» — «Ты этого еще не понимаешь, ангел мой, в муже вся сласть жизни», — сказала она, и все лицо ее распустилось в противную улыбку. «А вот муж ваш возьмет ваши денежки и бросит вас», — сказала я, чтобы сказать ей что-нибудь неприятное. «Как так бросит? Я не дура, денежек своих из рук не выпущу. Буду давать ему, ежели угождать мне будет, а не будет (у нее сделалось злое лицо) — по миру пущу». Я вскочила и убежала от нее — такой она показалась мне мерзкой. И несколько дней я с ней не могла говорить.

Нас, детей, больше всего возмущали ее важничание и чванливость с ее бедными родственниками, с бывшими у нее приживалками, которые теперь приходили к ней в гости. Мы никогда не видели, чтобы у нас в доме кого-нибудь презирали за бедность. И я не вытерпела раз и высказала ей, когда мы остались одни, свое возмущение на то, как она третировала одну свою бывшую приживалку, старую девицу — правда, очень неприятную, хитрую и льстивую. Но эта особа в моих глазах стояла очень высоко и заслуживала особенного уважения: она всегда ходила на богомолье и раз была в старом Иерусалиме, прикладывалась к Гробу Господню и рассказывала о всех чудесах, которые там видела. Говорила она об этом особенным голосом, взволнованным, и плакала. Тетка же, слушая ее, прерывала каждую минуту, делала ей какие-то бессмысленные замечания. К моему удивлению, тетка не обиделась на меня. Она приподнялась со своего места на диване, где всегда важно восседала, чмокнула меня прямо в открытый рот. «Ангел мой Катенька, добродушная такая», — сказала она и уж совсем неожиданно дала мне карамельку, что было не в ее привычках. «Это она тебя хотела подкупить», — сказала Маша, слышавшая наш разговор с теткой. «Как подкупить? Зачем?» — «Чтобы замазать тебе рот. Тебе не надо было принимать от нее карамельку. У тебя нет настоящей гордости». Я еще сосала карамельку, и мне было жаль, что я приняла ее и не сумела вовремя показать «настоящей гордости».

Мы с Машей должны были от себя проходить через ее комнату, поэтому мы являлись невольными свидетелями ее препровождения времени. Мы никогда не видали более праздного существования. Особенно это поражало в нашем доме, где все постоянно были заняты. Она всегда почти сидела сложа руки, устремив вдаль тусклый взгляд своих выпуклых глаз. Она сидела так часами в ожидании завтрака, чая, обеда, смотрела на часы, чтобы первой прийти в столовую. Там она ловила всех проходящих мимо нее, умоляя посидеть, побеседовать с ней. Меня она заманивала к себе «почитать журнальчики». Она получала на свое имя «Ниву»{35} и «Паломник». Их она давала читать только у себя в комнате. Я обожала «Ниву» и с нетерпением ждала новые номера; с восторгом рассматривала картинки и читала журналы от доски до доски. Иногда читала тетке вслух… В «Ниве» как раз печатались дивные романы Всев. Соловьева «Сергей Горбатов», «Последний вольтерьянец» и другие. Тетка плохо слушала, ей только важно было не оставаться одной, и она меня всегда задерживала, предлагая мне то черносливинку, то мятный пряник. Должна сознаться, что я редко проявляла «настоящую гордость» и отказывалась. Братья смеялись надо мной, называя теткиным любимчиком, и когда мне случалось нашалить или сделать что-нибудь предосудительное, они кричали гнусавым голосом, подражая тетке: «Это, наверное, андел-Катенька, добродушная такая».

Тетка прожила у нас до самой смерти. Умерла, когда я уже вышла замуж. У нее была нервная болезнь со страшными припадками каталептического характера. Мы, дети, очень боялись этих припадков. Я много раз видела, как она замирала в том положении, в котором ее заставал приступ: с поднятой в руке гребенкой, когда расчесывала волосы, с ложкой в руке, которую подносила ко рту. Она начинала трястись, холодела и падала, если ее вовремя не подхватывали. Ее поднимали и клали на постель, где она лежала неподвижно, как мертвая, пока не приходила в себя, никого и ничего не узнавала вокруг.

Она благоговела перед моей матерью, любила ее и боялась не меньше нас. Когда она ослушивалась матери, ее главная забота была, «как бы сестрица не узнала».

Ал. А. Андреева

Вспоминая ее в последние годы у нас, я с трудом представляла себе тетку такой, какой она была вначале своего вселения к нам, — так разительна была перемена, происшедшая с ней в нашем доме, под влиянием моей матери. Тетка придумывала себе постепенно какое-то подобие занятий; кроме того что она, как всегда, стригла купоны, пересчитывала деньги, записывала расходы, она теперь без конца переписывала поминания для церкви «О здравии» и «За упокой». В подражание матери вязала крючком салфеточки. Тон ее в обращении с родственниками, зависящими от нее, с прислугой совершенно изменился. Она перестала важничать и даже не так гнусавила. Она чаще ходила в церковь. Когда восседала на диване, клала перед собой книгу. Правда, она почти всегда засыпала над ней и не знала, что она читает. Она, очевидно, начала стыдиться своей праздности. И к нашей жизни с сестрой Машей проявляла больше внимания. И лицо ее, столь безобразное, стало менее глупым и противным. Или мы к нему привыкли? Нет, она стала другой, это все замечали.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Отрочество

Из книги Повесть моих дней автора Жаботинский Владимир

Отрочество В моей метрике значится: «Девятого дня месяца октября 1880 года родился сын у никопольского мещанина Евгения Жаботинского и его супруги Евы, которая нарекла его именем Владимир». Здесь три ошибки: отца звали Ионой, сыном Цеви, мать -Хавой, дочерью Меира, а родился


Отрочество

Из книги Паранджа страха автора Шарифф Самия

Отрочество Однажды вечером мать позвала меня и моих братьев в гостиную. Там мы узнали, что наш отец сделал состояние во Франции и теперь решил вернуться в Алжир, чтобы заняться другими, не менее выгодными проектами. Мои братья пришли в восторг от открывшихся перспектив


Детство и отрочество

Из книги Гемфри Деви автора Могилевский Борис

Детство и отрочество Английское графство Корнуэльс издавна славится горными богатствами. Огромные залежи меди, свинца и олова еще в XVII веке привлекли сюда толпу предприимчивых дельцов. С тех пор не одну тысячу тонн цветных металлов добыли жилистые руки корнуэльских


ОТРОЧЕСТВО

Из книги Любимец века. Гагарин автора Обухова Лидия Алексеевна

ОТРОЧЕСТВО Немцы ушли. Гагарины перебрались из землянки о избу.Утром Юра услышал протяжный звук, подумал, что идут немецкие машины, испугался и вдруг понял: мать поставила самовар! Он гудел поспевая.Изба была полупуста. Все вокруг носило следы заброшенности. Под старым


ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО

Из книги Бейкер-стрит на Петроградской автора Масленников Игорь Федорович

ДЕТСТВО И ОТРОЧЕСТВО Моя старшая сестра. — Это стучит твоё сердце. — У Меркурьевых на Чайковского, 33, и у Глеба Семёнова в Аничковом дворце. — Челябинская баранка и кулёк сахарного песку. — Я читаю Диккенса. — Яшку Кипринского переплюнуть трудно.…Лев Толстой писал, что


ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ

Из книги Михоэлс автора Гейзер Матвей Моисеевич

ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ С конца XIX века в Двинске существовал русский театр. Не только местные артисты, но и гастролеры выступали на его сцене. Именно здесь Михоэлс впервые увидел трагедию Шиллера «Мария Стюарт» с Горевой в главной роли и шекспировского «Гамлета» в исполнении


[Отрочество]

Из книги Воспоминания автора Авилова Лидия Алексеевна

[Отрочество] Отец Алексей Федорович Страхов умер, когда мне было 11 лет. Мать была на двадцать девять лет моложе его, ей было 36 лет. За те четырнадцать лет, что она была замужем, у нее было 12 человек детей[20], и она была в полном подчинении мужа и очень властной бабушки[21]. У нас в


ОТРОЧЕСТВО

Из книги Алексей Константинович Толстой автора Новиков Владимир Иванович

ОТРОЧЕСТВО Алексей Перовский всерьёз задумывался о будущем своего любимца. Вскоре, как ему казалось, представилась возможность поставить Алёшу на дорогу, ведущую к блестящей карьере при дворе. Странно, но этому способствовали связи, которые он завязал в литературных, а


Революционное отрочество

Из книги Моя жизнь и люди, которых я знал автора Чегодаев Андрей Дмитриевич

Революционное отрочество Жизнь в Саратове в первые годы революции (1918–1922). Работа А.Ч. в туберкулезном санатории Февральскую революцию я, можно сказать, увидел воочию из окна своей комнаты. Услышав крики на улице, я подошел к окну и увидел, что по противоположной стороне


Отрочество

Из книги Воспоминания автора Андреева-Бальмонт Екатерина Алексеевна

Отрочество Изменения в жизни нашей семьи, начавшиеся тотчас же после смерти отца, продолжали происходить еще много лет. Изменения внешние и внутренние. Их повлекла за собой, главным образом, ликвидация «Магазина А. В. Андреева», предпринятая матерью в те годы.Затем, в те


Детство и отрочество

Из книги Мерецков автора Великанов Николай Тимофеевич

Детство и отрочество Назарьево считалось захолустьем. Такими же захолустными были и соседние деревни, раскинувшиеся на почти безлесной равнине, — Хлопово, Алферьево, Комово, Черемошня. Люди в здешних местах всегда влачили жалкое существование. Хлеба на год часто не


Детство и отрочество

Из книги Чехов без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Детство и отрочество Михаил Михайлович Андреев-Туркин. По воспоминаниям родных и близких:В маленьком флигеле из земляного кирпича (самана), обмазанном глиной, состоящем из трех комнаток, площадью всего в двадцать три кв. метра, — 17 января 1860 года родился Антон Павлович


Детство и отрочество

Из книги Ахматова без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Детство и отрочество Анна Андреевна Ахматова:Я родилась в один год с Чарли Чаплином, «Крейцеровой сонатой» Толстого, Эйфелевой башней и, кажется, Элиотом. В это лето Париж праздновал столетие падения Бастилии — 1889. В ночь моего рождения справлялась и справляется древняя


Отрочество и юность

Из книги Великий де Голль. «Франция – это я!» автора Арзаканян Марина Цолаковна

Отрочество и юность В 1900 году Шарль поступает в иезуитский коллеж Непорочного зачатия. Он учится на классическом греко-латинском отделении и получает прекрасное гуманитарное образование.Разумеется, большое внимание в коллеже уделяется религиозным дисциплинам и


Детство и отрочество

Из книги Лермонтов без глянца автора Фокин Павел Евгеньевич

Детство и отрочество Михаил Юрьевич Лермонтов:Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать.Павел Александрович


3. Моё отрочество

Из книги Записки бывшего милиционера автора Скляров Эдуард Львович

3. Моё отрочество Считаю, что нет необходимости подробно рассказывать о самом городе Тбилиси, поскольку ему посвящено огромное количество литературных и прочих источников. У него драматичная и чрезвычайно насыщенная интересными событиями история. Это крупнейший