ВОСПОМИНАНИЯ ГЕНЕРАЛ-ФЕЛЬДМАРШАЛА ВИЛЬГЕЛЬМА КЕЙТЕЛЯ 1933—1938

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ВОСПОМИНАНИЯ ГЕНЕРАЛ-ФЕЛЬДМАРШАЛА ВИЛЬГЕЛЬМА КЕЙТЕЛЯ 1933—1938

Писшо защитнику д-ру Отто Нельте 8.9.[19]46г.

Я все-таки решил сначала рассмотреть период с 1933 до 1938 г., ибо он представляет предысторию моего служебного взлета и охватывает годы моей деятельности под началом Адольфа Гитлера. Полагаю, однако, что данные записки особенно актуальны в связи с крахом [нацистской Германии] и с моим низвержением в круг главных [немецких] военных преступников.

В последующем я намереваюсь дать описание событий 1919—1932 гг.79. Оно представляет собой беглый черновой набросок с не поддающимся здесь [в тюремных условиях] проверке текстом, а также не лишено литературных недостатков; у меня не было необходимого времени для доработки. Потребуется и ряд дополнений.

Важные дополнения содержатся в материалах моего защитника д-ра Нельте.

В. Кейтель

* * ?

Национал-социалистическую революцию (иначе говоря, переход власти 30 января 1933 г. из рук президента фон Гинден-бурга в руки рейхсканцлера Гитлера) я и жена пережили во время моего отпуска для поправки здоровья, который я проводил в Чехословакии в санатории д-ра Гура, расположенном в Высоких Татрах, около г. Патранска Полянка.

Поздней осенью 1932 г. во время охоты в Пипшце у меня произошло воспаление вены правой голени, вызванное ношением обмоток. Несколько недель я не обращал на это никакого внимания, но с каждым днем мне становилось все хуже, так как я по давней привычке все-таки отправлялся пешком в министерство рейхсвера через Тиргартен (весь путь длиной 35—40 минут). Однако на службе (я занимал тогда должность начальника организационного отдела сухопутных войск — Т2) мне приходилось полулежать с поднятой вверх ногой. Когда же дело зашло слишком далеко, пришлось обратиться к военному врачу министерства80. Тот, к моему ужасу, потребовал немедленного постельного режима и полнейшего покоя. На следующий день я доложил начальству о своем нездоровье и, отказавшись от госпитализации, остался дома. Целыми днями лежал в шезлонге в гостиной и принимал подчинешшх для доклада. <...>

После мучительной реабилитаций, которая в декабре затянулась из-за рецидива тромбофлебита, врач порекомендовал мне вместе с женой пройти дополнительный курс лечения в санатории в Татрах. Оплата проезда и пособие на лечение (по 200 марок каждому) помогли нам оплатить дорогое лечение в

санатории д-ра fypa, бывшего военного врача австрийской армии, с которым я крепко сдружился. <...>

Во время пребывания в санатории «Татра-Вестерхайм», а также по дороге домой злобой дня был приход к власти в Германии национал-социалистов во главе с Гитлером. Меня, как немца, просто атаковали вопросами со всех сторон. Я отвечал, что считаю Гитлера тем «барабанщиком»81, который своим ораторским искусством добился величайшего успеха среди простого народа и пробудил его к активным действиям. Но вот годен ли он на роль рейхсканцлера — это казалось мне весьма сомнительным. Ведь к тому времени мы уже привыкли к сменявшим друг друга правительствам82.

Кресло министра рейхсвера теперь занял Бломберг83, который внезапно был отозван из Женевы, где он, начиная с 1921 г., возглавлял германскую делегацию на переговорах по разоружению. Как начальнику отдела Т2, мне пришлось по службе дважды посетить его для доклада о разработке моим отделом организационных вопросов отстаивавшейся нами военной реформы (ликвидация насчитывавшего [согласно ограничению Версальским договором. — Прим, пер.] 100 тыс. человек рейхсвера с 12-летним сроком действительной службы)84. Отдел

Т2 представлял собой как бы виутригерманский орган по военным вопросам в составе нашей делегации в Женеве.

Темой повседневных переговоров в министерстве рейхсвера служила попытка начальника руководства сухопутных войск генерала фон Гаммерштейна85 не допустить назначения Бломберга на пост министра. Будучи тогда еще его вышестоящим начальником, Гаммерштейн перехватил Бломберга на вокзале (когда тот ранним утром 30 января 1933 г. прибыл в Берлин, чтобы отправиться к Гинденбургу и получить назначение на пост министра в коалиционном правительстве Пилера. — Прим. пер.) и приказал тому как своему подчиненному немедленно отправиться не к президенту, а к нему лично в министерство.

Бломберг выполнить приказ Гаммерштейна отказался: ведь он вызван не к нему, а к фельдмаршалу фон Пщценбургу! Тогда Гаммерштейн сам направился к Гинденбургу с целью заявить ему, что считает Бломберга неподходящим для поста министра. Фельдмаршал резко поставил Гаммерштейна на место, бросив реплику: дело генерала — не политикой заниматься, а надлежаще исполнять свои прямые обязанности! Гинденбургу не очень-то понравились маневры осенью 1932 г.86.

Выбор, сделанный Бломбергом, был предопределен фон Рейхенау87 — начальником штаба его родного военного округа, а также сыном президента генералом Оскаром фон Гинденбур-гом88, который постоянно состоял при отце в должности своего рода начальника военной канцелярии.

Несмотря на расхождения между Бломбергом и Гаммер-штейном, последний еще целый год, до весны [19]34 г., оставался начальником управления сухопутных войск. Сам же Гитлер тогда на армию никакого влияния не оказывал89.

Однако отставка Гаммерштейна отвечала желанию Гитлера, поскольку генерал до [19]33 г. открыто и резко, причем довольно часто, выступал против национал-социалистов, действуя в духе двух своих афоризмов, которые я лично слышал от него. Первый: «Vox populi — vox Rindvieh!»90, а второй: «Что значит вера? Ей место в церкви!»

Гаммерштейн, став генерал-полковником в отставке с правом ношения мундира офицера генерального штаба, прежде всего целиком и полностью устранился ото всех военных дел: ходил на охоту и рыбалку вместе со своими друзьями — силезскими магнатами.

Его преемником Бломберг и Гитлер желали видеть генерала фон Рейхенау: он был известен как национал-социалист, вхож в имперскую канцелярию как по служебным, так и личным делам, считаясь там своим человеком. Это вызывало неудовольствие тогдашнего майора Хоссбаха, 1-го военного адъютанта Вгглера, сохранившего при этом и должность начальника группы Р1 в управлении кадров сухопутных войск (генералы и старшие офицеры); таким образом, он оставался в подчинении начальника генштаба.

По своей должности начальника организационного отдела (Т2) я два или три раза до осени [19]33 г. был допущен к военному министру Бломбергу, но только один раз имел с ним беседу наедине. Это произошло после того, как я впервые с 30.1.[19]33 г.91 председательствовал на заседании Комитета имперской обороны. Бломберг дал мне указание хранить в строжайшей тайне все эти вопросы, опасаясь за судьбу наших переговоров на конференции по разоружению92.

Последний раз перед моим переводом в войска я вместе с Гаммерштейном посетил Бломберга для доклада о плане «обновления деятельности окружных командований» на территории рейха. Я предложил, чтобы эти командования занимались тремя вопросами: 1) мобилизация, 2) военная служба, 3) трудовая повинность (как подготовительная ступень к военной службе) под началом офицеров «черного рейхсвера»93. После долгих колебаний Бломберг все-таки решил попробовать добиться согласия Гитлера. Гаммерштсйн всячески поддерживал меня.

Вместе с тем это стало моей «лебединой песней». Я попросил направить меня на командную должность в пехоту (в Потсдам), и через месяц (1.10.[19]33 г.) это произошло. Что же касается моего предложения, то оно вошло в силу только с 1.10.[19]33 г., после того как мой преемник отказался от включения Имперской трудовой службы в состав военных округов.

Летом 1933 г., учитывая мое предстоящее в будущем фронтовое использование, я провел три месяца на учебных стрельбах 5-го артиллерийского полка в Графсвёре, состоя непосред-ствешю при командире этого полка.

Осенние учения я, по традиции, как уже бывало дважды, провел в штабе командующего 2-й группой в Касселе генерала пехоты Райнхарда (последнего военного министра бывшей прусской армии в 1918 г., являвшегося брауншвейгским полковником и одновременно комиссаром по демобилизации). Меня связывала с ним дружба еще с 1917 г., когда во время одного крупного оборонительного сражения во Франции он командовал моей армией. Бломберг тоже был 1а [начальником оперативного отдела штаба], а сам я в качестве преемника Бломберга являлся офицером 19-й резервной дивизии. На этих маневрах я очень многому научился у Райнхарда; его преждевременная смерть явилась большой потерей для армии, хотя в [19]18— [19] 19 гг. его считали проводником социал-демократических тенденций. Таковым он, разумеется, никогда не был.

1.10.[19]33 г. я вступил в должность командующего территориальными войсками Потсдамского округа. Таким образом, я стал начальником гарнизона Потсдама, в который тогда входили 9-й пехотный полк (командир — будущий фельдмаршал Буш94, 4-й кавалерийский полк, дивизион 3-го артполка и некоторые другие части. Тогда, в Потсдаме, я весьма многому научился у полковника Буша, который считался лучшим командиром полка во всей армии.

Для приобретения собственного опыта я не раз руководил маневрами, ибо в части Потсдамского гарнизона нередко наведывалось начальство из министерства — уж очень оно любило его инспектировать! Я был счастлив, что наконец-то выбрался из-за письменного стола и снова нахожусь в войсках...

* * *

В мае [19] 34 г. от апоплексического удара скончался [в возрасте 80 лет] мой отец.

В Потсдаме в предназначенной мне служебной квартире до самой весны 1934 г. все еще проживал мой предшественник генерал-майор барон фон Вейхс95. Поэтому мы с женой остались в Берлине и занимали в доме №16 по Альт-Моабит бывшую казенную квартиру командира гвардейского корпуса. Я ежедневно ездил на городской электричке в Потсдам и уже через три четверти часа оказывался в своем служебном кабинете, который находился в принадлежавшем ранее 9-му гвардейскому пехотному полку здании неподалеку от старинной гарнизонной церкви. Весной 1934 г. мне дали понять, что я должен сформировать в Потсдаме новую дивизию.

<...> Мое первое служебное выступление перед общественностью состоялось по случаю национального праздника 1 Мая на спортивном стадионе Потсдама, где партия, государство и вооруженные силы собрались, чтобы выслушать транслировавшуюся через мощные громкоговорители из Берлина, с летного поля аэродрома Темпельгоф, речь фюрера. Было так жарко, что роте почетного караула 9-го полка пришлось снять каски, так как солдатам становилось дурно, — весьма неприятная, а потому и незабываемая картина.

В начале мая состоялась поездка фюрера в Бад-Наухайм на военную игру Большого генерального штаба. Она впервые проходила под руководством нового командующего сухопутными войсками генерал-полковника барона фон Фрича, который 1.4. [19]34 г. сменил на этом посту фон Гаммерштейна96.

Хочу только добавить, что Бломберг пытался поддерживать перед президентом кандидатуру Рейхенау на этот пост, даже грозя в случае отказа своей отставкой. Но старый Пщденбург отверг обоих и назначил Фрича, даже не обратив внимания на усилия Гитлера. Таким образом, первая попытка отдать сухопутные войска в руки «национал-социалистического генерала» сорвалась. Когда я немедленно нанес визит Фричу, чтобы поздравить его, он сказал мне, что я — первый, кто явился к нему с поздравлением, и его радует наша старая дружба.

По пути на крупную встречу командного состава в Бад-Наухайме я хотел посетить отца и побыть дома дня два-три. Я нашел, что отец выглядит лучше и бодрее, чем раньше: он даже мог, хотя и с трудом, читать газеты. Отец много говорил со мной на прогулках о своих планах улучшения имения. На второй день я уехал несколько успокоенный и полный прекрасных воспоминаний о Бад-Наухайме и прибыл к месту назначения экспрессом вместе с другими берлинскими участниками.

На следующий день вечером меня срочно позвали к телефону. Звонил д-р Дурлах, только что приехавший из Хёльмшеро-де. Он сообщил, что отец находится при смерти из-за тяжелого инсульта, и просил меня срочно приехать. Я выехал туда самым ранним утренним поездом и прибыл в Хёльмшеродс в полдень 8 мая. Состояние отца было безнадежно... <...>

Теперь вновь вернемся к Потсдаму и 1934 году.

Мои служебные обязанности командующего территориальными войсками правительственного округа Потсдам, естественно, сводили меня с сельскими кругами, с тайно возникавшими местными органами командования и многими гражданскими учреждениями. Мы располагали в этом районе и тайными складами оружия, сохраненного «черным рейхсвером». В самом Потсдаме я поддерживал в порядке конюшни полка бывшего гвардейского корпуса, а также имел и тайные оружейные мастерские, которые ремонтировали старые винтовки и собирали новые из прежних запасов.

Группа СА Берлин-Бранденбург, возглавляемая обер-груп-пенфюрером СА Эрнстом97 (бывшим учеником официанта, служившим во время Первой мировой войны, будучи 16-летним добровольцем, в качестве велосипедиста и посыльного), развивала бросающуюся в глаза деятельность в своем территориальном районе и стремилась повсюду устанавливать контакты с рейхсверовскими органами. Эрнст несколько раз побывал у меня, но я еще не догадывался о том, что скрывалось за этим. Летом [19]34 г. он повернул разговор на секретные склады оружия в моем округе, считая, что они недостаточно хорошо охраняются, и пожелал взять их охрану на себя. Я поблагодарил его, но отказался, однако сразу же перевел некоторые из них в другие места, боясь, как бы он не добрался до них.

Офицер моего штаба фон Ринтелен98 да и я сам чувствовали: здесь дело нечисто! Мы питали недоверие как к самой местной группе СА, так и к ее сомнительной дружбе с нами. Ринтелен прошел хорошую подготовку в качестве офицера абвера под началом полковника Николаи99. Я предоставил ему полную свободу действий для использования его искусства в «обществе», а сам предпочел наблюдать из-за кулис. Он для вида согласился с определенными предложениями людей Эрнста, после того как мы приняли необходимые меры д ля охраны наших тайных оружейных складов. Болтливость людей Эрнста помогла раскрыть некоторые их тайны. Не имея никакого представления о планах Рема, мы все же знали, что на конец июня СА для какой-то акции в Берлине потребуется оружие и его можно будет получить с тайных оружейных складов вооруженных сил.

Сначала Эрнст все ходил вокруг да около, а потом опять завел речь о складах оружия, убеждая меня доверить их охрану СА в тех населенных пунктах, где нет войск; у него, мол, есть сведения, что эти склады известны коммунистам, и он боится, что они захватят их. Я сделал вид, будто согласен, назвал ему три небольших склада в сельских населенных пунктах, которые я уже передислоцировал. Практическое решение этого вопроса должен был разработать мой начальник штаба и сообщить Эрнсту. Обергруппснфюрер СА попрощался со мной, сообщив, что в конце месяца отправится на пароходе в свадебную поездку за границу, и назвал фамилию своего заместителя.

Майор Ринтелен в тот же день выехал в Берлин к Рейхенау, чтобы сообщить тому имеющиеся у нас данные о плане путча. Ведь примечательный визит Эрнста еще сильнее подтвердил наши подозрения. Ринтелена принял сам Бломберг, которому это дело показалось весьма серьезным. Позже министр рассказывал мне, что в тот же день он проинформировал Гитлера. Тот ответил: сегодня он будет говорить с Рёмом — тот последнее время всячески избегает его из-за очень резкой критики за свои идеи создания «народной милиции» вместо вермахта.

Однако 30 июня [1934 г.] никакого путча не произошло. Только и всего, что Гитлер выехал из Годесберга, где до него дошли сведения о том, что Рём собрал своих сообщников в баварском курортном городке Бад-Висзее. А потому Гитлер срочно вылетел в Мюнхен. Приземлившись в баварской столице на рассвете,

Гитлер незамедлительно выехал в Бад-Висзее. Там он лично уничтожил гнездо заговорщиков. Тем самым план Рёма был сорван еще до того, как начал осуществляться. Рём даже не успел отдать приказа: до этого дело не дошло. Согласно изъятым документам Рёма (Гитлер сразу же довел их до сведения Бломберга), путч был направлен именно против армии, т.е. против бывшего рейхсвера и его офицерского корпуса. Рём считал, что якобы не сделанный Гитлером революционный шаг теперь должен быть наверстан. Гитлеру надлежало остаться рейхсканцлером, Бломберг и Фрич подлежали отстранению, а пост одного из них Рём собирался занять сам100.

План Рёма был известен фон Шлейхеру. Ведь Рём намеревался заменить ограниченную Версальским диктатом армию многочисленной народной милицией по швейцарскому образцу. Он хотел превратить СА с их революционным и аптирейхс-веровским командным корпусом (по большей части из бывших отставных и озлобленных офицеров сухопутных войск101) в народное войско милиционного типа. В этом Рём никогда не шел вместе с рейхсвером, а действовал только против него, стремясь уничтожить армию. Рём знал, что Гитлер эту идею неизменно отвергал, но хотел вынудить фюрера сделать это, поставив его перед лицом свершившихся фактов. Шлейхер тоже был замешан в этой игре: он был и остался той кошкой, которая никак не могла выпустить из своих когтей политическую мышь. Поэтому гестапо намеревалось арестовать фон Шлейхера так же, как и генерала фон Бредова102, которого он направил в Париж для передачи французскому правительству предложения Рема. Оказали ли они оба вооруженное сопротивление при их убийстве, мне лично неизвестно, но в это я сегодня не верю103.

Персональный список расстрелянных во время «путча Рема» хранился в личном сейфе Бломберга. В нем были фамилии 78 человек. Заслуживает сожаления, что свидетели на Нюрнбергском процессе (в том числе и Юттнер104) умолчали об истинной цели Рема или же не сказали о ней достаточно четко. В акции Рема участвовали или были посвящены в нее только самые высшие фюреры СА. Рядовые же штурмовики и даже старшие чины вплоть до штандартенфюрера (что соответствовало общевойсковому полковнику. — Прим, пер.) не имели о том никакого представления; более того, предполагалось, что об этом они так никогда и не узнают.

Но до сих пор остается верным именно то, что высказал фон Бломберг в своей благодарственной телеграмме105 Гитлеру: решительное вмешательство фюрера в Висзсе и его крутые меры позволили загасить огонь прежде, чем он разгорелся и превратился в настоящий пожар, в пламени которого сгорело бы в сотни раз больше жертв. Почему виновные не были преданы военному суду, а были просто расстреляны, остается неизвестным106.

* * *

После смерти отца у меня возникли всякие житейские трудности, которые косвенно отразились и на моих служебных делах. Еще находясь в Хёльмшероде, я получил личное письмо от генерал-полковника Фрича, в котором он выражал мне соболезнование. Вернувшись в Берлин, я явился к нему, чтобы поблагодарить, а одновременно и поставить вопрос о моей отставке. Он настойчиво призывал меня не делать поспешных шагов... Но меня всем сердцем тянуло в Хёльмшероде, и я не знал, как лучше поступить.

В июле [19]34 г. меня вдруг вызвали в министерство для обсуждения плана передислокации ряда частей и соединений. Согласно этому плану, 31-я кавалерийская дивизия рейхсвера подлежала переводу из Потсдама во Франкфурт-на-Одере, а мне предстояло формировать в Л иглице 12-ю дивизию.

Мое решение уйти в отставку было твердым, и потому

1.10.1934 г. я подал рапорт. Затем я был вызвал по этому вопросу к начальнику управления кадров генералу Шведлеру107. По поручению главнокомандующего сухопутными войсками генерала фон Фрича он предложил мне на выбор другую дивизию: в Ганновере, Бремене или Мюнстере (Вестфалия). От Ганноверая наотрез отказался (моя жена не переносила местного климата) и попросил время подумать. В конце концов я сделал выбор в пользу Бремена. Когда я сообщил об этом Шведлеру, тот остался недоволен: сам он уже решил по-другому. Но я настаивал на Бремене и категорически заявил: если меня не направят туда, немедленно ухожу в отставку. Тогда мне приказали явиться к Фричу, и он после некоторых колебаний все-таки согласился на Бремен, а я свой рапорт об отставке забрал назад. Так решилась моя судьба.

Летом [19]34 г. я был сильно занят подготовкой к формированию 1-й дивизии в Потсдаме и часто ездил оттуда в Берлин. <...> При моем расставании с Потсдамом (я думал тогда, что покидаю его и Берлин навсегда) много времени отнимали у меня ежедневные прощальные визиты, главным образом представительского характера. Ведь я был постоянно вхож к принцу Оскару Прусскому108 и был хорошо знаком с его любезной супругой. С кронпринцем Вильгельмом109 я встречался только дважды: докладывая о моем прибытии к месту службы и при прощальном визите. Вращаться в кругах элитного гвардейского полка мне всегда было трудно.

Переезд в Бремен состоялся уже в первых числах октября. <...> Разница между Потсдамом и Бременем была огромна. В Потсдаме царила среда старых, консервативных, обедневших офицерских семей, а здесь задавали тон поездившие по белу свету весьма богатые коммерсанты, ведшие заморскую торговлю, и надменно-горделивые выходцы из старинных патрицианских родов, а противоречия и параллели проявлялись с поразительной остротой. <...>

Моим начальником в Бремене был командующий местным военным округом генерал фон Клюге110, мой многолетний сослуживец по 46-му артиллерийскому полку. Он был человек весьма образованный. До начала октября [19]34 г. командовал старой 6-й дивизией, а значит, как и я, был здесь новичком. Он навестил меня в Бремене и позавтракал у нас. В результате моя жена констатировала: он совсем не изменился со своей лейтенантской поры, а остался таким же воображалой, таким же претенциозным и заносчивым — словом, типичный кадет! <...>

В середине марта [19]35 г. под моим руководством прошло первое публичное мероприятие по случаю вновь обретенной Германией свободы вооружения111, чем мы были совершенно обескуражены. Устроителем митинга явились вооруженные силы, но на нем присутствовали представители партии и государства. <...> Я приказал провести «полевое богослужение» и, как было предписано, дал произнести проповеди обоим духовным пастырям [протестантской и католической конфессий], а затем зачитал прокламацию и провозгласил «Зит хайль!»112, в честь фюрера и Верховного главнокомандующего вермахтом. Это было, пожалуй, первое массовое мероприятие в войсках с участием партии и с богослужением. Впоследствии этот ритуал приказом военного министра был изменен и использовался также при принятии рекрутами присяги (причем религиозную часть следовало четко отделять от государственного акта, а участие в богослужении объявлялось добровольным).

Восстановление всеобщей воинской повинности открыло путь к окончательному созданию вооружешшх сил — сначала увеличением числа сухопутных дивизий более чем в три раза (с 7 до 24), а с [19]36 г. их должно было стать уже 36.

В тот же день я переименовал свою дивизию в 22-ю, хотя под моим командованием фактически находились всего один артиллерийский дивизион и шесть пехотных батальонов. Затем последовали большая организационная работа, совершенствование полевых позиций, изменение методов обучения личного состава с целью ликвидации прежних недостатков, возникших из-за нехватки вооружения и дефицита унтер-офицерского состава. <...>

В моих батальонах царили тот же дух и те же методы обучения и командования, что и во всех сухопутных войсках в целом. Генерал фон Клюге при инспектировании в последний день сказал мне: «Теперь вы из трех командиров полков имеете одного хорошего, одного посредствешюго и одного никуда не годного, но тем не менее ваши батальоны на высоте и совершегаю одинаковы по своей боевой подготовке, — и спросил: — Как вам удалось добиться всего этого?» Я объяснил ему свой метод.

Поздней осенью мне пришлось подумать и о новом замещении должностей, а потому я возобновил контакт с начальником управления кадров генералом Шведлером. <...> Из одной беседы с ним мне стало ясно: меня, видимо, собираются с начала октября [19]35 г. использовать в самом министерстве, однако есть сильные конкуренты.

Поразмыслив, я понял, что меня, очевидно, хочет взять к себе сам Бломберг. Я чувствовал себя прямо-таки несчастным оттого, что моему пребыванию в должности командира дивизии, с которой я уже вполне освоился, суждено так быстро закончиться, и уже опять стал подумывать: а не подать ли мне в отставку, вручив Швеллеру рапорт. Жена была то за, то против, потому что совместное с моей матерью хозяйничанье в Хёльмшероде ввиду сложившихся между ними взаимоотношений было для нее неприемлемым. <...> Нс оставалось ничего иного, как ждать. Однако Бломбергтак ничего мне и не сказал... даже во время нашего совместного присутствия на спуске с бременских стапелей быстроходного лайнера «Шейзснау», предназначешюго для рейсов в Восточную Азию.

Это событие надолго запомнилось мне, ибо привело, хотя и ко времешюму, конфликту между Клюге и мною. Он тоже был приглашен на спуск судна на воду, но, однако, его не позвали, как Бломберга и меня, на праздничный завтрак в ратушу, который давался прежде всего в честь военного министра. Несмотря на все попытки исправить это недоразумение, Клюге был возмущен и разговаривал с Бломбсргом при мне довольно дерзко. Результатом явилось его полное упреков в мой адрес письмо, полученное мною. Клюге упрекал меня в тщеславном стремлении играть в Бремене первую скрипку и в неуважении к его должности. Я ответил ему, правда, не очень холодно, но все-таки отверг эти упреки как совершенно необоснованные: ведь приглашение на официальный завтрак и вообще в Бремен — вне моей компетенции. Инцидент этот был типичен для Клюге, отличавшегося болезненным самолюбием и вечно считавшего, что ему не оказывают достаточного почтения, — словом, опять же рецидив его поступков лейтенантских времен113.

В конце [1935 г.] Клюге сообщил мне о своем желании встретиться со мной в автомашине на дороге где-нибудь в нейтральном пункте: ему надо кое-что со мною обсудить. Я выехал на полигон Ордурф, мы встретились поблизости от него и поговорили тет-а-тет. Клюге вел себя весьма по-товарищески и постарался преодолеть отчуждение, возникшее между нами в результате его грубого письма. Затем он открыл мне истгапгую причину встречи: с 1 октября я становлюсь преемником фон Рейхснау на посту начальника управления вооруженных сил при Бломберге. Кандидатура моего конкурента фон Фитингофа114 была отклонена.

Я был этим потрясен и не скрывал того. Клюге заявил, что инициатором оказанного мне предпочтения был Фрич, а это означает большое доверие как с его стороны, так и Бломберга. Я попросил Клюге предпринять все возможное, дабы сообщить Фричу о моем желании оставаться и впредь командиром дивизии — это для меня большое счастье, а лезть в политику у меня желания нет. Он пообещал. На этом мы расстались. <...>

Период моего командования дивизией достойно завершился осенними учениями в Мюнстере. Они закончились большим парадом, который принимал сам фюрер, а Бломберг и Фрич побывали на полигоне Мюнстерлагер. <...>

Вечером в офицерском собрании состоялся торжественный ужин, на котором перед старшими офицерами выступил с речью фюрер. Она была посвящена войне Италии против Абиссинии [Эфиопии] п6.

Фюрер оправдывал Муссолини и нс хотел присоединяться к санкциям против Италии. Напротив, он желал Муссолини полного успеха. В своей речи он дал понять, что однажды мы будем в состоянии не допустить вмешательства других государств в осуществление наших справедливых требований115 116. Сегодня я знаю, что именно он имел в виду, но тогда его точка зрения — как единственного аутсайдера в Европе — поразила меня.

Через несколько дней после возвращения в Бремен пришла телеграмма от Бломберга: я должен сопровождать его на имперский съезд НСДААП117 в Нюрнберг, а потому мне следует срочно явиться в его штаб-квартиру в одном из нюрнбергских отелей.

Я тогда впервые присутствовал на съезде нацистской партии в Нюрнберге. Должен сказать, что он произвел на меня просто огромное впечатление: всевозможные парады, массовые митинги, факельные шествия НСДАП и ее формирований.

Но самым великолепным было чествование фюрера политическими лидерами: оно происходило темной ночью и сопровождалось феерическими световыми эффектами. <...>

По окончании съезда я с женой отправился в Берлин — нам надо было окончательно решить квартирный вопрос. Мы осмотрели несколько прекрасных вилл в [берлинских районах] Далем и Розенэкке, но Бломберг требовал такой квартиры, чтобы я мог явиться по вызову в министерство не позже чем через 15 минут пешего хода. Поэтому мы выбрали дом № 6 на Кильганштрассе. Это был вместительный дом на одну семью, с небольшим садом, в тихом переулке неподалеку от площади Ноллендорфплац. <...>

* * *

Передача мне дел Рейхенау как бывшим начальником управления вооруженных сил была просто комедией119. Он заявился в последних числах октября всего на несколько минут, да притом в тешшеном костюме, и очень спешил. Последним его служебным актом явилось соглашение с начальником штаба генерального уполномоченного по военному хозяйству Вольтатом120 о разделении дел между этим штабом и штабом военной экономики во главе с полковником Томасом121. Вот тогда-то я и познакомился с Вольтатом и его сферой деятельности.

шением знаменитых «Нюрнбергских законов об имперском гражданстве», которые означали диффамацию еврейских граждан Германии. Кейтель явно смещает хронологическую последовательность: съезд НСДАП состоялся до осенних учений.

119 Кейтель официально вступил в эту должность 1.10.1935 г.

120 Гельмут Вольтат, министериаль-директор (начальник главка министерства). Генеральным уполномоченным по военной экономике являлся имперский министр авиации, премьер-министр Пруссии и главнокомандующий воешю-воздушными силами рейха Герман Геринг.

121 Георг Томас (ум. в 1946 г.)— первоначально полковник генерального штаба, а иод конец — генерал-лейтенант, начальник управ- 118

Тогдашнее управление вооружешшх сил являлось детищем Рейхенау. Со времен Бломберга (1.2.[19]33 г.) оно было передано в ведение военного министерства, а до того министр рейхсвера имел в своем распоряжении только собственное политическое управление и адьютантуру.

При передаче мне этого управления я получил:

— одного адъютанта;

— секретаршу фройляйн Кэте Шиминг; регистратуру с начальником канцелярии; отдел обороны страны (L), начальник — полковник Йодль;

— отдел «Заграница», начальник — полковник Рёрихт119 120 абвер [разведка и контрразведка], начальник — контр-адмирал Канарис121;

— внугригерманский отдел, начальник — генерал Рейнике122;

— юридический отдел, начальник—министериаль-директор Розенберг;

— финансовый отдел, начальник — министериаль-директор Тишбайн;

— штаб военной экономики, начальник — полковник Томас.

Бломберг (не особенно-то избалованный Рейхенау) любил

сам давать указания начальникам отделов и вызывать их на доклад, а особенно часто — Томаса и Тишбайна. Я как начальник управления все туже натягивал вожжи по сравнению с моим предшественником. Во многом мой штаб все еще не являлся тем, к чему стремился Бломберг, — его оперативным органом как министра.

Созданию оперативного штаба вермахта прежде всего противились выступавшие против объединения трех видов вооруженных сил главнокомандующие каждого из них. Они никак нс хотели расставаться с их былой большой самостоятельностью по отношению к военному министру, который обрушивал на них теперь целый водопад неподготовленных решений и предложений. При 100-тысячной армии и небольшом военноморском флоте это было еще как-то терпимо, но никак не способствовало созданию новых вооруженных сил и формированию новой люфтваффе, тем более что авиация имела собственное министерство, а ее главнокомандующий [Геринг] сам был министром.

Бломберг вполне осознавал это зло и связанное с ним противостояние. Он хотел ликвидировать такое положение, но со стороны Рейхенау, который вообще перебивался из кулька в рогожку, никакой поддержки не получал. Это стоило и времени, и труда, а для настоящей работы Рейхенау никогда не оказывалось на месте; он, как сам говорил мне, боялся трудностей, возникавших в связи с намерением Бломберга.

Таким образом, мне пришлось энергично взяться за эту проблему; я присутствовал при всех докладах, высказывая свои возражения, и настаивал на всесторшшем анализе положения вместе с другими видами вооруженных сил.

Бломберг издал распоряжение о предварительном согласовании с ними спорных вопросов, но получить подписи соответствующих начальников, находившихся под контролем самого министра, было делом довольно затруднительным. Все это вызывало у участников большое раздражение, недовольство и даже враждебность, но в конце концов необходимость данных мер осознавалась всеми. <...>

Наибольшее и упорнейшее сопротивление оказывалось со стороны генерального штаба сухопутных войск. Осуществление его желаний означало бы в значительной мере отстранение люфтваффе и военно-морского флота от стратегического и оперативного руководства вооруженными силами в целом, а также во многом исключало бы вмешательство и самого Бломберга как министра в решение этих, а также военно-политических вопросов. По этой проблеме я написал (не обнаруженную в бумагах фельдмаршала. — В.Г.) памятную записку123.

Тот, кто, подобно Йодлю, пережил бурю возмущения со стороны генерального штаба сухопутных войск, когда в июне 1935 г. Бломберг издал первую, общую для всех видов вооруженных сил директиву о сосредоточении и развертывании войск на случай войны, а также тот, кто помнит о самом резком отрицательном отношении к совместным маневрам вермахта в январе 1936 г. и осенью 1937 г., знает, с каким сопротивлением пришлось бороться «министру сухопутных войск» [Бломбергу], как его называли, за роль «главнокомандующего всеми вооруженными силами».

Лично я вел эту борьбу по убеждению, а не ради тщеславия. Правда, я мог бы избежать многих неприятностей и проявлений враждебности, если бы не поддерживал законное притязание Бломберга на действительное, а не формальное высшее военное руководство вермахтом124.

Одним из типичных примеров невыносимых условий в военном секторе являлось создание инженерного корпуса люфтваффе. Необходимое распоряжение захотел дать на подпись министру авиации Герингу его статс-секретарь Мильх125. (Получив согласие военного министра через меня по телефону, он, однако, даже не счел нужным сообщить мне содержание этого распоряжения.) Я решительно отказался и категорически потребовал представить мне проект данного распоряжения. Оно было продиктовано совершенно неприемлемыми намерениями и привело бы к созданию аналогичного инженерного корпуса также для воешю-морского флота и сухопутных войск. <...> У меня произошло крупное столкновение с Мильхом, которое потом пришлось улаживать Бломбергу, но я вес же никакой дезорганизации нс допустил126.

Так обстояло дело и в других областях, причем каждая составная часть вермахта стремилась создать для себя привилегированные условия, что вело к полному разброду.

Мои личные отношения с Бломбергом хотя по форме и были дружествешЕыми, на самом деле являлись прохладными и личного характера не носили. Мы очень хорошо уживались друг с другом, у нас никогда не возникало никаких конфликтов или даже какого-либо взаимного недовольства. Тем не менее между нами отсутствовал тот личный контакт, который возник у нас еще в 1914 г. и в совместно проведенные военные годы (1914—1917) в 10-м резервном корпусе. Этот личный контакт сохранился и в Ганновере, а потом был так естествен в имперском военном министерстве в результате постоянного делового соприкосновения. После смерти жены Бломберга весной 1932 г. я постояшю наталкивался на его отчуждешюсть и замкнутость. Мало что изменила в этом и дружба наших дочерей. Доверенным человеком именно в личных делах Бломберга являлся его воешю-морской адъютант фон Фридебург127, который мог добиться от министра чего угодно. Фридебург был в 1937 г. заменен капитаном 3-го ранга фон Вангенхаймом — тем самым офицером, который после скандального второго брака фон Бломберга (о чем пойдет речь ниже) убедил его уехать из Германии и даже пытался вложить ему в руку пистолет. Именно я не допустил тогда самоубийства Бломберга. Думаю, Фридебург мог бы помешать этому второму браку. Мне же отношения Бломберга с его будущей новой женой были совершенно неизвестны до самого дня их официального бракосочетания, на котором в качестве свидетелей фигурировали лично Гитлер и Геринг. Меня на эту церемонию не пригласили; я даже никогда не был официальным гостем в доме новобрачных.

Мои отношения с главнокомандующим сухопутными войсками бароном фон Фричем, напротив, с самого начала и до самого конца оставались дружескими, откровшшыми и доверительными. Я ежедневно посещал его; порой это была просто непринужденная беседа, а поговорить о чем у нас всегда находилось. Нередко я бывал гостем барона в вечерние часы; мы без обиняков говорили обо всем за бокалом доброго вина. Фрич был старым холостяком и мало с кем общался. Я же охотно бывал у него. Даже если наши взгляды в чем-то и расходились, все равно наше общение проходило в товарищеском духе и никогда не принимало оскорбительного оттенка.

Нередко мне приходилось играть роль добросовестного посредника между Бломбергом и Фричем и улаживать напряженные ситуации или грозящие конфликты. Это было возможно потому, что я воздерживался от высказывания политических разногласий, которые, разумеется, имели место.

Бломберг отстаивал ту точку зрения, что вооруженные силы обязаны придерживаться национал-социалистического мировоззрения, служащего основой нового государства. Он считал, что как старая армия кайзеровской Германии, далекая от благоволения или ненависти к ней политических партий, зиждилась на монархическом принципе, так теперь и новая армия должна стоять на базе нацизма. Он видел в национал-социализме, в идее «фюрер-ства» своего рода выборную монархию вместо наследствсшюй.

Между тем Фрич «железно» держался за политически нейтральные вооруженные силы, ибо имешю такая позиция была присуща Второму рейху (созданному в 1871 г. после победы во Франко-прусской войне и просуществовавшему до Ноябрьской революции 1918 г. — Прим. пер.). Он хотел держать армию так же далеко от национал-социализма в качестве политической партии, как это имело место с рейхсвером по отношению к коммунистической идее. Иными словами, Фрич желал, чтобы армия стояла «вне политики» любого толка, ибо рассматривал национал-социализм как переходный период, в глубине души рассчитывая на реставрацию Гогенцоллернской монархии. Фрич оставался монархистом и верил в эволюционное развитие по английскому образцу. Роспуск прежних политических партий он приветствовал как огромное счастье и считал Гитлера выдающимся деятелем. Тот был ему гораздо желаннее в качестве рейхсканцлера, нежели главы государства. <...>

Противоположные воззрения Бломберга и Фрича гораздо резче проявлялись во внутриполитической области, в вопросах руководства вооруженными силами. Бломберг, по мнению Фрича, должен был являться министром, но именно «министром», а не главнокомандующим вермахта. По этому вопросу я написал специальную памятную записку [для своего защитника в Нюрнберге] д-ра Нельте128.

Тем не менее моим долгом было разделять взгляды Бломберга и отстаивать его законные права. Одно из двух: или он — Верховный главнокомандующий вооруженными силами (со всеми вытекающими отсюда правами), или же — только декоративная фигура, которой, по мнению армии, заказано осуществлять оперативно-стратегическое руководство ею и (не столь явно) — воешю-морским флотом.

Помочь осуществлению обоснованных притязаний Блом-берга на руководство вооружешгыми силами в целом было для меня вопросом принципа, а отнюдь не честолюбия или личной карьеры129. Я очень хорошо отдавал себе отчет в том, что у меня для роли, так сказать, начальника генерального штаба всех вооруженных сил рейха не хватает не только способностей, но и соответствующего образования130. Им был призван стать самый лучший профессионал из сухопутных войск, и таковой в случае необходимости всегда имелся под рукой131.

Время — лучший советник. Тогда мы о руководстве войной еще не думали, но моим долгом являлось в рамках имеющихся возможностей превратить ОКВ в орган оперативного руководства вермахтом и создать предпосылки для обретения такого инструмента. А для этого прежде всего было необходимо считаться с тем, что должен все-таки найтись такой человек, который призван осуществлять руководство во время войны.

Таким человеком, с моей точки зрения, являлся выходец из рядов ОХЛ еще со времен Первой мировой войны 1914—1918 гг. генерал Гейер132 — один из талантливейших умов в области оперативного искусства, какого я вообще знал. Он справедливо говорил: «Если структура руководящих военных органов не будет создана и признана в мирное время, во время войны сделать это не удастся». Я понял, насколько он был прав.

Как начальник Т1 Гейер, а также и я как начальник Т2 с [19]29 до [19]33 г. боролись за окончательное определение структуры высшего руководства вооруженных сил133. Но тогда этот вопрос так и остался нерешенным. Теперь я захотел его решить, ибо обнаруженное мною состояние дел в данном отношении было не только неудовлетворительным, но и нетерпимым, а для Бломбер-га — и невыносимым. Нечего и говорить, что мое стремление натолкнулось на бескомпромиссное сопротивление генерального штаба сухопутных войск, олицетворявшегося генералом Беком134. Поэтому между ним и мною неизбежно возник конфликт135.

Этот конфликт вышел на поверхность, когда в июне 1937 г. Йодль разработал первую директиву о сосредоточении войск и ведении войны, а тем самым документально зафиксировал, что в дальнейшем Верховный главнокомандующий вермахта будет давать основополагающие стратегические директивы всем трем составным частям вооружешшх сил, и это является его прерогативой. В результате глубокого возмущения генерального штаба сухопутных войск директива эта исчезла в бронированных сейфах организациошюго отдела и осталась без всякого внимания136. Таковы факты. Они показывают, какая силовая борьба велась тогда и за кулисами, и на самой воешю-политической сцене, в центре которой ввиду определенных обстоятельств оказался я. <...>

Поэтому вполне логично и естественно, что еще в [19]36 г. я, пусть и шаг за шагом, все же начал организовывать штаб Верховного главнокомандующего вооружешшми силами рейха первоначально в виде управления ими. Передо мной стояли следующие задачи:

а) заложить ядро оперативно-стратегического «руководящего штаба» для всего вермахта;

б) осуществить на высшем уровне координацию трех составных частей вооруженных сил.

Девизом служило: «Никакого сверхминистерства, никакой рахитичной надстройки!» Надо привлечь к этому делу первоклассных профессионалов, которым следует использовать уже имеющиеся специальные органы трех видов вооружешшх сил, а особенно обладающий соответствующим опытом аппарат главнокомандования сухопутных войск. Многократно внушавшиеся мне идеи центрального министерства для всего вермахта я отвергал точно так же, как и стремления армии и военноморского флота к созданию своих самостоятельных министерств. «Направлять», «координировать», «констатировать», а вовсе не подменять существующие в трех видах вооружешшх сил органы и отнюдь нс подчинять их себе — такова была моя цель.

Мой опыт подтверждал правильность такого решения. Все, что не требовало подобной унификации, надо и можно было оставить в компетенции составных частей вермахта. Уже по одному тому и для осуществления данного процесса они должны были сохранить свои специальные органы. Для этого я стремился укомплектовать подчиненные мне центральные инстанции наилучшими специалистами из всех составляющих вермахт видов вооруженных сил, которые могли обеспечить требующуюся надпартийность и отстаивание своих специфических интересов.

Первым новым «творением» явился центральный отдел по подбору персонала самого штаба, а также по обработке направляемых министру жалоб. Затем последовало создание абвера, задачи которого вполне закономерно расширялись в интересах всего вермахта. Отдел внутригерманских дел подразделялся на три подотдела:

а) внутриполитические вопросы (жалобы со стороны партий);

б) административные дела и вопросы;

в) служба обеспечения, забота об увольняемых в запас и отставку военнослужащих.

Из этого крупного отдела с его разнообразными функциями впоследствии образовалось управление общих дел ОКВ («малое военное министерство»).

Штаб военной экономики в 1937 г. пришлось расширить (это было связано с созданием инспекций по вооружению), и он превратился в управление военной экономики и вооружений.

Дальнейшие подробности интересны лишь постольку, поскольку постоянно приходилось резко противодействовать стремлению к саморасширению и включать в эту сферу все новые и новые области. Искушение делать это, как известно, всегда велико. <...>

* * *

Данный текст является ознакомительным фрагментом.